Даниил Андреев

Даниил Андреев

Все стихи Даниила Андреева

Andante

 

Не поторапливаясь,

                  ухожу к перевозу

Утренней зарослью у подошвы горы,

Сквозь одурманивающие ароматами лозы,

Брусникою пахнущие

                  от вседневной жары.

 

Как ослепительны эти молнии зноя

На покачивающейся

                 незаметно

                          воде,

В этом, исполненном света, покое,

В дощатой

         поскрипывающей

                       ладье!

 

Тихо оглядываешься - и понимаешь

Всю неохватываемость

                    этих пространств,

Где аир, лилии, медуницы и маеж

Чудесней всех празднований

                          всех убранств...

 

О, я расколдованнее

                   всех свободных и нищих;

Зачем мне сокровища? И что мне года?

Пускай перекатывается по нагретому днищу

Беспечно расплескивающаяся вода,

 

МОя подошвы мне и загорелые пальцы,

Блики отбрасывая на ресницы и лоб...

О, трижды блаженнейшая

                      участь скитальца!

Пленительнейшая

               из человеческих троп!

 

1942

 

Aphrodite Pandemion

 

Для народов первозданных

Слит был в радостном согласье

Со стихиями - туманный

    Мир идей.

Выходила к ним из пены

Матерь радости и страсти,

Дева Анадиомена,

    Свет людей.

 

Но на Кипре крутогорном

Раздвоилось это имя,

И Урания над миром

    Вознеслась,

Небом звёздным величанна,

Олимпийцами хвалима,

Духу бодрому - охрана,

    Щит и связь.

 

С этих пор, рука Прекрасной -

Тем героям, кто в исканьях,

В муках битв изнемогая

    Духом креп...

Но в угрюмых мутно-красных

Развевающихся тканях,

В свите гроз сошла другая

    В свой Эреб.

 

Всякий - раб или свободный -

В жертву дух за наслажденье

Афродите Всенародной

    Приготовь!

И запенились амфоры,

Задымились всесожженья,

И спешили славить хоры

    Хмель и кровь.

 

Над столицей мировою

Слышишь гул страстей народных?

Так звучал «эван-эвое»

    В древний век.

Хмель и кровь потоком алым

Бьют из капищ темносводных,

Льют по руслам небывалым

    Новых рек.

 

И, деяньем сверхразумным

Волю кормчих исполняя,

Благоденственна, кровава

    И тепла,

Есть над каждым многошумным

Ульем наций, каждым краем

И над каждою державой

    Эта мгла.

 

Пряди похоти и страсти

Из эфирной плоти нашей -

Это ты! Твоё участье

    Каждый пил,

О, блюстительница рода!

О, зиждительница чаши -

Бурной плоти сверхнарода,

    Полной сил!

 

Пред тобой - в своём бессмертье

Града стольного богиня

Только первая из первых

    Дочерей...

И на каменных твердынях

Не твоё ли имя чертят

Переливчатые перлы

    Фонарей?

 

1950

 

 

А сердце еще не сгорело в страданье...

 

А сердце еще не сгорело в страданье,

Все просит и молит, стыдясь и шепча,

Певучих богатств и щедрот мирозданья

На этой земле, золотой как парча:

 

Неведомых далей, неслышанных песен,

Невиданных стран, непройденных дорог,

Где мир нераскрытый - как в детстве чудесен,

Как юность пьянящ и как зрелость широк;

 

Безгрозного полдня над мирной рекою,

Куда я последний свой дар унесу,

И старости мудрой в безгневном покое

На пасеке, в вечно шумящем лесу.

 

Я сплю, - и все счастье грядущих свиданий

С горячей землею мне снится теперь,

И образы невоплощенных созданий

Толпятся, стучась в мою нищую дверь.

 

Учи же меня! Всенародным ненастьем

Горчайшему самозабвенью учи,

Учи принимать чашу мук - как причастье,

А тусклое зарево бед - как лучи!

 

Когда же засвищет свинцовая вьюга

И шквалом кипящим ворвется ко мне -

Священную волю сурового друга

Учи понимать меня в судном огне.

 

1941

 

Александрийский век

 

От зноя эпох надвигающихся

     Мне радостный ветер пахнул:

Он был - как гонец задыхающийся,

     Как празднеств ликующий гул,

     Как ропоты толп миллионных,

     Как отсвет зари на колоннах...

     И слышу твои алтари я,

     Грядущая Александрия!

 

Наречий ручьи перемешивающиеся

     Для будущего языка;

Знамена и вымпелы свешивающиеся

     И куполы сквозь облака...

Прорвитесь, надежды, прорвитесь

     За эру держав и правительств

     К единству их - и завершенью,

     К их первому преображенью!

 

Меж грузной Харибдой - тиранствованием -

     И Сциллой - последней войной -

Прошло человечество, странствованием

     Излучистым, к вере иной...

     Дух поздний, и пышный, и хрупкий:

     Смешенье в чеканенном кубке

     Вина и отстоянных зелий, -

     Всех ядов, и соков, и хмелей.

 

Сиротство рассудка, улавливающего

     Протонов разбег вихревой;

Расчетливой мыслью натравливающего

     Строй микрогалактик - на строй;

     И - первое проникновенье

     По легким следам откровенья

     Уверенной аппаратуры

     В другие слои брамфатуры.

 

Считаю цветы рассыпаемые

     Щедрот, и красот, и богатств.

Иду сквозь дворцы, озаряемые

     Для действ и молящихся братств;

     И чую сквозь блеск изобилья

     Могущественное усилье:

     Стать подлинной чашею света

     Готова, тоскуя, планета.

 

Такой же эпохой, заканчивающей

     Огромные циклы, зажглось

Ученье, доныне раскачивающее

     Истории косную ось.

     Предчувствую это единство

     И жду, как тепла материнства,

     Твоей неизбежной зари я,

     Грядущая Александрия!

 

1950

 


Поэтическая викторина

Александру Блоку

 

Никогда, никогда

          на земле нас судьба не сводила:

Я играл в города

          и смеялся на школьном дворе,

А над ним уж цвела,

          белый крест воздевая, могила,

Как два белых крыла

          лебедей на осенней заре.

 

Но остались стихи -

          тонкий пепел певучего сердца:

В них-душистые мхи

          и дремучих болот колдовство,

Мгла легенд Гаэтана,

          скитанья и сны страстотерпца,

Зов морей из тумана

          Арморики дальней его.

 

И остались еще -

          хмурый город, каналы и вьюги,

И под снежным плащом

          притаившиеся мятежи,

И безумный полет

           под луною в двоящемся круге

Сквозь похмелье и лед

           к цитаделям его госпожи.

 

В год духовной грозы,

           когда звал меня плещущий Город,

Я за этот призыв

           первородство души предавал,

В парках пела пурга,

           в пустырях завихрялась падора,

И я сам те снега

           в безутешной тоске целовал.

 

По сырым вечерам

           и в туманные ночи апреля

Этот город - как храм

           Деве Сумрака был для меня,

Его улицы - рака

           реликвий и страстного хмеля,

Волны дивного мрака

           с танцующей пеной огня.

 

Околдован, слепим,

           лишь каменья у ног разбирая,

За пожары и дым

           сатанинского царства ее

Был отдать я готов

           бриллианты небесного рая,

Ожерелье миров

           и грядущее всебытие.

 

С непроглядных окраин

           преступленье ползло, и доныне

Нерассказанных тайн

           не посмею доверить стиху...

Но уже скорлупа

           зашуршала под ветром пустыни,

Зазмеилась тропа

           к непрощающемуся греху.

 

И, как горькая весть

           от него - незнакомого брата,

Проходившего здесь

           и вкусившего смерть до меня,

Мне звучал его стих

           о сожженье души без возврата,

О ночах роковых

           и о сладости судного дня.

 

В этот год я познал

           волшебство его музыки зимней,

Ее звучный металл,

           черный бархат и нежную синь;

Он все чувства мои

           поднимал до хвалебного гимна,

Ядом муз напоив

           эту горькую страсть, как полынь.

 

И, входя в полумрак

           литургией звучащего храма,

У лазурных лампад

           я молился и верил, как он,

Что лучами их - знак

           посылает Прекрасная Дама, -

Свой мерцающий взгляд

           через дымные ткани времен.

 

- Бунт иссяк и утих.

           Но никто в многошумной России

Не шептал его стих

           с большей мукой, усладой, тоской,

Не любил его так

           за пророческий сон о Софии

И за двойственный знак,

           им прочтенный в пурге городской.

 

Проносились года.

           Через новый всемирный пожар мы

Смену бед и труда

           проходили вседневно. А он?

К чьим нагим берегам

           откачнул его маятник кармы?

По каким пустырям

           непонятных пространств и времен?

 

Мой водитель! мой брат,

           пепелящим огнем опаленный!

Ту же ношу расплат

           через смертную несший межу!

Наклонись, облегчи

           возжиганье звезды нерожденной

В многовьюжной ночи,

           сквозь владычество чье прохожу!

 

Ты теперь довершил

           в мире новом свой замысл певучий,

Кручи бездн и вершин

           сотворенной звездой осветя, -

Помоги ж - вихревой

           опыт сердца влагать мне в созвучья,

Ты, Душе Мировой

           возвращенное смертью дитя.

 

Чтобы копоть греха

           не затмила верховного света

Здесь, в лампаде стиха,

           в многогранном моем хрустале,

Помоги мастерству -

           безнаградному долгу поэта,

Закрепи наяву,

           что пылало в сновидческой мгле!

 

Ради имени Той,

           что светлей высочайшего рая,

Свиток горестный твой

           как святое наследство приму,

Поднимаю твой крест!

           твой таинственный миф продолжаю!

