Александр Ратнер

Александр Ратнер

Четвёртое измерение № 1 (529) от 1 января 2021 г.

Подборка: Я из прошлого века…

* * *

 

Я из прошлого века, из его середины,

В нём спрессованы годы, будто в банке сардины.

 

Я из прошлого века, из годов повоенных –

Инвалидных, обидных, незавидных, забвенных.

 

Я из прошлого века, там, где соло трамвая,

Там, где гимн паровоза, там, где мама живая.

 

Я из прошлого века, в нём впервые, но гордо

И «люблю» я услышал, и «жидовская морда».

 

Я из прошлого века, но не весь – на две трети,

Знает это точнее Бог, но держит в секрете.

 

Я из прошлого века, я из этого века –

Я из двух веков сразу, словно Луций Сенека.

 

Это век мой последний, я – его подсудимый,

В нём уйду, не добравшись до его середины.

 

А пока что годами поистётртый, как джинсы,

Я вишу на подножке не трамвая, а жизни.

 

* * *

 

Не согласные с веками,

Мы под пенье соловья

Умираем дураками,

В жизни умными слывя.

 

Время горбит наши спины,

Укорачивает нас

И, как молнии, морщины

Вырезает возле глаз.

 

Ходит пятнами по коже,

Свой накладывая грим,

Вытворяя с нами то же,

Что мы сами с ним творим.

 

* * *

 

Если б мама была жива,

Я бы самым счастливым был,

Понимал, что она права,

Не перечил и не грубил.

 

Не расстраивал, а берёг

И напутствиям всем внимал,

Я хвалил бы её пирог

И порог её целовал.

 

Я бы Господа был готов

Умолять среди бела дня,

Чтоб Он отдал ей часть годов,

Предназначенных для меня.

 

Я не верю, что мамы нет,

Что её погасил недуг,

И целую её портрет

На надгробиии, а вокруг –

 

Столько клавиш чужих могил,

И от слёз проросла трава...

Я бы самым счастливым был,

Если б мама была жива.

 

Песнь о собаке

 

Пёс, немой собеседник

Уж который годок,

Разделил, как посредник,

Нас с тобой поводок.

Мой красавец и модник,

На себя, всё терпя,

Я надену намордник

Раньше, чем на тебя.

Мы смеёмся и плачем

Не при всех, а тайком,

Только ты – на собачьем,

Ну, а я – на людском.

Как степенно и гордо

Ты идёшь! И вдвойне

Многих лиц твоя морда

Предпочтительней мне.

Понимаю всё чаще

С лет своих высоты:

Если друг настоящий,

То молчит он, как ты.

Я зову тебя милым,

Мой стареющий зверь.

То, что было по силам,

Не под силу теперь.

Но кобель не сдаётся

Перед сукой-судьбой,

И любить остаётся

Нам друг друга с тобой...

 

* * *

 

Уже февраль снегами вырос

И взрослым стал не по годам.

Назло мужчинам страстный вирус

В постель укладывает дам.

 

Поют метели, засыпая

Следы невиданных зверей.

Поэты, в полночь засыпая,

Храпят ритмично, как хорей.

 

На клёне снежный френч притален,

Дуб с виду злей, чем Бонапарт.

Заплаты чёрные проталин

Лежат намёками на март.

 

Всё ниже высь. Мороз несносен.

Метель – зануда из зануд.

И белками верхушки сосен

Вот-вот жонглировать начнут.

 

* * *

 

Когда станут старыми дети,

И смерть их возьмёт на испуг,

Расставив украдкою сети,

Быть может, послышится вдруг,

 

Поднявшись не выше октавы,

Взойдя на незримый амвон,

Мой голос, глухой и картавый,

Записанный на диктофон.

 

Квартиру собою наполнит

И в резкой, как боль, тишине

Он стихотвореньем напомнит

Праправнукам всем обо мне.

 

Один ухмыльнётся лениво

Другому, чьи брови вразлёт,

А третий забытое чтиво

С заваленной полки возьмёт.

 

Согреет в руках на мгновенье

И будет, поэту под стать,

Вслух это же стихотворенье

Он, выключив запись, читать.

