Анатолий Литманович

Анатолий Литманович

Четвёртое измерение № 35 (527) от 11 декабря 2020 г.

Подборка: Не мир, а мираж

* * *

 

Олегу Шмакову

 

Это дерево вовсе не ценит осенний наряд

И бесстыдно снимает

вполне ещё сносное платье,

И со свистом, со скоростью ветра

в лицо мне летят

потерявшие разум и честь

краснокожие братья.

 

Их сгребут, словно мусор.

Сожгут как бессмысленный хлам.

Так сжигают мосты.

Так сжигают тетради поэты.

И потянет дымком

по озябшим под утро дворам,

И запахнет зимой

И весной,

И несбыточным летом.

 

* * *

 

Юрию Лоресу

 

Не бела была зима –

Дождь, распутица и слякоть.

Иногда хотелось плакать,

А порой – сойти с ума.

 

Что-то строить, что-то бить,

Быть безжалостным уродом,

В чём-то убедить природу,

Что-то в мире изменить,

 

Петь отчаянным птенцом,

Слушать чьи-то возраженья,

Но в зеркальном отраженье –

Незнакомое лицо.

 

Серый дождь хлестал в окно,

Птица в комнату влетела.

Что-то в мире изменилось,

Но – увы – опять не то.

 

Недопитое вино.

Лист бумаги – чистый, белый.

Воск оплыл, свеча сгорела.

Так – пустяк, антициклон.

 

* * *

 

На последней странице

телефонной книги,

как, впрочем,

и на всех остальных её страницах,

а также в воздухе и на крышах,

на стенах, тротуарах

и светофорах,

На старомодном плаще

            пробежавшего мимо вприпрыжку

немолодого уже человека

Я вижу с закрытыми глазами

твоё имя,

            принесённое ветром,

                        побывавшим на твоих

                                               ресницах.

И почему-то

неправдоподобно

            реально

                        ощущаю солёный вкус

                                               на губах.

Может быть, этот ветер – с Мёртвого моря…

 

Лучше бы мне не закрывать

 глаза никогда.

            Никогда не закрывать

                                               глаза,

чтобы забыть и не видеть.

 

* * *

 

После радости (пусть звучит банально и пошло)

как тупой кошмар

что беспомощно гонишь прочь,

вместо светлого дня наступает

ночь –

и тошно!..

 

Кто-то там за пределами здравого смысла

просчитав на триста ходов вперёд

переносит фигуры из клетки в клетку

и ничтоже сумняшеся,

точно крыса перегрызает глотки,

делает новый ход

совершенно безжалостно

отправляя потомков к предкам.

И того гляди опустеет его доска

все фигуры пожертвовать

ему ничего не стоит

разобьётся ладья о верхушки подводных скал

в полумиле от берега

никого не спасти –

пустое.

 

Опустела доска

опустел мой мир.

 

Опустил

глаза – и нарушился ход светил

горизонт беспросветно светел

и иссякли слёзы и иссушил их

ветер

я спросил ну зачем,

почему ты их всех убил?

 

Не ответил.

 

* * *

 

Что-то слева мне под ребро –

но уже не бес

и покуда, по-видимому, ещё не нож.

Это Залмана и Моисея кровь,

иудейский крест.

Я их внук.

Я другой.

Я – сам.

Я на них похож.

Кровь невинно убитых,

стекаясь со всей земли,

в мои вены вошла,

пульсирует, бьёт в виски.

Je ne suis pas Paris, mon cher,

Je ne suis pas Charlie.

Я Вселенной безжалостно

и не слишком уж бережно

взят в тиски.

Сердца стук – единственный верный ритм.

Паранджой знамён

не покрою своё лицо.

Помогите мне, Моисей и Залман.

В конце концов,

я ваш внук,

и я пока ещё

не убит.

 

* * *

 

Сколько жизней прожить, чтобы стало понятно и просто –

сколько жизней прожить, сколько минных полей перейти? –

что поэты, как люди не слишком высокого роста,

неспособны провидеть препятствий на долгом пути.

 

Сквозь толпу продираясь, пытаюсь нащупать дорогу.

Путь извилист и грязен, и вязок в промозглой ночи.

 

Ночь дубасит в тамтамы

пустыня не слушает Бога

и звезда от звезды отвернувшись

угрюмо молчит.

 

Кентавр

 

Вадику и Ане Пеккерам

 

Корм в коня, а потом из коня – но уже не корм,

и весьма далёк от любых санитарных норм.

Так и жизнь – в меня,

а потом из меня, 

постепенно так,

и уже не жизнь,

а ошмётки, отходы, шлак.

 

Вот стихи – из меня!

А ведь были-то не стихи –

бормотание, охи-вздохи, ха-ха, хи-хи.

Но прожгли дорогу наружу сквозь кровь и плоть,

и сложились в то, что мне нашептал Господь.

 

конь в пальто а потом без пальто

он всё тот же конь

только корм не тронь

и жизнь и стихи не тронь

пусть себе существуют как есть

пусть пока живут

а коню-то найдётся кнут.

 

И поэту – кнут.

 

Чистосердечное признание

 

Вчера убил Чеширского кота:

улыбочка какая-то не та! –

нахальная, скабрёзная и злая.