И до утренних звезд

           черной перевязи

                     не сниму.

 

1950

 

Александру Коваленскому

 

Незабвенный, родной! Не случайно

Год за годом в квартире двойной

Твоей комнаты светлая тайна

За моей расцветала стеной!

И уж воля моя не боролась,

Если плавным ночным серебром

Фисгармонии бархатный голос

Рокотал за расшитым ковром.

 

Что пропели духовные реки

Сквозь твоё созерцанье и стих -

Да пребудет навеки, навеки

Неразгаданным кладом троих.

И какая - враждующих душ бы

Ни разъяла потом быстрина, -

Тонкий хлад нашей девственной дружбы

Всё доносится сквозь времена!

 

И промчались безумные годы,

Обольстив, сокрушив, разметав,

Заключив под тюремные своды

И достойных, и тех, кто не прав.

Где же встреча? когда? меж развалин?

У подъёма ль на форум врага?

Будет снова ль хоть миг беспечален,

А беседа - светла и строга?

 

Иль наш хрупкий цветок похоронят

Груды брошенных роком лавин,

И верховную правду заслонит

Список терпких ошибок и вин?

 

Иль, быть может, в пучинах кочуя,

Древней плоти уже не влача,

Близость друга былого почую

В приближеньи живого луча?

 

Всё мертво. Ни вестей, ни ответа.

Но за младость, за нашу зарю,

За высокую дружбу поэта

В горькой зрелости благодарю.

 

1950

 

Алле Александровне Бружес-Андреевой

 

...И, расторгнув наши руки,

Азраил

Нас лучом Звезды-Разлуки

Озарил.

 

Врозь туманными тропами

Бытия

Понесем мы нашу память,

Наше я.

 

Если путь по злым пустыням

Мне суждён,

Жди меня пред устьем синим

Всех времён!

 

От паденья – кровом брака

Осени!

От успенья в лоне мрака

Охрани!

 

В персть и прах, в земные комья

Взят судьбой,

Лишь тобой горе влеком я,

Лишь тобой!..

 

Где ни мук, ни зла, ни гнева,

Жди меня.

У престола Приснодевы

Жди меня!

 

Пусть я отдан вражьей силе

Здесь, в аду –

Лёгкий след твой в млечной пыли

Я найду!

 

Груз греха отдав возмездью

И суду,

За тобою все созвездья

Обойду.

 

Дней бесчисленных миную

Череду, –

Я найду тебя! найду я!

Я найду!

 

Арашамф

 

Не знаю, живут ли дриады

В лесах многоснежной России,

Как в миртах и лаврах Эллады

Ютились они в старину.

Нет, - чужды древним народам

Те дружественные иерархии,

Что пестуют нашу природу,

     Нашу страну.

 

Ясней - полнорадостным летом,

Слабее - по жестким зимам

Их голос слышен поэтам:

Он волен, струист, звенящ,

И каждый лес орошаем

Их творчеством невыразимым,

И следует звать Арашамфом

Слой духов древесных чащ.

 

Не знают погони и ловли

Лепечущие их стаи,

И человеческий облик

Неведом их естеству,

Но благоговейно и строго

Творят они, благоухая,

И чувствуют Господа Бога

     Совсем наяву.

 

По длинным лиственным гривам

Они, как по нежной скрипке,

Проводят воздушным порывом,

Как беглым смычком

                  скрипач;

И клонятся с шорохом лозы,

И плещутся юные липки,

И льют по опушкам березы

Счастливый, бесслезный плач.

 

Естественнее, чем наше,

Их мирное богослуженье,

Их хоры широкие - краше

И ласковей,

           чем орган;

И сладко нас напоить им

Дурманом

        до головокруженья,

Когда мы входим наитьем

В мягчайшую глубь их стран.

 

1955

 

* * *

 

Ах, как весело разуться в день весенний!

Здравствуй, милая, прохладная земля,

Перелески просветленные без тени

И лужайки без травы и щавеля.

Колко-серые, как руки замарашки,

Пятна снега рассыпаются кругом,

И записано в чернеющем овражке,

Как бежали тут ребята босиком.

В чащу бора – затеряться без оглядки

В тихошумной зеленеющей толпе,

Мягко топают смеющиеся пятки

По упругой подсыхающей тропе.

А земля-то – что за умница! Такая

Вся насыщенная радостью живой,

Влажно-нежная, студеная, нагая,

С тихо-плещущею в лужах синевой…

Ноздри дышат благовонием дороги,

И корней, и перегноя, и травы,

И – всю жизнь вы проморгаете в берлоге,

Если этого не чувствовали вы.

 

1931–1950

 

 

Базар

 

Хрупки ещё лиловатые тени

И не окреп полуденный жар,

Но, точно озеро

в белой пене,

В белых одеждах

летний базар.

 

Мимо клубники, ягод, посуды,

Через лабазы, лавки, столбы,

Медленно движутся с плавным гудом,

С говором ровным

реки толпы:

От овощей - к раскрашенным блюдам,

И от холстины -

к мешкам

крупы.

 

Пахнут кошёлки из ивовых прутьев

Духом

Нагретой солнцем лозы...

Площадь полна уже, но с перепутьев

Снова и снова

ползут

возы.

 

Лица обветренны, просты и тёмны,

Взгляд - успокаивающей голубизны,

Голос - неторопливый и ровный,

Знающий власть полевой тишины;

Речи их сдержанны, немногословны,

Как немногословна

душа

страны.

 

Если ты жизнь полюбил - взгляни-ка,

Как наливной помидор румян,

Как сберегла ещё земляника

Запах горячих хвойных полян!

Справа - мука, белоснежней мела,

Слева же - сливы, как янтари;

Яйца прозрачны, круглы и белы,

Чудно светящиеся изнутри,

Будто сам день

заронил в их тело

Розовый, тёплый

луч

зари.

 

Кто объяснит, отчего так сладко

Между телег бродить вот так

И отдавать ни за что украдкой

Рубль, двугривенный,

четвертак.

 

Может быть, требуют

жизнь и лира,

Чтобы, благоговеен и нем,

К плоти народа, как в тихие виры,

Ты, наклонясь, уронил совсем

Душу

в певучую

реку

мира,

Сам ещё не понимая, зачем.

 

1937

 

Бар-Иегуда Пражский

 

Ветер свищет и гуляет сквозь чердак.

На гвозде чернеет тощий лапсердак.

 

Жизнь - как гноище. Острупела душа,

Скрипка сломана и сын похоронён...

Каждый вечер, возвращаясь без гроша,

Я, как Иов прокажённый, заклеймён.

 

Даже дети сквозь кухонный гам и чад

«Вон, явился Богом прОклятый!» - кричат.

 

И за милостыней рынком семеня,

Гневом Вышнего терзаем и травим,

Я кусаю руку, бьющую меня,

Как бичуемый пророком Мицраим.

 

А в колодце полутёмного двора -

Драки, крики, перебранка до утра.

 

Разверну ли со смирением Талмуд -

Мудрость праотцев строга и холодна:

Точно факелоносители идут

С чёрным пламенем святые письмена.

 

И тогда я тайну тайн, врата ворот,

Разворачиваю книгу Сефирот.

 

К зыби символов в двоящемся стихе

Приникаю, как к целебному ключу,

Имя Господа миров - Йод - хэ - вов - хэ -

Онемевшими устами лепечу.

 

Так сегодня я забылся, и во сне,

Вот, виденье громовое было мне.

 

Видел я одновременно все края,

Всё, что было и что будет впереди...

Синим сводом распростёрт над миром Я,

Солнце белое горит в моей груди.

 

Мириады светоносных моих рук

Простираются в волнующийся круг,

 

Свет и жар - неистощимые дары -

Мечет сердце, как бушующий костёр,

И, рождаясь, многоцветные миры

Улетают в раздвигаемый простор...

 

Я проснулся, полумёртвый. Тьма везде.

Лапсердак висит, как тряпка, на гвозде.

 

1935

 

Беженцы

 

Киев пал. Все ближе знамя Одина.

На восток спасаться, на восток!

Там тюрьма. Но в тюрьмах дремлет Родина,

Пряха-мать всех судеб и дорог.

Гул разгрома катится в лесах.

Троп не видно в дымной пелене...

Вездесущий рокот в небесах

Как ознобом хлещет по спине.

 

Не хоронят. Некогда. И некому.

На восток, за Волгу, за Урал!

Там Россию за родными реками

Пять столетий враг не попирал!..

Клячи. Люди. Танк. Грузовики.

Стоголосый гомон над шоссе...

Волочить ребят, узлы, мешки,

Спать на вытоптанной полосе.

 

Лето меркнет. Черная распутица

Хлюпает под тысячами ног.

Крутится метелица да крутится,

Заметает тракты на восток.

Пламенеет небо назади,

Кровянит на жниве кромку льда,

Точно пурпур грозного судьи,

Точно трубы Страшного Суда.

 

По больницам, на перронах, палубах,

Среди улиц и в снегах дорог

Вечный сон, гасящий стон и жалобы,

Им готовит нищенский восток.

Слишком жизнь звериная скудна!

Слишком сердце тупо и мертво.

Каждый пьет свою судьбу до дна,

Ни в кого не веря, ни в кого.

 

Шевельнулись затхлые губернии,

Заметались города в тылу.

В уцелевших храмах за вечернями

Плачут ниц на стершемся полу:

О погибших в битвах за Восток,

Об ушедших в дальние снега

И о том, что родина-острог

Отмыкается рукой врага.

 

1942

 

Без заслуг

 

Если назначено встретить конец

     Скоро, - теперь, - здесь -

Ради чего же этот прибой

     Всё возрастающих сил?

 

И почему - в своевольных снах

     Золото дум кипит,

Будто в жерло вулкана гляжу,

     Блеском лавы слепим?