 

Из ада меня не забудет

Вернуть на минуту домой,

И голос праправнука будет

Глухим и картавым, как мой.

 

И смогут представить три брата,

Строкам прапрадавним дивясь,

Каким был прапрадед когда-то,

Со мною почувствуют связь.

 

И сил придадут в поединке

За спорное место в раю

Три бога моих, три кровинки,

Уткнувшихся в книгу мою.

 

* * *

 

Предпасхальные картины:

Тополь в птичьем парике,

Пятна солнца, пятна тины

Разметались по реке.

 

Камыша сухая грива,

Катер носом в берег врос,

В воду бросились с обрыва

Отражения берёз.

 

Дятел с дубом счёты сводит,

Ну, а солнце вдалеке

На луче по небу водит

Тучу, как на поводке.

 

Сказка о короле

 

В королевстве все устали

От того, кто у руля,

И восстали, и достали

Из колоды короля.

 

Молод он ещё годами

И не верит в этот сон.

Трон под ним протёрт задами

Исторических персон.

 

Стража – справа, стража – слева,

И сие принять изволь:

Даже дева – королева,

Если рядом с ней король.

 

Он башку от счастья чешет.

Слуги вьются вкруг него,

Шустрый шут шалит и тешит

Властелина своего.

 

Тот, исполненный всесилья,

Правит, словно во хмелю…

Втайне крылья камарилья

Подрезает королю.

 

За его спиной такое

Вытворяет, что держись.

Позабыл он о покое,

Ибо хуже стала жизнь.

 

Вслух король употребляет

Недозволенный глагол.

В государстве каждый знает,

Что король, по сути, гол.

 

Мысль его ночами гложет:

Может шут взойти на трон?

А шутом король стать может,

Если трон покинет он?

 

Говорят о нём нелестно.

Вопреки его словам,

Ослабело королевство

И уже трещит по швам.

 

Шито крыто, карта бита.

Тужит он, башку скребя…

Короля играет свита,

Шут играет сам себя.

 

* * *

 

Похоже, что течение иссякло –

Река стоит, от тины зелена.

Её чтоб сдвинуть, надо бы Геракла,

Но он сбежал в иные времена.

 

Над нею облаков струится стадо,

В ней плавно солнца плавится рубин.

О, как же с места сдвинуться ей надо,

Но не хватает силы у глубин.

 

Река стоит, как будто с миром связей

Нет у неё и перед ним долгов.

От юрких карасей и вёртких вязей

Щекотно ей в подмышках берегов.

 

Она ещё покажет свой характер

И сдвинется, и пустится в бега,

Как только русло ей раздвинет катер,

И волны расцелуют берега.

 

Река пойдёт, взыграет, не уймётся,

На перекатах становясь седой,

И на бегу от счастья захлебнётся

Ликующей в излучинах водой.

 

И временем речная быстротечность

Предстанет вновь – я ей простой прощу

И в чуткое теченье, точно в вечность,

Полусухие вёсла опущу.

 

* * *

 

М. Р.

 

Не исчезай из моего взгляда,

Из моего вдоха и моего касанья –

Без тебя жизнь станет страшнее ада

И яда, и Божьего наказанья.

 

Не исчезай из моих мыслей,

Из моих стихов и моих сновидений,

Даже если будем с тобою мы злей

Самого дьявола от заблуждений.

 

Не исчезай из широкой кровати

И узкого зеркала в нашей спальне,

Где, словно навытяжку, спишь ты, кстати,

Подобно циркулю в готовальне.

 

Не исчезай за нашим порогом

В молчанье, пугающем эхом бездну.

Не исчезай, прошу тебя Христом-Богом,

В противном случае – я сам исчезну...

 

* * *

 

Басе Фалькович

 

Услышав о тех, кто погиб на Донбассе,

Всегда вспоминаю о бабушке Басе,

Меня воспитавшей, с рожденья растившей,

От жизни уставшей и всё мне простившей,

И переживавшей великую муку

По где-то убитому, словно по внуку.

К примеру, убили солдата в Заире,

И ходит она, вся в слезах, по квартире,

Сочувствуя парню, лишь то о нём зная,

Что смерть принесла ему рана сквозная.

