Алёна Щербакова

Алёна Щербакова

Четвёртое измерение № 14 (326) от 11 мая 2015 г.

Подборка: Так интригует Солярис...

* * *

 

Я была здесь, мастер, когда вы обронили сон,

Без перчаток и чая перед выходом, Пикассо

По Вашей щеке стекал, но число часов

Никогда не совпадало со временем всех молчаний.

 

Я ходила без платьев, когда тротуар за окном пылил

За беспамятством обезглавленных ртов Дали,

С сотней лиц, сквозь помосты размолотых веком линз,

От себя собой отличаясь.

 

Я вдыхала дым – выдыхала огонь из рук,

За арканы Таро, синхронные створы рун

Исчезала, но возвращалась уже к утру,

Как всегда совпадая с внутривенной Вашей тоской.

 

Я любила здесь, мастер, когда Вы отстегнули ворот

Ледяной пощады необратимых войн,

За какие, как утверждали Ваш Волк и Ворон,

Ни один эшафот не поручится головой.

 

* * *

 

Одень меня наспех в тень твоего тела,

И палец к губам плотнее,

Что может быть ненадёжней, чем молчание тех, кто

Самим себе не казался, не снился, не…

 

Оберни меня в дрожь памяти о твоём дыхании,

С такой походкой гулок женский мой позвоночник

Тела, сбивчиво гнущегося на канжи

Под утро – татуировка на каждой фаланге ночи.

 

Жажда

 

Большие камни теней как ворота в город,

Где был сокрушён Голиаф, где закат раствором

Загустевает, течёт в разверстое горло

Гор и колодцев, на миражи расколотых.

Здесь выживает засуха или сырость,

Жажда сменяет жажду –

То некрасиво, то великолепно,

Кругами сходит бессильно.

Камни теней встают на дыбы, но осыплются,

Крепости валки – если тебя касаюсь.

Лунный кадык входит в облака ворот по самый

Глоток – и тростник выгибается, как Вирсавия

При виде Давида. Дождём осыпается сад,

Пустыня сжимается в точку и – падает в море.

 

Все письма об Индии

 

Все письма об Индии, если когда-то окончится этот блюз,

И c неба бронзовый пепел будет идти вместо снега,

Я стану считывать с проступившим следом

На спящем камне,

Где под трепещущим лоскутом облака – лепестка

Пёстрое развешивают бельё

Жители хрустких хижин,

И колокольчик в пальцах дороги льёт:

«Ом намах шивайа»…

И вихри песка всё ближе

Вслед танцующей силе Шакти – ветер взмывает.

 

Я буду прочитывать неторопливо,

Как заваривают кофейные зерна, перебирая косточки ритмов,

Как рыбаки у моря берут своё, взамен оставляя лиловый

Шелест ветровок,

Где женщины над маисовым озером подолы несут – паруса.

В краю, где возможно копить только цвета, не прикасаясь,

Но врастая в равновесную полосу горизонта,

Я научусь пересыпать песок сквозь соль и муссон,

Где клёкот сов басовит и вращающиеся их головы

На толстых листьях – овальные идолки, комья,

Насаженные на струну бамбука,  аукают,

Когда в сон больших глиняных голов дуют звери и духи.

 

Я буду идти за водой – с той стороны воды,

Раскачиваясь в лёгкой пиале лагуны,

Между снегом и снегом, как берегут,

Растворяя дыхание, губы

Горизонта, запоминать, как ведут по ним сонные

Кисти тумана,

Все вести об Индии, все ароматы магий –

До тонкосводной, до хрупкой кожи письма.

 

На Кинбурнской полосе

 

Приподнимаясь на руках Очакова,

В глаза смотрела – морю,

Там заручаться волчьим, как причастьем,

Мог крик,

Взяв невесомость, медленный крен амфоры –

Есть потрясенье,

Но в шлемах лодок откуп спящих армий,

И свет рассеян.

 

Тогда и мягкий натиск равновесье

Затронуть в силах.

И то, что представлялось здесь уместней,

Чем объяснимей,

Скорее невозможно обещать –

Дорогой лучше

От всех моторов отвязать рычание,

Чтоб не прослушать.

 

* * *

 

Ничего кроме песен ты не возьмёшь с собой,

Оттого, что всё остальное отпустишь раньше.

Ледяная вода собой заменяет свод,

Снег твердеет за кадром тающей мостовой,

Хоть благословен его собиравший.

Даже если сложить слова, остаётся – три…

Птичий табор стянул горизонт, но не держит тверди.

 

Невозможна ошибка: опыт неповторим.

В сердце каждой империи свёрнут рим,

И на ножнах каждого воина – «помни о смерти»,

Но и это, как видно, проходит, поскольку сам

Не узнал бы себя ни разу, сколько б ни медлил,

Но подходит третье, развязывает глаза…

Потому и встречать восход на краю колеса,

Никого кроме этих холмов позвать не умер.