 

Кто и зачем громоздит во мне

     Глыбами, как циклоп,

Замыслы, для которых тесна

     Узкая жизнь певца?

 

Или тому, кто не довершит

     Дело призванья - здесь,

Смерть - как распахнутые врата

     К осуществленью там?

 

1950

 

Безучастно глаза миллионов скользнут...

 

Безучастно глаза миллионов скользнут

   В эти несколько беглых минут

По камням верстовым ее скрытых дорог,

   По забралам стальным этих строк.

 

     Ее страшным мирам

     Не воздвигнется храм

   У Кремля под венцом пентаграмм,

И сквозь волны времен не могу разгадать

   Ее странного культа я сам.

 

     Но судьба мне дала

     Два печальных крыла,

   И теперь, как вечерняя мгла,

Обнимаю в слезах безутешной тоски

   Обескрещенные купола.

 

     Из грядущей ночи

     Ее льются лучи,

   Небывалым грехом горячи, -

О, промчи нас, Господь, сквозь антихристов век,

   Без кощунств и падений промчи!

 

     Этот сумрачный сон

     Дети поздних времен

   Вышьют гимном на шелке знамен,

Чтобы гибнущей волей изведать до дна

   Ее грозный Пропулк-Ахерон.

 

     Шире русской земли

     Во всемирной дали

   Волхвованья Фокермы легли,

И разделят с ней ложе на долгую ночь

   Все народы и все короли.

 

     И застонут во сне, -

     Задыхаясь в броне,

   В ее пальцах, в ее тишине,

И никто не сумеет свой плен превозмочь

   Ни мольбой,

              ни в страстях,

                            ни в вине.

 

Пусть судьба разобьет этот режущий стих -

   Черный камень ночей городских,

Но постигнут потомки дорогу ее

   В роковое инобытие.

 

1949

 

Бенарес! Негаснущая радуга...

 

Бенарес! Негаснущая радуга

Нашим хмурым, горестным векам!

Преклоняю с гордостью и радостью

Чашу сердца к этим родникам.

 

Шумным полднем, в тихом пенье месяца,

Мча на гребнях жёлтые венки,

Омывает каменные лестницы

Колыханье праведной реки.

 

Входят тысячи в её дыхание,

Воздевают руки на заре,

Чтоб взглянуло Солнце мироздания

На сердца, подъятые горе.

 

Материнской Гангой успокоены,

Омывают дух свой от тревог

Нищие, купцы, брамины, воины,

Девушки с запястьями у ног.

 

Льётся злато в чашу благочестия,

И, придя со всех концов страны,

Бьют литавры, движутся процессии,

Праздничные шествуют слоны.

 

Вечной верой, подвигами прошлыми

Этот город нерушим и твёрд,

И босыми жаркими подошвами

Каждый камень уличный истерт.

 

Вечер. Благосклонное и важное,

Солнце опускается в туман,

Молкнут в храмах возгласы протяжные

И игра священных обезьян.

 

Над речной колеблющейся бездною

Чёрных крон застыли веера;

Льёт в их прорезь чаша неба звёздного

Водомёт живого серебра.

 

Кажется: идет Неизреченная

Через город радужным мостом...

Необъятный храм Её – вселенная.

Бенарес – лампада в храме том.

 

1934

 

Берег скалистый высок...

 

Берег скалистый высок.

     Холоден мертвый песок.

 

За разрушенными амбразурами,

В вечереющей мгле – никого.

Брожу я, заброшенный бурями,

Потомок себя самого.

 

Постылая грусть терпка мне,

И, влажные лозы клоня,

Читаю надгробные камни

На долгом исходе дня.

 

И буквы людских наречий

На плитах разных времён

Твердят о Любимой вечно,

Одной в зеркалах имён.

 

И, в леденящем горе,

Не в силах утишить печаль,

Сажусь у гранитного взморья,

Долго гляжу – вдаль.

 

     Купол небесный высок.

     Холоден мёртвый песок.

 

1931

 

 

Библиотека

 

Я любил вечерами

      Слушать с хоров ажурных

   Исполинского зала

В молчаливое дворце

         Тихий свет абажуров,

      Россыпь мягких опалов, -

   И, как в сумрачной раме,

Блик на каждом лице.

 

         Это думы гигантов

      Моей гордой планеты

   Тихо-тихо текли там

В разум токами сил;

         Этим светом, разлитым

      По немым фолиантам,

   Я, как лучшим заветом,

Как мечтой, дорожил.

 

         И я видел, как жаждой

      Мирового познанья

   Поднимается каждый

Предназначенной всем

         Крутизною - по цифрам

      И отточенным граням,

   По разгаданным шифрам

Строгих философем.

 

         А вверху, за порогом

      Многоярусной башни,

   Дремлют свято и строго

Странной жизнью своей

         В стеллажах застекленных,

      Точно в бороздах пашни,

   Спящих образов зерна

И кристаллы идей.

 

         Неподсудны тиранам,

      Неподвластны лемурам,

   Они страннику станут

Цепью огненных вех;

         Это - вечно творимый

      Космос метакультуры,

   Духовидцами зримый,

Но объемлющий всех;

 

         Это - сущий над нами

      Выше стран и отечеств,

   Ярко-белый, как пламя,

Ледяной, как зима,

         Обнимающий купно

      Смену всех человечеств,

   Мерно дышащий купол

Мирового Ума.

 

         И душа замирает

      От предчувствий полета

   У последнего края,

Где лишь небо вдали,

         Как от солнечных бликов

      В разреженных высотах

   На сверкающих пиках

Эверестов земли.

 

1950

 

Бог ведает, чем совершенны...

 

Бог ведает, чем совершенны

Блаженные духи снегов,

Но именем странным - Нивенна -

Их мир я означить готов.

 

К священной игре они склонны,

И краток, быть может, их век,

Но станет земля благовонна,

Когда опускается снег.

 

Кругом и светло, и бесшумно

От радостной их кутерьмы,

И все, от индейца до гунна,

Любили их близость, как мы.

 

Страна их прозрачна, нетленна

И к нам благосклонна, как рай.

Нивенна - то имя! Нивенна!

Запомни, - люби, - разгадай.

 

1955

 

Большой театр

 

Темнеют пурпурные ложи:

Плафоны с парящими музами

Возносятся выше и строже

На волнах мерцающей музыки.

И, думам столетий ответствуя,

Звучит отдаленно и глухо

Мистерия смертного бедствия

Над Градом народного духа.

 

Украшен каменьем узорным,

Весь в облаке вешнего вишенья, -

Всем алчущим, ищущим, скорбным

Пристанище благоутишное!..

Враг близок: от конского ржания

По рвам, луговинам, курганам,

Сам воздух - в горячем дрожании,

Сам месяц - кривым ятаганом.

 

Да будет верховная Воля!

Князья, ополченье, приверженцы

Падут до единого в поле

На кручах угрюмого Керженца.

Падут, лишь геройством увенчаны,

В Законе греха и расплаты...

Но город! но дети! но женщины!

Художество, церкви, палаты!

 

О, рабство великого плена!

О, дивных святынь поругание?..

И Китеж склоняет колена

В одном всенародном рыдании.

Не синим он курится ладаном -

Клубами пожаров и дымов...

- Спаси, о благая Ограда нам,

Честнейшая всех херувимов!

 

Как лестница к выси небесной,

Как зарево родины плачущей,

Качается столп нетелесный,

Над гибнущей Русью маячущий.

- О, Матере Звездовенчанная!

Прибежище в мире суровом!

Одень нас одеждой туманною,

Укрой нас пречистым покровом!

 

И, мерно сходясь над народом,

Как тени от крыльев спасающих,

Скрывают бесплотные воды

Молящих, скорбящих, рыдающих.

И к полчищам вражьим доносится

Лишь звон погруженного града,

Хранимого, как дароносица,

Лелеемого, как лампада.

 

И меркнет, стихая, мерцая,

Немыслимой правды преддверие -

О таинствах Русского края

Пророчество, служба, мистерия.

Град цел! Мы поем, мы творим его,

И только врагу нет прохода

К сиянию Града незримого,

К заветной святыне народа.

 

1950

 

Бор, крыши, скалы - в морозном дыме...

 

Бор, крыши, скалы - в морозном дыме.

Финляндской стужей хрустит зима.

На льду залива, в крутом изломе,

Белеет зябнущих яхт корма...

 

А в Ваамельсуу, в огромном доме,

Сукно вишнёвых портьер и тьма.

 

Вот кончен ужин. Сквозь дверь налево

Слуга уносит звон длинных блюд.

В широких окнах большой столовой -

Закат в полнеба, как Страшный Суд...

 

Под ним становится снег багровым

И красный иней леса несут.

 

Ступая плавно по мягким сукнам,

По доскам лестниц, сквозь тихий дом

Подносит бабушка к страшным окнам

Меня пред детски безгрешным сном.

 

Пылая, льётся в лицо поток нам,

Грозя в молчанье нездешним злом.

 

Он тихий-тихий... И в стихшем доме

Молчанью комнаты нет конца.

Молчим мы оба. И лишь над нами,

Вверху, высоко, шаги отца:

 

Он мерит вечер и ночь шагами,

И я не вижу его лица.

 

1935

 

Брянские леса

 

Заросли багульника и вереска.

    Мудрый дуб. Спокойная сосна...

Без конца, до Новгорода-Северска,

    Эта непроглядная страна.

 

С севера, с востока, с юга, с запада

    Хвойный шум, серебряные мхи,

Всхолмия, не вскопанные заступом

    И не осязавшие сохи.

 

С кронами, мерцающими в трепете;

    Мощные осины на юру...