И где бы, и с кем бы беда ни случилась,

На идише Басенька Богу молилась,

Какому – не важно, тому, кто поможет.

И голову раненый где-то не сложит,

И кто-то из комы отчаянно выйдет,

И солнце ослепший от взрыва увидит –

Так Бася считала, и Бог её слышал,

Покуда однажды срок жизни не вышел.

И то, что в молитвах шептала обычно,

Теперь говорит она Господу лично.

 

* * *

 

Марине

 

Непросто быть женой еврея,

Способной дактиль от хорея

В мгновенье ока отличить.

А разве просто мужем русской

Быть и, живя с такой нагрузкой,

Ей позволять себя учить?

 

А если б два начала этих

Соединились в наших детях,

То в них безбожная борьба

Шла б иудейства с христианством,

Дивя нелепым постоянством.

Но не случилось – не судьба.

 

А я хочу признаться в том, что

Не обрусел с женою точно,

Скорее всё-таки она,

Еврейским пропитавшись духом,

Антисемитским оплеухам

Готова дать отпор сполна.

 

А я махровым русофобам

Готов грозить досрочным гробом...

Так и живём, давая вновь

Единства наций двух примеры.

Два сердца. Две души. Две веры.

Два разума. Одна любовь.

 

* * *

 

Екатерине

 

Я отца пережил давно

И к тому же на много лет,

Постарел, но скажу одно:

«Очень плохо, что папы нет».

 

Молодым он глаза смежил.

Может, каясь в своей вине,

Те года, что он не дожил,

Добавляет Всевышний мне.

 

И однажды, как я точь-в-точь,

Через Бог знает сколько лет

Постаревшая скажет дочь:

«Очень плохо, что папы нет».

 

Ну, а может быть, наугад

Мою книгу стихов раскрыв,

Десять строчек прочтёт подряд

И воскликнет: «А папа жив!»

 

* * *

 

Среди поэтов мне встречалось мненье,

Которое бытует с давних дней:

Считают, чем сложней стихотворенье

Для пониманья, тем оно сильней.

 

Весомы строки – каждая по пуду,

И тонна, если вместе их сложить...

А я стиху классическому буду,

Как выдох невесомому, служить.

 

Дай, Господи, к высокому причастность

И русскую спасительную речь,

Её словарь и в пушкинскую ясность

Раздумья и прозрения облечь!

 

* * *

 

По проспекту, знакомому с детства,

Вверх по чётной иду стороне,

Как по жизни, и некуда деться

От него подуставшему мне.

 

Но шаги всё короче и реже,

Я плетусь, задыхаясь к тому ж,

А кругом – лишь воронки да бреши

От ходивших здесь родственных душ.

 

Вспоминая их, как не свихнуться?!

Мой проспект – жизнь отнюдь не вчерне...

Только жаль, не сумею вернуться

По нечётной его стороне.

 

* * *

 

М.Р.

 

Мы встретились с тобой, как лето с осенью,

Я щеголял в то время первой проседью,

А ты, внезапно заразив безумностью,

Меня, как бризом, озарила юностью.

И, сам не свой, я проявил безволие,

Когда про дочь совсем забыл, тем более

Про первую жену свою законную

И без ума влюбился в подчинённую.

Все заповеди были мной нарушены,

И наши чувства вскоре обнаружены,

И, чтоб я должность сохранил, как водится,

Пришлось тебе, любимая, уволиться.

Но эта жертва не была напрасною:

Ты – праздник мой, его поныне праздную,

Хоть заплатить пришлось под небосводами

Нам за одну любовь двумя разводами...

 

Прошли года, на вечность обречённые,

И мы давно друг друга подчинённые,

И увольняться никому не хочется –

Союз вдвойне сильнее одиночества.

Стал ближе я уже к зиме, чем к осени,

И волосы мои – сплошные проседи,

А ты сравнима с летом, как и ранее,

И здесь напрасно осени старание.

Мы в разных временах с тобой, хорошею,

Но даже зной встречается с порошею

Назло законам, что известны издавна,

Когда любовью книга жизни издана.