Он повреднее плотоядных крыс.

Он лишь пугает маленьких алис –

оскал звериный в воздухе витает.

 

А что б ему, как всем, мышей ловить,

раскатывать клубок, а после нить

запутывать – без дела, для забавы?

Теперь поставят памятник ему.

Меня ж – в тюрьму. За что? И почему?

 

...Но кто-то из толпы мне крикнет: «Браво!»

 

Рыба-луна

 

Из-под тучи луна,

эта жирная рыба-луна,

вся облеплена илом, всплывает.

И с мутного дна вслед за ней

вереницей всплывают такие дела

и тела!..

Вот и рыба-пила,

а за нею и рыба-дала.

И, задрав к небесам свою голову,

смотрит чудак и бормочет:

– Здесь что-то не так,

что-то явно не так –

если рыбы всплывают с небес,

можно лишь об одном, невозможном, подумать –

что мир перевёрнут вверх дном,

если рыбы всплывают со дна...

 

И уже из-под ног ясно слышатся птиц голоса,

и тогда человек понимает: внизу – небеса,

и расправивший крылья выходит на хлипкий карниз.

Он свободен и счастлив – летит –

девять – восемь – одна –

то ли вверх, то ли вниз...

 

Молитва

 

Зачем Ты создал этот мир,

Ты что, не понял, что будет такая заморочка?

(дети пишут письма Богу)

 

Господи, слушай, о чём мы с тобой говорили?

Что мы несли? 

Да, и что мы такое курили?

Только и помню, как ты забивал косячок...

Боже, я плакал.

Я плакал во сне – отчего же?

Боже, открой мне секрет – изуми меня, Боже!

(Он – подожди, говорит, потерпи, дурачок...)

Люди – они в суете, копошатся, роятся.

Ну, как они и не любят тебя, а боятся?

Или, вконец одурев, среди белого дня

топчут ногами ни в чём не повинное солнце

и обвиняют во всём бессловесных эcтонцев...

или японцев...

Ладно, чего там – евреев –

тебя и меня.

Впрочем, к чему зубоскальство и глупые шутки.

Боже, поверь, не осталось уже ни минутки...

(Бога тошнит – этот мир, говорит, эта блажь...)

Я же, наивен не в меру, доверчив не в меру,

Верю в людей. То есть, в сущности, верю в химеру.

Точно как ты, сотворивший не мир, а мираж.

 

Урок точной механики

 

Разобрать себя по винтику,

как настольные часы:

вот – извольте-ка, взгляните-ка –

борода. А вот – усы.

Вот глаза. А вот – конечности.

Части прочие вразброс.

Вот вам помыслы о Вечности,

Вот – о смерти (и всерьёз).

Вот порядочность –

пинцетиком на предметное стекло.

Аккуратно по пакетикам –

всё накопленное зло.

 

Все усмешечки-ужимочки,

все раздумья, все дела –

как колёсики-пружиночки

раскатились вдоль стола.

И уже не представляется,

как всё это соберёшь.

Вон доверчивость валяется,

вот – озлобленность и ложь.

 

Вы извольте-ка, взгляните, как

всё закручено хитро.

 

Раскрутить бы всё

по винтику – и в помойное ведро.

 

Орёл или решка

 

Как хорошо подброшенной монетой

себя почувствовать;

взлетая, кувыркаться,

блестя на солнце

то орлом,

то решкой,

и, наконец,

достигнув апогея,

вдруг неожиданно

рвануться по орбите

или, к всеобщему недоуменью,

встать на ребро,

полёт свой завершив.

 

Иероглиф

 

... стать корейцем и ни о чём не беспокоиться.

Только о чашке лапши 

и о чёрном поясе. 

Для старшего сына. 

Чтобы сносу не было. 

А там и пора на небо.

Пора на небо....

 

* * *

 

Бело-белый снег нефотогеничен

не добавит контраста в бороду старику

я ему сказал бы но он летит

а я не могу по-птичьи.

Разве только – и то с акцентом –

«кукареку»

и едва ли разбудишь кого

вот таким фальшивым

петушиным криком

погрузились в мнимую смерть безумия и умы

бело-белый снег заваливает машины,

заблудившихся пешеходов,

заблудших собак и белок

но в картине ночи,

чирикай или мурлыкай,

не становится меньше тьмы

 

где мой бес

жалею зову и плачу

по-бесовски зову но видимо он не слышит

а ребро моё... ребро говорит

я устало

на человечьем тихо повторяет

 устала

да и снег ничего уж почти не значит

а я всё зову и плачу

жалею зову и плачу

но всё тише и тише...

 

* * *

 

Жизнь кончается

снова,

в который раз.

Вот небесный Снайпер

прищурил глаз

в неоптический свой прицел.

Метит в сердце,

а может,

над головой пустит пулю –

беги, мол, пока живой,

да зигзагами – пока цел...

 

Этюд на берегу реки

 

К чему мне деньги, власть и слава,

Чумная дьявольская прыть!

Стою один у переправы, в сомненьях:

Плыть или не плыть?

Мелькают в лодке чьи-то тени.

Один – стою на берегу.

Да! Я опять пришёл без денег.

Уж по-собачьи, как смогу...