Молча проплывающие лебеди

    В потаенных заводях, в бору:

 

Там, где реки, мирные и вещие,

    Льют бесшумный и блаженный стих,

И ничьей стопой не обесчещены

    Отмели младенческие их.

 

Лишь тростник там серебрится перистый,

    Да шумит в привольном небе дуб -

Без конца, до Новгорода-Северска,

    Без конца, на Мглин и Стародуб.

 

1936

 

Будущий день не уловишь сетью...

 

Будущий день не уловишь сетью,

И всё ж говорю, что б ни докучало:

Семидесятые годы столетья -

Вот моя старость, её начало.

Жизнь неприметна моя, как Неруса:

Не Обь, не Конго, не Брамапутра, -

Но я и в стране моей светло-русой

Дождусь тебя, голубое утро!

О, не глядите уныло и строго.

Сам знаю: пророчествовать смешно и стыдно,

Но дайте хоть помечтать немного,

И безответственно, и безобидно.

Или, боясь пораженья в споре,

Писать о том лишь, что несомненно?

Что Волга впадает в Каспийское море?

Что лошади кушают овес и сено?

 

1950

 

Бурей и свободою шумно маня...

 

Бурей и свободою шумно маня

      В пенное море,

С юности порочной бороли меня

      Страсти и горе.

 

Ношу прегрешений, свершенных в пути,

      Снять помогая,

Волю закали мою, ум просвети,

      Мать всеблагая.

 

Приуготовить научи естество

      К радости цельной,

Ныне отпуская слугу своего

      В путь запредельный.

 

1950

 

 

В Третьяковской галерее

 

Смолкли войны. Смирились чувства.

Смерч восстаний и гнева сник.

И встает в небесах искусства

Чистой радугой - их двойник.

 

Киев, Суздаль, Орда Батыя -

Все громады былых веков,

В грани образов отлитые,

Обретают последний кров.

 

От наносов, от праха буден

Мастерством освобождены,

Они - вечны, и правосуден

В них сказавшийся дух страны.

 

Вижу царственные закаты

И бурьян на простой меже,

Грубость рубищ и блеск булата,

Русь в молитвах и в мятеже;

 

Разверзаясь слепящей ширью,

Льется Волга и плещет Дон,

И гудит над глухой Сибирью

Звон церквей - и кандальный звон.

 

И взирают в лицо мне лики

Полководцев, творцов, вождей,

Так правдивы и так велики,

Как лишь в ясном кругу идей.

 

То - не оттиски жизни сняты.

То - ее глубочайший клад;

Благостынею духа святы

Стены этих простых палат.

 

Прав ли древний Закон, не прав ли,

Но властительней, чем Закон,

Тайновидческий путь, что явлен

На левкасах седых икон:

 

В шифрах скошенной перспективы

Брезжит опыт высоких душ,

Созерцавших иные нивы -

Даль нездешних морей и суш.

 

Будто льется в просветы окон

Вечный, властный, крылатый зов...

Будто мчишься, летишь конь-о-конь

Вдаль, с посланцем иных миров.

 

1950

 

В белых платочках и в юбках алых...

 

В белых платочках и в юбках алых

Девушки с ведрами у журавля,

Рокот на гумнах и на сеновалах,

А за околицей - лишь поля.

 

И прохожу я путем открытым

Через село в ночной окоем,

С сердцем, душою реки омытым,

И просветленный безгрешным днем.

 

Я оттого и светлел, что волен:

Здесь - сегодня, а завтра - там,

Завтра уйду гречишным полем

С песней другой и к другим местам.

 

И не пойду я по душным хатам

Вечером звездным ночлег ища:

Вон за лужайкой, над плавным скатом,

Кров необъятный, без стен и ключа.

 

1936

 

В дни, когда светозарно и мирно...

 

В дни, когда светозарно и мирно

Он сошел к нам с небесного фирна,

О грядущем - и горько и скорбно -

Предрекла Ему вещая Карна:

Дева плача, что крылья простерла

От Югры до дунайского гирла,

От феодов Великого Карла

До снегов Беломорского Горла.

 

- Посмотри лишь, - она говорила, -

На пути Твоих братьев, их жребий!

Разве дивная цель не парила

Над их солнечным детством на небе?

Иль Ты первый, кто грезит о рае,

О людском совершеннейшем строе,

Чтоб духовность сверкала, как струи,

Над юдолью народного края?

 

- Но кольцо обручальное Навне

   Я хранил, Я храню.

Цель огромных времен Мне ясна в Ней,

   И готов Я ко дню,

Когда браком сведу в Ее лоно

   Нашей Дочери плоть -

Той, что призвана адские луны

   Божьим солнцем бороть.

 

- Но не смог ведь никто из народов,

Даже длань демиурга изведав,

Жизнь укрыть от закона Атридов,

Мир людей - от его антиподов.

Чуть страна становилась духовней,

Вера - чище, деянья безгневней -

Из-за гор, беспощадный и древний

Враг вторгался - еще бурнокровней.

 

С диким посвистом рушились орды,

Гибли все - и владыки, и смерды,

Все: трусливы ли, дерзки ли, горды

Иль духовною доблестью тверды.

И клубы восходивших страданий,

Точно дымы над кухней колдуний,

Алчно пили из полных ладоней

Толпы адских незримых созданий.

 

Из Народоводителей - каждый

Принуждается крайней надеждой

Породить в оборону от ада

Столь же грозное, лютое чадо.

Заскрежещут железные пурги,

Взгромоздятся над безднами бурги,

Сын окрепнет - и гром его оргий

И побед - не уймут демиурги!

 

- Но кольцо обручальное Навне

   Я хранил. Я храню!

Был бы низкой измены бесславней

   Спуск мой в шрастры, к огню,

Чтоб из мутного лона кароссы

   Породить вожака

Русской будущей расы

   На века, и века!

 

- Но не смели ни Рюрик, ни Трувор

Сделать царство тенистым, как явор,

И народные ропот и говор

Жадно слушал степной уицраор.

Он возрос! Ощетинились степи

Ядоносными нивами копий,

И на каждом азийском уступе

Орды к натиску щерятся вкупе.

 

Уицраор торопит на Русь их,

И с востока, с мертвящих нагорий,

Искры взоров, стервячьих и рысьих,

Ей сулят пепелящее горе:

Чтоб, глумясь над Твоею Невестой,

Торжествуя над Русью Небесной,

Все гасили звериностью гнусной,

Многодьявольской, тысячебесной.

 

- Как же Я, обручившийся Навне,

   Смог бы снидить в Друккарг?

Разве мыслимы с недругом древним

   Договор или торг?

Если б Я из великой кароссы

   Чадо мрака исторг,

Как поверили б вещие руссы,

   Что Я - свет? демиург?

 

- Не ропщи! Мое знанье - порука!

Не избегнешь Ты общего рока!

Далеко до заветного брака...

Брак иной уже рдеет из мрака.

И, сказав, подняла свои крылья,

Отлетела премудрая Карна,

Вековому закону насилья

Только скорбью своей непокорна.

 

1957

 

В жгучий год, когда сбирает родина...

 

В жгучий год, когда сбирает родина

Плод кровавый с поля битв, когда

Шагом бранным входят дети Одина

В наши дрогнувшие города;

 

В дни, когда над каждым кровом временным

Вой сирен бушует круговой

И сам воздух жизни обесцененной

Едко сух, как дым пороховой -

 

В этот год само дыханье гибели

Породило память дней былых,

Давних дней, что в камне сердца выбили

Золотой, ещё не петый стих.

 

Как чудесно, странно и негаданно

Этот стих рождался - о тебе,

Без раздумий, без молитв, без ладана, -

Просто - кубок в золотой резьбе.

 

И прошла опять, как в сонном празднике,

Череда необратимых дней, -

Наше солнце, наши виноградники,

Пена бухт и влажный мох камней.

 

Может быть, таким лучом отмечено

Наше сердце было только раз

И непоправимо искалечены

Будем мы железной битвой рас.

 

Пусть же здесь хранится в звонком золоте

Этот мёд, янтарный и густой, -

Наша радость, наша кровь и молодость -

Дней былых сияющий настой.

 

1942

 

В каких морях рождённая волнами...

 

В каких морях рождённая волнами,

Ты смотришь вниз, строга и холодна,

Держащая мой дух и правящая снами,

Моих высот верховная луна?

 

Я звал тебя в неутолимом горе,

Я милый снег, я иней целовал,

А город проплывал в серебряном уборе,

Прозрачно-чист, как ледяной кристалл.

 

И пробил час восстанья, тьмы и гнева,

Он миновал – и снова звёзды те,

Моих легенд и сказок королева,

Бесстрастный герб на рыцарском щите.

 

1946

 

В музее

 

В сизую оттепель, в сумерках, по нескончаемым залам,

Фрески минуя и мрамор, я в забытьи проходил.

Как я любил эти лики!.. Каждый из них рассказал мне

Повесть о счастье и горе храмов, дворцов и могил.

 

Запах – старинный, знакомый – остановил меня, данью

Вечно-забытому... В памяти вспыхнула древняя боль,

И поднялась, и метнулась к каменному изваянью

На распустившемся лотосе, – без позолоты, – как смоль.

 

Это сиял Совершенный: с тихою полуулыбкой,

С полуопущенным взором, в тонком венце бодисатв, -

Что он провидел, Возвышенный, в мареве времени зыбком?

Пряжу ли кармы? Иль сроки мудрых посевов и жатв?

 

Каждого благословлял он полураскрытой ладонью,

С благоуханного лика веял внемирный покой...

Бронза его сохранила храмовые благовонья,

Втёртые в темное тело благочестивой рукой.

 

Никнуть бы благоговейно к этой ладони печальной,

Столько веков обращённой в многострадальную тьму...