 

Соло для ветра и холмов

 

Пограничного солнца встречать ледник,

Радость гибнуть пред собственным возрожденьем.

Из путей, существующих не отдельно

Или врозь – всё одно в расстоянье вник.

 

Вовлекаешь вполне неразменный титр

В окоём – маяков соляных вещанье,

И любить иных – как уметь прощаться

Даже в самой нежной из аргентин

 

Амнезия времени на просвет –

Образ местности навзничь пересечённой.

Зуммер башен, знающий всё, о чём мы,

До взаимных снов тишиной задет

 

Как шедевр, на котором твой ритм запал,

Где одно отсутствие только вправе

Перебрать шагов твоих послепад

Вместо правд просроченных фотографий.

 

И кому усталость свою.., шутя

Обращая в театр, чтоб не откололась.

После всех разлук остаётся голос

У тебя, и наверное всё.

Хотя…

 

Алённая весна

 

Холодно и горячо, и не время бесед.

Я ещё здесь, познающая вкус «насовсем».

Ход раздвигаемых голосом стен знает впредь –

Даже пространство способно тебя захотеть.

Впору срывать все пейзажи, покровы с миров,

Ни целомудрия не возвращавший, ни слов

Арфам и торсам в прохладной лавровой лени,

Ставя пытливость на цыпочки и колени,

Высадить известь отсутствий из басмы потерь.

Только большие дары изощрённей смертей.

Так интригует Солярис – нет яви и сна.

Между двух наших свобод верно дышит волна,

И продолжаешь чувствовать в себе волю –

Всё это не отменяло боли,

Не отменяет более.

 

Aritos1

 

Напиши, напиши письмо мне на гладком камне,

Здесь из всех языков можно верить в один – наскальный,

Потому что чернил не отличить от крови,

Опасаешься не сломаться на вводном слове,

Я играю в игру, не зная её условий.

Потому-то всегда пуста предпоследняя руна,

Ты нашёл вопросы, ты продолжаешь игру, но

Всё уже существует, и верным или неверным

Не бывает выбор, хоть может свести с ответом.

У ходов превосходный срез запасных отверстий.

Здесь непрочные рамы, опять отвлеклась на неважном,

А в окно затекает Нил и за ним Нева.

Как закроешь книгу – сон тебя открывает

С предпоследней страницы, и продолжается жажда.

 

Знаешь, не представлять можно двумя путями:

Либо не знать, либо знать нечто слишком явно,

Оба – провальные методы, с Cевера тянет

Свежей прохладой, а там на крови – Спас.

И понимаешь уже – всё всегда иное.

Мы подошли вплотную – над амфитеатром

Звук замолкал, чтоб сойтись в предпоследней ноте.

Здесь в развалинах звёзд, как в декартовых величинах,

Над стадами камней и кипрея, одетых в числа

И триумф отражений, что рай или ад сволок,

Где ремни равнин прочернели строкой отсутствий,

И морочащих дней замес, как в неубранную посуду,

Сходит в снежные глыбы, в лог алавастровых их голов,

Это – бал в лабиринте, где каждый – и нить, и карта,

Где ответность кожи на зыбкое пиццикато

Начинается узнаванием – наугад,

А под кожей уже золотая идёт река.

_____

 1Аristos (лат.) – наилучший в данный момент.

 

* * *

 

Металлически пахнет воздух – раздев простор.

Не итог, но уже предчувствие с ходом – встык.

Подтверждение Фауста множит – ich bien восторг,

Выбор Мастера – отражённые в нём цветы.

 

Между встреч и утрат – значение, что влечёт.

Ты со мной никогда навсегда никогда навсегда.

Как тебя величать? День неистов и не свечён,

Я смотрю, как асфальт по краям вспять реке течёт.

Весь со мной говорит, а показывает – вода.

 

Выбивает спичку из рук дождь, как репетитор;

Братья-то о крови всё, да о силе

Норовят. Поглядишь легко, и кивнёшь в пути,

Где у них, у каждого, от меня по сыну.

 

* * *

 

Этот остров мне нравится, как дичать,

Мыс открыт, небрит и благоухающ,

Первозданен так, будто от греха ещё

И от добродетели не зачат,

Задавая мосты из шипов и чар,

Где-то между одним и другим Эдемом.

Потому, моя радость, коль спросишь, где мы,

Я помедлю, теряясь, с чего начать.

 

От людей в отличие, наконец,

Вид собой не томит, не гнетёт окружность,

Многократно заваривай, как чабрец,

Как коан, прочитывай, сколько нужно,

Так доверие гладит внутри, неброско,

Так импровизацией сквозь перебран,

Если нет утоленья, тогда он – ребус,

Заискрит по кромке зрачка – он роскошь.

