Борис Винарский

Борис Винарский

Сим-Сим № 16 (220) от 1 июня 2012 г.

Подборка: ...называй меня Легион

Santeria

 

Ты слышишь? – мы с тобой обречены

исчезнуть на зовущем вдаль востоке…

Ты слышишь шёпот у меня из-за спины

и за стеной дыхание и вздохи?

 

Ты слышишь – проявился и затих

упрёк оттуда, то потворствуя, то раня,

из мира мёртвых до ушей живых?

Сегодня нет границ между мирами.

 

И, засыпая, не считай до ста,

не полетишь к лагунам ты и пальмам,

и нет ни волшебства, ни колдовства

когда весь мир в одном гробу хрустальном.

 

Из марли маску по привычности надев,

перед фиктивным топчемся осмотром…

Мы не решаем собственных судеб –

и вот уже упрёк несётся к мёртвым.

 

Хребет

 

Лопнув графином,

                        ветхим графином,

сердце взлетало как птица в небо

от лёгких мыслей

                        о непоправимом;

и поезд мчался в межгорный Небуг.

 

Блеклое солнце,

                        белого цвета

воздух

            и небо – глаза слепого –

так и застыли с эпохи Завета.

Домик примазан к горе.

                                   Липома.

 

И чувствуешь тут ты

                        гораздо сильней

в ночную мглу,

                        как ветер с берега

доходит,

            мысли не о ней

и прочая… и прочая…

                              Истерика. 

 

Письмо в Карелию

 

Милая! через тысячу тонн проводов

как незнакомца читаешь меня на сайте.

Если бы голос тебе был докрикнуть готов,

он бы кричал «не бросайте!..».

 

Знаешь, в Москве сейчас пасмурно, дождь;

только что всполохи в тучах немых прогорели, и

судя по Яндексу, если ты подождёшь,

скоро начнутся дожди и в Карелии.

 

Город мой так изменился, так поплохел,

всё здесь чужое в такт общему подражанию,

люди настолько убоги, что хочется (hell!)

плюнуть в лицо каждому горожанину.

 

Время с пространством слились в одно вещество

через дефис, может быть, запятую.

Как ты там, милая? Я ничего.

То есть вообще ничего – пустую…

 

Список гостей

 

Осень подкрадывается сентябрём,

жёлтым лицом на холсте стены,

и, если листья не разберём,

к зиме окажемся занесены.

 

В обилии дел хорошо – горячо,

много детей, от души жирую.

Вот бы увидеть тебя ещё,

тёплую, как когда-то, живую,

 

я бы унёс тебя птицей Рух

(только к тебе не прибыть на щите!),

вот бы обнять эти плечи рук,

молча прижаться к твоей щеке.

 

Что-то стирая, меняешь вид;

смог отойти от пустого спора

только твоей надеждой привит:

ты обещала, что это скоро.

 

Полночь подходит. Число к концу.

Между зеркал даже я столик.

Камешком правя свою косу,

что-то явилось, в углу стоит.

 

В дом без приветствий входит предел

мыслей, терпения, жалких мин.

Список жильцов за одно поредел

лето, нахлебником псевдоним:

 

он ещё пишет вослед имён,

фамилий, которые перевелись,

адреса, что уже изменён,

строки, не видящие релиз.

 

Как партизан, позабытый Мальчиш,

сердце моё заложивши в пласт,

ты меня чувствуешь, но молчишь.

 

Я исчезаю без этих глаз.

 

Не читай

 

Так хотел тебя сделать

                       беспредельно счастливей…

но к воде ты умчалась,

                       колдовская лоза.

Я попал под ужасный

                       леденящий кровь ливень,

и осколки его

                       мне съедают глаза;

 

зонтик вырван из рук,

                       искорёжены спицы,

дождь течёт по щекам.

                       Я никак не могу…

я не знаю, как мне

                       на мгновенье забыться,

чтоб не видеть лицо

                       в воспалённом мозгу.

 

Не спасли меня ум

                       и приличная форма;

в чём так глупо ошиблись

                       мы однажды поймём.

Вот ошиблась ли ты? –

                       ты разумна, бесспорно,

взять хотя бы тот факт,

                       как меня день за днём

 

из себя выгребала

                       (где-то десять носилок),

дабы жалкий покой свой

                       от беды уберечь.

Может правильно всё,

                       но забыть я не в силах

этих траурных глаз,

                       этих мраморных плеч.

 

Словно бы в полусне

                       на промёрзшей отчизне

ты мне кинула резко

                       «Навечно покинь!»

Не захочешь увидеть

                       никогда меня в жизни.

Что же, так мне и надо.

                       Не влюбляйся в Богинь.

 

 

26

 

любой злодей здесь пацифистом

всё ж стать смог,

здесь не пройти, не подцепив нас

на сапог,

 

здесь так открыто не осклабишь –

креп надень:

ты, как и все, под сенью кладбищ

только тень,

 

и этот день у жизни отнял

на пустяк,

но есть приметы, что сегодня

всё не так,

 

над грудью только мёртвость мяты

мочит дождь,

и вот сегодня до меня ты

не дойдёшь,

 

на камне «Господи, помилуй!»,

иней, плащ...

– Ты не ходи мне на могилу

и не плачь.          

 

Дорога жизни

 

Туманы над землёй паря

напоминают о Тамани,

раскинутые поля

и виселицы в тумане,

 

загробный свет с пустых небес,

разваленные жилища

с живыми трупами и без,

и вдоль дороги пепелища.

 

Дорога жизни через мглу

отживших, потонувших весей

напоминает кабалу

нечистых, только мракобесней.

 

Имя

 

Я бы мог прекратить всё, но почему-то не стал,

ведь не то чтобы деньги мне кровью-потом,

но тошнит, зане на одно лицо места,

где бы я ни работал.

 

Я бы мог написать здесь совсем о другом,

но весёлым бываю отнюдь не часто:

злые, уставшие люди кругом,

проворовавшееся начальство.

 

Мне бы лучше к тебе под точёный бок,

занимая место кота Васютки,

для которого ты – прионежский Бог.

Я ужасно питаюсь и работаю сутки-сутки.

 

Могла ль ты подумать, что я так сдам?

тот холёный щенок в черноморском выгуле?

Я обгрыз тайный плод, как библейский Адам,

и меня, как его, из-под крова выгнали,

 

я теперь по-особому больно влюблён,

ни родных, ни двора; извиваясь миногой,

я прошу – называй меня Легион.

Потому как нас много.