И закачались над нами образы родины дальной,

Нами одними услышанные, не внятные никому.

 

1933

 

В нелюдимом углу долины...

 

В нелюдимом углу долины,

Где все папоротники - в росе,

Мальчуганом собор из глины

Строил я на речной косе.

 

Душно-приторная медуница

По болотам вокруг цвела,

И стрекозы - синие птицы -

Опускались на купола.

 

Речка, вьющаяся по затонам,

Океаном казалась мне

Рядом с гордым его фронтоном,

Отражаемым в быстрине.

 

Обратясь к небесам просторным,

Я молился горячим днём

С детской дерзостью и восторгом

И с не детским уже огнём.

 

И в грядущем покое устья,

На вечерней своей заре,

Как от Бога, не отрекусь я,

От того, что познал в игре.

 

1950

 

 

В ночных переулках

 

Ни Альтаира. Ни Зодиака.

     Над головой - муть...

Нежен, как пух, среди света и мрака

     Наш снеговой

                 путь.

 

Шустрый морозец. В теле - отрада,

     Пальцев и лбов

                 щип.

Ведает только дух снегопада

     Наших шагов

                скрип.

 

Кто-то усталых в домиках древних

     Манит, присев,

                   к снам.

Пламя камина в памяти дремлет,

     Душу согрев

                нам.

 

Скверы, бульвары... льдистые стекла,

     Мост - и опять

                   мост...

Губы целуют, добры и теплы,

     Танец снежинок - звезд.

 

Дважды мы проходили, минуя

     Свой же подъезд,

                     вдаль:

Жаль нам Москвушку бросить ночную,

     Ласковых мест

                  жаль.

 

Вот бы на зло церемонным прогулкам

     В снег кувырком

                    пасть!

Вот бы разуться да переулком

     В сад босиком -

                    шасть!

 

Весело, что нельзя этих блесток

     Вытоптать, смять,

                      счесть...

На циферблатах пустых перекрестков

     Три -

          пять, -

                 шесть...

 

1937

 

В отблесках голубого сияния

 

По книгам, преданьям и кельям

Я слышал: в трудах мудрецов

Звенят серебристым весельем

Шаги Её легких гонцов.

 

Какою мечтой волновались

Томленье моё и тоска,

Едва мне прошепчет Новалис

Про знак голубого цветка!

 

Орлиную радость полёта

Вливал в меня мощный размер

Октав светлоносного Гёте

Про Женственность ангельских сфер.

 

Сверкал, как сапфирное слово,

Как искра в тяжёлой руде,

Таинственный стих Соловьёва

О Неугасимой Звезде.

 

У сумеречного истока

Стремлений к лазурным мирам

Журчали мелодии Блока

О самой Прекрасной из дам;

 

И веяли синью вселенской

Те ночи, когда в тишине

Безвестный ещё Коваленский

Слагал свой хорал Купине.

 

Заря моя! этим сияньем

Оправданы скорбь и нужда,

И всем безутешным скитаньям

Твержу благодарное ДА.

 

1950

 

В тумане

 

Безлюдный закат настиг меня тут,

     Чья ж ласка вокруг? Чей зов?

Над морями туманов тихо плывут

     Одни верхушки стогов.

 

В студеном яру родники звенят...

     Тропинка вниз повела...

И вот, обволакивает меня

     Блаженно сырая мгла.

 

Ей отвечая, кипит горячей

     Странной отрадой кровь,

Как будто душа лугов и ключей

     Дарит мне свою любовь.

 

Благоуханьем дурманят стога,

     Кропит меня каждый куст,

На темной коже - как жемчуга

     Дыхание чьих-то уст.

 

И, оберегая нас, благ и нем,

     Склоняется мрак к двоим...

Не знаю за что и не слышу - кем,

     Лишь чувствую, что любим.

 

1950

 

В этот вечер, что тянется, черный...

 

В этот вечер, что тянется, черный,

Как орнаменты траурной урны,

Демиургу о ночи злотворной

Говорила угрюмая Карна:

Дева горя, что крылья простерла

С Колымы до дунайского гирла,

От Фу-Чжанга - китайского перла -

До снегов Беломорского Горла.

 

- Видишь - мир, точно рампа театра:

Он притих - ни дыханья, ни ветра;

Рим, Москва, Рейкиявик и Маттра -

Все трепещут грядущего утра!

Беспредельны его гекатомбы,

Фиолетовы голые румбы,

От полярных торосов до римбы

Опаленные заревом бомбы.

 

- Я не знаю, какое деянье

   Роком Мне суждено

Воздаяньем за час нисхожденья

   К древней Дингре на дно,

И за то, что наш сын, уицраор,

   Искривил путь миров:

На любую расплату и траур

              Я готов.

 

- Горе!.. Хищным, как адские рыфры,

Будет день, именуемый «завтра";

Его жертв необъятная цифра

Всех поглотит - от финна до кафра!

Только смутно, сквозь хлопья отребий

Жизни нынешней, тесной и рабьей,

Сквозь обломки великих надгробий,

Различаю далекий Твой жребий.

 

Слышу: вот, исполняются меры,

Вижу: рушатся в пепел химеры,

И расходится маревом хмара

Вкруг Твоей голубой Розы Мира.

Как хорал - лепестки ее сферы -

Мифы, правды, содружества, веры,

Сердце ж Розы - пресветлое чудо:

Ваше с Навною дивное чадо.

 

- Ныне верю, что толщу тумана

   Взор твой смог превозмочь:

Это близится Звента-Свентана,

   Наш завет, наша Дочь!

Воплощаем Ее над народом

   В запредельном Кремле:

Небывалое в нем торжество дам

   Изнемогшей земле!

 

- Да: пред Ней преклонились синклиты,

Все затомисы гулом залиты -

Ликованьем эфирных соборов,

Светозвоном всех клиров и хоров!..

Береги же свое первородство -

Лишь Тобою прочтенное средство -

Мир восхитить из злого сиротства

В первопраздник

               Всемирного

                         Братства!

 

И, сказав, подняла свои крылья,

Отлетела премудрая Карна,

Духовидческим вещим усильем

Вся пронизана, вся лучезарна.

 

1958

 

Василий Блаженный

 

На заре защебетали ли

По лужайкам росным птицы?

Засмеявшись ли, причалили

К солнцу алых туч стада?..

Есть улыбка в этом зодчестве,

В этой пестрой небылице,

В этом каменном пророчестве

О прозрачно-детском «да».

 

То ль - игра в цветущей заводи?

То ль - веселая икона?..

От канонов жестких Запада

Созерцанье отреши:

Этому цветку - отечество

Только в кущах небосклона,

Ибо он - само младенчество

Богоизбранной души.

 

Испещренный, разукрашенный,

Каждый столп - как вайи древа;

И превыше пиков башенных

Рдеют, плавают, цветут

Девять кринов, девять маковок,

Будто девять нот напева,

Будто город чудных раковин,

Великановых причуд.

 

И, как отблеск вечно юного,

Золотого утра мира,

Видишь крылья Гамаюновы,

Чуешь трель свирели, - чью?

Слышишь пенье Алконостово

И смеющиеся клиры

В рощах праведного острова,

У Отца светил, в раю.

 

А внутри, где радость начисто

Блекнет в сумраке притворов,

Где от медленных акафистов

И псалмов не отойти -

Вся печаль, вся горечь ладана,

Покаяний, схим, затворов,

Словно зодчими угадана

Тьма народного пути;

 

Будто, чуя слухом гения

Дальний гул веков грядущих,

Гром великого падения

И попранье всех святынь,

Дух постиг, что возвращение

В эти ангельские кущи -

Лишь в пустынях искупления,

В катакомбах мук. Аминь.

 

1950

 

Ватсалья

 

Тихо, тихо плыло солнышко.

Я вздремнул на мураве...

А поблизости, у колышка,

На потоптанной траве

Пасся глупенький теленочек:

Несмышленыш и миленочек,

А уже привязан здесь...

Длинноногий, рыжий весь.

 

Он доверчиво поглядывал,

Звал, просил и клянчил: му!

Чем-то (чем - я не угадывал)

Я понравился ему.

Так манит ребят пирожное...

И погладил осторожно я

Раз, другой и третий раз

Шерстку нежную у глаз.

 

Ах, глаза! Какие яхонты

Могут слать подобный свет.

Исходил бы все края хоть ты,

А таких каменьев нет.

Как звезда за темной чащею,

В них светилась настоящая

(Друг мой, верь, не прекословь)

Возникавшая любовь.

 

И, присев в траву на корточки,

Я почувствовал тотчас

Тыканье шершавой мордочки

То у шеи, то у глаз.

Если же я медлил с ласками,

Он, как мягкими салазками,

Гладил руки, пальцы ног,

Точно мой родной сынок.

 

Я не знаю: псы ли, кони ли

Понимают так людей,

Только мы друг друга поняли

Без грамматик, без затей.

И когда в дорогу дальнюю

Уходил я, мне в догон

Слал мумуканье печальное,

Точно всхлипыванье, он.

 

1955

 

Велга

 

Клубится март. Обои плеснятся,

Кишат бесовщиной углы,

И, если хочешь видеть лестницу

К хозяйке чудищ, лярв и мглы -

 

Принудь двойными заклинаньями

Их расступиться, обнажа

Ступени сумрака над зданьями

И путь, как лезвие ножа.

 

В трущобах неба еле видного

Запор взгремит, - не леденей:

Храни лишь знак креста защитного,

Пока ты сверху виден ей!

 

На лик ей слугами-химерами

Надвинут дымный капюшон,

Иных миров снегами серыми

Чуть-видимо запорошен.

 

Венцом - Полярная Медведица,

Подножьем - узкий серп во мгле,

Но ни одним лучом не светятся

В ее перстах дары земле.