 

Стать ему готова одной из пум,

Мчать сквозь дёрн или катить по трассе

С рюкзачком на покатой спине попуток,

До ковчегов его золотого транса,

Гул сплошной, как дудук, растворяет ум,

Держит плоть – не можешь сопротивляться.

 

Этот возраст, как посох, – сейчас и здесь,

От надежд и памяти независим,

Вот и чувствуешь эту простую весть

Сокровенных огней и надменных чисел.

 

* * *

 

В череде искупающих состояний,

Что вплотную, у кожи звучат, и ближе,

Вместо капли йода на белой ткани

Видел умбру рассветных кустов подплывших.

Нас запомнят смеющимися и лишними,

Как танцуем, время собою раня.

 

В частоте забавляющих приглашений

Слышал шум затянувшегося застолья;

Оставался сталкером среди шерпов.

Неизбежным знанием хорошея,

Двойников своих мы, выходит, стоим.

Если б только знал: и теперь ты, милый,

Мне как Он, – ни единого слова мимо.

 

Oz

 

Поутру мостами наших эпистолярных

Cнег с континента на эллинги по выкройке Ямамото,

В складках стекольных, твердеющих городами

За сходство с печатным шрифтом, его ремонтом.

 

Окно, перекресток Оккама и камня в дне

Недели, традиционно назначенном миру для отдыха.

Сон, прорывающийся из сна, где нас нет,

Изнуряющий кнехты перемещеньем лодок.

 

Ома густой коридор выводит к прибою,

От расстояния у значения нет лекарства,

С точки зренья полярников в маятнике пробоина,

Планетарный ветер играет тему прощания с Зороастром.

Облако утесняется яблоком в чужеродном приборе,

В воздухе, затапливающем маки, костры и царства.

 

Ачарья

 

Луны дорогой объектив с хорошей выдержкой,

Чего не скажешь о странниках и о призраках,

Труппе комедиантов на тени верёвки выжатой

И о прочих видах со склонностью к месмеризму.

 

Они веруют, что все живы, Мидия,

Потому продолжай доверять изнанке.

Друг берёт за руку – и «теряешь сознанье»,

Как в третьем чувствительном веке в Тавриде.

 

Вот все иллюзии о взятии контуров,

Что в дадаистах, что в нововерах,

И в реквизите гримёров одни котурны,

Волки не сыты, овцы играют скверно.

 

Отрадно вполне, иллюзия тонкого опыта,

Надёжней сложных людей, агиток содома.

Учитель берёт глаза – и исчезают все копии,

Дальнейшее происходит красиво и долго.

 

Они думают, что мы джины, Мидия,

Музыка развращает ум ещё до вступления,

При возвращении инструмента и исполнителя

В племени ценятся скромные святые, хворост или поленья.

 

Межгалактические элегии

 

И расстояния присутствие довершают,

знаю, что слышишь и мой, крошащийся

за архипелагом

край папиросной почтовой птицы

в крюшонном кармане гостиницы,

где слух заволакивает

стен металлический гул,

где вместо кальяна затягиваешься на берегу

элегиями, и в клинописи по сердцу есть благо.

 

Из этой выходишь неровно, толчками,

как из воды моря,

даже если волны

в твоей комнате по рёбра,

и от этого в доме поднимаются занавески и камни,

зодчество помнит – свет для Кали

падает дробью.

Контур твой проступает в проёме двери

так, что хочется повторить

это не только тушью, как минимум раза три –

шагом, дыханием, чтеньем подробным.

 

Из этой выходишь – как из-под стражи собственных молний,

приглашеньем к спонтанному новоязу,

степень предметов, зависших, растаивающих в зоне моры,

и не то, что открыткой, или там сказкой,

окна снаружи – электрические моллюски.

в наших, иных –

у л и ц  п л е т и,

каллиграфией тибетских отметин

и  в с ё  о с т у ж а ю щ и й  с н е г

и всё остужающий снег.

 

Лотос

 

ещё не завершённые полотна

предлунного дымящегося круга,

раствора молока с бенгальским чаем

с серебряным в нём поворотом сна,

и профиль, проступающий за фреской.

 

вторых огня и ветра вдох синхронный,

как между изумленьем и желаньем,

проектора тревожащего плеск

открытием, что некуда вернуться,

ни в поселения, чьи имена как жажда,

ни к тучам, давшим очертанья мысу

за улочками шириной в копьё.

 

как явно нас меняют эти карты.

льдам ничего не остается, кроме –

смотреть, как неизбежность этой встречи

возводит в нас пороги Атлантид.

 

По телу руны движутся рисунком,

когда мой голос узнают те солнца,

здесь всё не даст нам не узнать друг друга,

ничея, заклинанья отпустив.