 

Глухую чашу с влагой черною

Уносит вниз она, и вниз,

На города излить покорные,

На чешую гранитных риз.

 

Пьют, трепеща, немея замертво,

Пролеты улиц влагу ту,

И люди пьют, дрожа, беспамятство,

Жар, огневицу, немоту.

 

Напрасно молят, стонут, мечутся,

Напрасно рвут кольцо личин,

Пока двурогий жемчуг месяца

Еще в пролетах различим.

 

Вот над домами, льдами, тундрами

Все жидкой тьмою залито...

О, исходящая из сумрака!

Кто ты, Гасительница? кто?

 

1945

 

 

Весельчак

 

Полдневный жар. Тропа в лесу.

Орешники вокруг.

Зыбь ярких веток на весу

Перед глазами... - Вдруг

 

Треск по кустам, дыханье, топ,

Мгновенье - шорох смолк -

И на тропинку из чащоб

Рванулся бурый волк.

 

Был миг: он не успел меня

Заметить сквозь орех.

Игрою солнечного дня

Пестрел косматый мех,

 

А он, как школьник, хохоча,

Полуразинул пасть,

И торопились два луча

Ему в зрачки упасть.

 

Быть не могло на всей земле

Счастливей в этот миг!

Он шустр был, весел, как в селе

Мальчишка-озорник.

 

Что напрокудил он в лесной

Трущобе поутру?

Иль просто счастлив был весной

В своем родном бору?..

 

Но то ли давний дух телег

Еще хранила персть,

Он понял: рядом - человек!

И встала дыбом шерсть.

 

Миг - и, кустарник теребя,

Он шасть! за поворот...

- Мне стало больно. - За себя?

За человечий род?

 

1950

 

Весной с холма

 

С тысячелетних круч, где даль желтела нивами

Да тёмною парчой душмяной конопли,

Проходят облака над скифскими разливами -

Задумчивая рать моей седой земли.

 

Их белые хребты с округлыми отрогами

Чуть зыблются, дрожа в студёных зеркалах,

Сквозят - скользят - плывут подводными дорогами,

И подо мной - лазурь, вся в белых куполах.

 

И видно, как сходя в светящемся мерцании

На медленную ширь, текущую по мху,

Всемирной тишины благое волхвование,

Понятное душе, свершается вверху.

 

Широко распластав воздушные воскрылия,

Над духами стихий блистая как заря,

Сам демиург страны в таинственном усилии

Труждается везде, прах нив плодотворя.

 

Кто мыслью обоймёт безбрежный замысл Гения?

Грядущее прочтёт по диким пустырям?

А в памяти звенит, как стих из песнопения.

Разливы рек её, подобные морям...

 

Всё пусто. И лишь там, сквозь клёны монастырские,

Безмолвно освещён весь белый исполин...

О, избранной страны просторы богатырские!

О, высота высот! О, глубина глубин!

 

1950

 

Весёлым, как вечный мальчишка...

 

Весёлым, как вечный мальчишка - Адам -

Отдаться реке полноводной;

По сёлам, по ярмаркам, по городам

Коснуться плоти народной;

 

Вдыхать,

осязать,

слушать,

следить

Стоцветного мира мельканье,

Вплетаясь,

как мириадная нить,

В его священные ткани.

 

Учения

высокоумных книг

Отдать бездомным ночлегам,

С луной, опускающейся в тростник,

С болотами,

с волчьим бегом;

 

Отдать их лугам, широким лугам,

Где в воздух, пьяный, как брага,

Летит сенокосов звенящий гам

С оврага

и до оврага.

 

Когда же развеешь в полях наугад

Всех песен легкие звуки -

Отдать свой незримый, бесценнейший клад

В покорные

нежные

руки.

 

1936

 

* * *

 

Вечер над городом снежным

Сказку запел ввечеру...

В сердце беру тебя нежно,

В руки чуть слышно беру.

 

Всё непонятно знакомо,

Холмик любой узнаю...

В гнездышке старого дома

Баюшки, Листик, баю!

 

Звери уснули в пещере,

Хвостики переплетя, –

Спи в моей ласке и вере,

Ангельское дитя.

 

Нашей мечтою всегдашней

Горькую явь излечи:

...Там, на сверкающих башнях,

Трубят морям трубачи,

 

Искрится солнце родное,

Струи качают ладью...

Вспомни о благостном зное,

Баюшки, Листик, баю!

 

В ткань сновидений счастливых

Правду предчувствий одень:

Пальмы у светлых заливов

Примут нас в мирную тень.

 

Счастьем ликующим венчан

Будет наш день в том краю...

Спи же, тоскующий птенчик

Синей жар-птицы, баю!

 

Видно в раскрытые окна веры...

 

Видно в раскрытые окна веры,

Как над землею, мчась как дым,

Всадники

        апокалиптической эры

Следуют

       один за другим.

 

И, зачинаясь в метакультуре,

Рушась в эмпирику, как водопад,

Слышен все четче

                в музыке бури

Нечеловеческий

              ритм

                  и лад.

 

И все яснее

           в плаче стихии,

В знаках смещающихся времен,

Как этим шквалом

                разум России

До вековых корней потрясен.

 

Будут года: ни берлог, ни закута.

Стынь, всероссийская полночь, стынь:

Ветры, убийственные, как цикута,

Веют

    из радиоактивных пустынь.

 

В гное побоищ, на пепле торжищ,

Стынь, одичалая полночь, стынь!

Ты лишь одна из сердец исторгнешь

Плач о предательстве

                    всех святынь.

 

Невысветлимый сумрак бесславья

Пал на криницы старинных лет:

Брошенный в прах потир православья

Опустошен

         и вина в нем нет.

 

Только неумирающим зовом

Плачут акафисты и псалмы;

Только сереют минутным кровом

Призраки сект

             в пустынях зимы.

 

Цикл завершен, - истощился, - прожит.

Стынь, непроглядная полночь, стынь...

Город гортанные говоры множит:

В залах - английский,

                     в храмах - латынь.

 

А из развалины миродержавной,

Нерукотворным шелком шурша,

На пепелище выходит Навна -

Освобожденная наша Душа.

 

1951

 

Вижу, как строится. Слышу, как рушится...

 

Вижу, как строится. Слышу, как рушится.

Все холодней на земной стезе...

Кто же нам даст железное мужество.

Чтобы взглянуть в глаза грозе?

 

Сегодня с трибуны слово простое

В громе оваций вождь говорил.

Завтра - обломки дамб и устоев

Жадно затянет медленный ил.

 

Шумные дети учатся в школах.

Завтра - не будет этих детей:

Завтра - дожди на равнинах голых,

Месиво из чугуна и костей.

 

Скрытое выворотится наружу.

После замолкнет и дробь свинца,

И тихое зеркало в красных лужах

Не отразит ничьего лица.

 

1937

 

Вина - во мне. Я предал сам...

 

Вина - во мне. Я предал сам

Твоим подземным чудесам

    Дар первородства,

Сам зачеркнул - когда-то мне

Назначенные в вышине

    Века господства.

 

Беспечный мальчик, я ступил

За Рубикон кромешных сил,

    Где смерть - услада,

Где величайшее из благ -

Развеять свой духовный прах

    В трясинах ада.

 

Я полюбил твоих снегов

Лукавый смерч, скользящий зов

    И лёгкость пуха,

Я сам отрёкся от венца

Во имя страстного конца

    Души и духа.

 

Из камня улиц я исторг

Псалом Блуднице, и восторг

    Был в этом гимне.

Дерзну ль теперь взывать к Христу:

Дай искупить измену ту,

    Жить помоги мне?

 

1950

 

 

Вместо эпилога

 

Так, в садах, квартирах, клубах,

В небоскребах, тесных хатах,

По лесам - в сосновых срубах

        И в росе,

И в великом стольном граде

На восходах и закатах

Облик твой из дымных прядей

        Ткём мы все.

 

Пряди похоти и страсти

Из эфирной плоти нашей,

Это - ты! Твоё причастье

        Каждый пил, -

Ты, слепая как природа!

Ты, блюстительница чаши -

Бурной плоти сверхнарода,

        Полной сил!

 

Без тебя - для духов наций

Только путь развоплощенья:

Дух бессилен в мир рождаться

        Без тебя,

 

Эту двойственную тайну

Сатаны и Провиденья

Понял, кто твоей окраиной

        Шёл скорбя.

 

Знает он, что громовою

Ночью судной, ночью гневной

Не раздастся над тобою

        Приговор.

Но того, кто свыше позван,

Да хранит покров вседневный

На пути от срывов грозных

        В твой притвор!

 

Чтоб в стихийный шум прибоя,

В этот гул страстей народных,

В мощный клич «эван-эвое»

        Он не влил

Голос, призванный к созвучью

С клиром гениев свободных,

С хором ангелов певучих

        И светил.

 

Для кромешных спусков - робок,

Для полётов горних - слаб,

Здесь продлит всю жизнь до гроба

        Только раб.

 

1950

 

Во мху

 

В дикой раме -

Окружен соснами,

Вечерами

Вспоен росными,

Дремлет в чаще

(Где тут грань векам?)

Настоящий

Ковер странникам.

 

Чуть вздыхая,

Теплей воздуха,

Он - сухая

Вода отдыха;

По оврагам

Нежит луч его;

Нет бродягам

Ложа лучшего.

 

К телу «ляг-ка!»

Он сам просится,

И так мягко

В него броситься:

Чтоб звенела

Тишь прохладная;

Чтобы тело

Всегда жадное,

 

Тихо-тихо

В нем покоилось...

Вон - лосиха,

То ли в хвое лось

Фыркнул строже...

И вновь - нежная

Бездорожья

Тишь безбрежная.

 

1950

 

Вовсе не шутя

 

И в том уже горе немаленькое,

Что заставляет зима

Всовывать ноги в валенки

И замыкать дома.

 

Но стыдно и непригоже нам

Прятать стопу весной

Душным футляром кожаным

От ласки земли родной.

 

Не наказала копытами

Благая природа нас,

Чтоб можно было испытывать

Землю - во всякий час;

 

Чтоб силу ее безбрежную

Впивали мы на ходу,

Ступая в лужицы нежные,

На камни иль в борозду.

 

Швырните ж обувь! Отриньте!.. Я

Напомню, что этот завет

Блюдет премудрая Индия

Четыре тысячи лет;

 

Хранит народ Индонезии

В обыкновении том

Чарующую поэзию

Бесед с травой и песком;

 

Смеются потоки синие,

Любовно неся струю

К босым ногам Абиссинии

И в Полинезийском раю.

 

И миллионы вмяточек

Свидетельствуют на селе

О радости шустрых пяточек

На мягкой русской земле.

 

Ты - не на чванном Западе.

Свободу - не нам давить.

Моя беспечная заповедь:

Обувь - возненавидь!

 

1950

 

Воздушным, играющим гением...

 

Воздушным, играющим гением

То лето сошло на столицу.

Загаром упала на лица

Горячая тень от крыла, -

Весь день своенравным скольжением

Бездумно она осеняла

Настурции, скверы, вокзалы,

Строительства и купола.

 

И на тротуар ослепительный

Из комнаты мягко-дремотной

Уверенный и беззаботный

В полдневную синь выходя,

В крови уносил я медлительный,

Спадающий отзвук желанья,

Да тайное воспоминанье

О плеске ночного дождя.

 

А полдень - плакатами, скрипами,

Звонками справлял новоселье,

Роняя лучистое зелье

На крыши и в каждый квартал;

Под пыльно-тенистыми липами

Он улицею стоголосой

Со щедрым радушьем колосса

На пиршество шумное звал.

 

И в зелени старых Хамовников,

И в нежности Замоскворечья

Журчащие, легкие речи

Со мной он, смеясь, заводил;

Он знал, что цветам и любовникам

Понятны вот эти мгновенья -

Дневное головокруженье,

Игра нарастающих сил.

 

Каким становилась сокровищем

Случайная лужица в парке,

Гранитные спуски, на барке -

Трепещущих рыб серебро,

И над экскаватором роющим

Волна облаков кучевая,

И никель горячий трамвая,

И столик в кафе, и ситро.

 

Былую тоску и расколотость

Так странно припомнить рассудку,

Когда в мимолетную шутку

Вникаешь, как в мудрость царя,

И если предчувствует молодость

Во всём необъятные дали,

И если бокал Цинандали

Янтарно-звенящ, как заря.

 

Ведь завтра опять уготовано

Без ревности и без расплаты

Июньскою ночью крылатой

Желанное длить забытьё,

Пока в тишине околдованной

Качается занавес пёстрый

Прохладой рассветной и острой

Целуемый в окнах её.

 

1942

 

Восхождение Москвы

 

Тот, кто лепит подвигами бранными

Плоть народа, труд горячий свой,

Укрывал столетья под буранами,

Под звездами воли кочевой.

Тело царства, незнакомо с негою,

Крепло в схватках бури боевой,

Где моря играют с печенегами,

Где поля гудят под татарвой.

 

И призвал он плотников, кирпичников,

Тысячами тысяч, тьмою тем,

Бут тесать для сводов и наличников,

Укреплять забрала белых стен.

С давних лет водителями горними

Труд могучий был благословен.

Это созидалась плоть соборная

Для души - сосуд её и плен.

 

День вставал размеренно и истово,

Свежестью нетронутой дыша,

Жития с молитвой перелистывал

И закатывался не спеша.

Что завещано и что повелено,

Знала ясно крепкая душа,

И брала всю жизнь легко и медленно,

Как глоток студёный из ковша.

 

И в глуши, где ягод в изобилии,

Где дубы да щедрая смола,

Юной белокаменною лилией

Дивная столица расцвела.

Клирным пением сменялись гульбища,

Ярмарками - звон колоколов;

Золотом сквозь нищенское рубище

Брезжили созвездья куполов.

 

1949

 

Вот блаженство - ранью заревою...

 

Вот блаженство - ранью заревою

Выходить в дорогу босиком!

Тонкое покалыванье хвои

Увлажненным

           сменится песком;

 

Часом позже - сушью или влагой

Будут спорить глина и листва,

Жесткий щебень, осыпи оврага,

Гладкая,

        прохладная

                  трава.

 

Если поле утреннее сухо,

Что сравнится с пылью золотой?

Легче шелка, мягче мха и пуха

В колеях

        ее нагретый слой.

 

Плотным днем, от зноя онемелым,

Бросься в яр прозрачный... и когда

Плеском струй у пламенного тела

Запоет

      прекрасная

                вода,

 

И когда, языческим причастьем

Просветлен, вернешься на песок -

Твоих ног коснется тонким счастьем

Стебелиный

          каждый

                голосок.

 

Если же вечерние долины

Изнемогут в млеющей росе,

И туман, блаженный и невинный,

Зачудит

       на сжатой

                полосе -

 

Новый дух польется по дороге,

Кружится от неги голова,

Каждой капле радуются ноги,

Как листы,

          и корни,

                  и трава.

 

Но еще пленительней - во мраке

Пробираться узкою тропой,

Ощущая дремлющие знаки

Естества -

          лишь слухом и стопой.

 

Если мраком выключено зренье,

Осязаньем слушать норови

Матерь-землю в медленном биенье

Ее жизни

        и ее любви.

 

Не поранит бережный шиповник,

Не ужалит умная змея,

Если ты - наперсник и любовник

Первозданной силы бытия.

 

1944

 

Вот, бродяжье мое полугодье...

 

Вот, бродяжье мое полугодье

Завершается в снежной мгле.

Не вмещает память угодий,

Мной исхоженных на земле.

 

Дни, когда так чутко встречала

 

Кожа почву и всякий след -

Это было только начало,

Как влюбленность в 16 лет.

 

И, привыкнув к прохладе росной,

Знобким заморозкам и льду,

Я и по снегу шляюсь просто,

И толченым стеклом иду.

 

Не жених в гостях у невесты,

А хозяин в родном гнезде,

Ставлю ногу в любое место,

Потому что мой дом - везде.

 

Шутки прочь. Об этом твержу я,

Зная прочно: есть правда чувств,

Осужденных нами ошую,

Исключенных из всех искусств.

 

Но сквозь них, если строй сознанья

Вхож для радости и певуч,

Лад творящегося мирозданья

Будет литься, как звук и луч.

 

Много призван вместить ты, много,

Прост как голубь и мудр как змий,

Чтоб ложилась твоя дорога

В чистоте и в любви стихий.

 

И не косной, глухой завесой

Станет зыблющееся вещество,

Но лучистой, звенящей мессой,

Танцем духов у ног Его.

 

Этот путь незнаком со злобой,

Ни с бесстрастным мечом суда,

Побродяжь! Изведай! Попробуй!

И тогда ты мне скажешь: да.

 

1937

 

 

Враг за врагом...

 

Враг за врагом.

             На мутном Западе

За Рону, Буг, Дунай и Неман

Другой, страшнейший смотрит демон

Стоногий спрут вечерних стран:

Он утвердил себя как заповедь,

Он чертит план, сдвигает сроки,

А в тех, кто зван, как лжепророки -

Вдвигает углем свой коран.

 

Он диктовал поэтам образы,

Внушал он марши музыкантам,

Стоял над Кернером, над Арндтом

По чердакам, в садах, дворцах,

И строки, четкие как борозды,

Ложились мерно в белом поле,

Чтобы затем единой волей

Зажить в бесчисленных сердцах:

 

Как штамп, впечататься в сознание,

Стать культом шумных миллионов,

Властителей старинных тронов

Объединить в одну семью,

И тело нежное Германии

Облечь в жестокое железо -

Бряцающую антитезу

Эфироносных тел в раю.

 

Он правит бранными тайфунами,

Велит громам... Он здесь, у двери -

Народ-таран чужих империй,

Он непреклонен, груб и горд...

Он пьян победами, триумфами,

Он воет гимн, взвивает флаги,

И в цитадель священной Праги

Вступает поступью когорт.

 

1941

 

Всё, что слышится в наших песнях...

 

Всё, что слышится в наших песнях,

Смутным зовом беспокоя душу -

Только отзвуки громовых гимнов,

Ныне, присно и всегда звучащих

В Сердце Вселенной.

 

Всё прекрасное, что уловимо

Сквозь стоцветные окна искусства -

Только отблески мировых шествий,

Где вселенских вождей сонмы

Цепь огня передают друг другу

Ныне и присно.

 

Все святилища наши и храмы,

Единящие нас в потоке духа -

Только тени дивного зданья,

Что вместить на земле не властны

Камень и бронза.

 

Не томи же дух мой! Не сжигай жаждой!

Не казни душу карой бесплодья!

Дай трудиться в небе с другими вместе,

Кто собор нетленный создаёт веками

Над землею русской.

 

1950

 

Вторая вестница

 

Все запреты, все законы -

              Позади.

На вечерние балконы

              Выходи:

 

Её город - из сверканий

              Сплёл венок;

Там хребты могучих зданий

              Спят у ног,

 

Чешуёй Левиафана

              Чуть блестя,

Пряди мутного тумана

              В плащ плетя...

 

Вот, в окрайнах шевельнулась,

              Встала мгла,

Подлетает, прикоснулась,

              Обняла,

 

Душным ветром уврачует

              Муки ран,

Дальней дымкой зачарует

              Сонных стран, -

 

Станет радостно, и жутко,

              И светло...

На крыло своё подхватит -

              На крыло!

 

...Стяги машут городские

              Там внизу,

Светы пляшут ведовские,

              Мчат в грозу, -

 

Весь расцвечен зодиаком,

              Шелестящ,

Бьёт в лицо лиловым мраком

              Знойный плащ, -

 

Омрак душен, омрак сладок -

              Прах ли? высь?..

Только шёпот - шорох складок:

              - Не страшись,

 

- Ты отдался муке жгучей

              В мятеже,

- Уношу тебя к могучей

              Госпоже, -

 

- Там не спросишь, не поволишь

              Ни о чём,

- Станешь духу добровольным

              Палачом, -

 

- Усыпальницу построит

              Изо льда,

- В сердце мрака успокоит

              Навсегда... -

 

1950

 

Вы, реки сонные...

 

Вы, реки сонные

Да шум сосны, -

Душа бездонная

Моей страны.

 

Шурша султанами,

Ковыль, пырей

Спят над курганами

Богатырей;

 

В лесной глуши горя,

Не гаснет сказ

Про доблесть Игоря,

Про чудный Спас.

 

И сердцу дороги,

Как вещий сон,

Живые шорохи

Былых времен:

 

Над этой поймою

Костры древлян,

Осины стройные

Сырых полян,

 

Луна над мелями,

Дурман лугов,

В тумане медленном

Верхи стогов,

 

Вода текучая

Все прочь и прочь, -

Звезда падучая

В немую ночь.

 

1941

 

Выходила из жгучей Гашшарвы...

 

Выходила из жгучей Гашшарвы,

Из подземной клокочущей прорвы, -

И запомнили русский пожар вы -

Не последний пожар и не первый:

 

Пламена, пожиравшие срубы,

Времена, воздвигавшие дыбы,

Дым усобиц, и грустные требы,

И на кладбищах - гробы и гробы.

 

На изнанке любого народа

Ей подобная есть демоница,

И пред мощью их лютого рода

Только верный Добру не склонится.

 

Но черней, чем мертвецкие фуры,

И грозней, чем геенские своры,

Вкруг Земли есть кромешная сфера

Всемогущего там Люцифера.

 

Наклонись же над иероглифом,

К зашифрованным наглухо строфам,

Приглядись - кто клубится за мифом,

Кто влечет к мировым катастрофам.

 

Никогда не блистали воочью

Никакой человеческой расе,

Но заблещут грядущею ночью

Очи женской его ипостаси.

 

Распадутся исконные формы,

Расползутся железные фермы,

Чуть блеснет им, как адские горны,

Взор великой блудницы - Фокермы.

 

Я кричу, - но лишь траурным лунам

Внятен крик мой по темным долинам,

Лишь ветрам заунывным по склонам,

Только Фаустам

              и Магдалинам.

 

1949

 

Где не мчался ни один наездник...

 

Где не мчался ни один наездник,

На лугах младенческой земли,

Белые и синие созвездья,

Млея и качаясь, расцвели.

 

И теплом дыша над бороздою,

Ветер рая, пролетая дол,

Два согласных стебля переплёл

И звезду соединил с звездою.

 

Мириады жизней пройдены,

Млечный Путь меняет облик пенный,

Только судьбы наши сплетены

Навсегда, во всех краях вселенной.

 

1935

 

Гении

 

Пред лицом колоннад

                   Росси

И Растреллиевых дворцов,

Кто из нас небеса спросит

О загробной судьбе творцов?

 

Как рожденный слепым калека,

Презирающий всех, кто зряч,

Усмехнется рассудок века -

Знанья собственного палач.

 

Но умолкнут кругом

                  битвы,

И ясней засквозит

                 нам

Храм, что строит теперь

                       Витберг -

В запредельном Кремле

                     храм.

Из светящихся ткут туманов

Там сторадужный свод

                    те,

С кем титан Александр Иванов

Дружит в ангельской высоте.

 

Все картины - лишь холст рубищ,

Если ты

       чуть проник

                  в строй

Тех миров, где творит

                     Врубель,

Водит кистью луча Крамской.

 

Может быть, только взор

                       внуков

Глянет в купол, где нет

                       дна,

Где поет океан

              звуков -

Труд нездешний Бородина.

 

Но теперь мы еще

                глухи,

Не вмещая умом простым

Тех высот, что сейчас

                     в духе

Воздвигаются Львом Толстым.

 

Каждый алчущий повстречает

Тех, кем полог культур

                      ткан,

Но блажен, кто при жизни чает

Синь и золото

             иных

                 стран.

 

1951

 

 

Глаза рук

 

По стали, мрамору и дереву

Рукой внимательной скользя,

Я проходил - и плоть не верила,

Что их глубин постичь нельзя.

 

Я слышал ясно излучения -

То спрятанней, то горячей -

От страстной, как созданье гения,

Нагой поверхности вещей.

 

Она являлась расколдованной,

Жила беспечно и пестро

В камнях, в фанере полированной,

В блестящем никеле метро.

 

Я знал: то было эхо смутное

Живых, кипящих мириад,

Чьих рук касание минутное

Предметы бережно хранят.

 

Но вник я мудрым осязанием

Ещё безмерно глубже, в тло,

В пучины, чуждые названиям

И рубрикам «добро» и «зло».

 

Тот слой связует человечество

С первичным лоном бытия;

Быть может, в древних храмах жречество

О нём шептало, смысл тая.

 

Но имя то газообразное

Как втисну в твердый хруст речей?

Слова - затем, чтоб значить разное.

Их нет для общей тьмы вещей.

 

1950

 

Голос из цитадели

 

...Ты ждал меня в ночи паденья,

Сквозь беглые блики свиданья,

Моля моего нисхожденья

В предел твоего мирозданья.

Но юные руки не смели

Взять ключ от моей цитадели,

И очи понять не могли бы

Дорог моих тьму и изгибы.

 

   Не ведают ваши сказанья,

Как я у подземных низовий

Тоскую о вашем лобзанье,

О плоти горячей и крови.

Люблю твою грешную душу,

Свободы её не нарушу,

И в трижды-блаженную стужу

Запретами путь твой не сужу.

 

   Сулить тебе вечность не стану,

От мрака тебя не укрою,

Но лаской залью твою рану,

Как воину, мужу, герою.

Люблю тебя в зле и паденье,

В изменах, кощунствах, раденье, -

Всё ближе к тебе я, всё ближе, -

Взгляни же, любимый, - приди же!

 

1945

 

Госпоже города

 

В пыльный вечер и днями жаркими,

Обещая прохладный кров,

Многолюдными манят парками

Гребни загородных холмов.

 

Там, зеркальными вея водами,

К югу медленна и широка,

Отдалёнными пароходами

На закатах поёт река.

 

И в сиреневом предвечерии

Всё истомою дышит здесь:

Брагой сумрачного поверия

Душно пенится город весь.

 

И опять - мостами и рынками

Ты заманиваешь меня

Над Басманными и Стромынками

В раскалённый конец дня.

 

В пестрых играх судьбы и случая,

В нишах лоджий, дворцов, казарм,

Осязаю изгибы жгучие

Твоих царственных риз и барм;

 

В каждом беглом прикосновении

Твой напиток дремучий пью, -

Пью в чаду головокружения

Близость чувственную твою.

 

И божественная, и суровая,

Страстью тусклою веешь ты,

И клубятся шелка лиловые

За кумиром моей мечты.

 

И, чуть застимые их волнами,

Как сквозь движущийся витраж,

Различаю зигзаги молнии

В смежном мире, ином чем наш.

 

Нет, никем ещё не распороты

Эти скользкие пелены...

Тайна! тайна! Богиня города!

Свет и морок моей страны!

 

1941

 

Готимна

 

Садом Судеб Высоких значится

Этот слой

         в словаре миров,

И, о нем помышляя, плачутся

От бессилья

           созвучья строф.

 

Даймон милый! Ведь нет сравнения,

Нету символов,

              ритма нет -

Из обителей Просветления,

Отражающих звук и свет.

 

Но не брошу я

             провозвестия,

Миф молчаньем не заглушу:

Семя истины

           в мир,

                 как есть оно -

В полуобразах -

               проношу.

 

Вот - Готимна благоухающая,

Не Земля

        и не Небеса.

Исполинских цветов вздыхающих

Наклоняющиеся

             леса;

 

Речью сладостной,

                 чуть щебечущей;

Каждый - братом нам стать готов,

А меж ними

          зияет блещущая

Даль сквозь даль -

                  девяти цветов:

 

Не семи -

         девяти ликующих,

Из которых мы знаем семь,

Семь прекрасных,

                едва проструивающихся

В нашу плотную, злую темь.

 

Садом Судеб Высоких кличется

Слой Готимны,

            взойдя куда,

Больше дух наш не обезличится

Маловерием

Никогда.

 

Здесь раздваивается восхождение:

Тропка,

       узенькая как шнур,

Кажет праведнику

                или гению

Путь к вершинам

               метакультур.

 

Спуск обратно, на землю дольнюю,

Может даться

            другой душе,

Ноша подвига добровольного

В стольном граде

                иль в шалаше.

 

И пройдет он -

              псалмами, рухами

Или гимном святой борьбы,

К нам, помазан в Готимне духами,

Вольный пленник

               своей судьбы.

 

1955

 

Грибоедов

 

Бряцающий напев железных строф Корана

Он слышал над собой сквозь топот тысяч ног...

Толпа влачила труп по рынкам Тегерана,

И щебень мостовых лицо язвил и жёг.

 

Трещало полотно, сукно рвалось и мокло,

Влачилось хлопьями, тащилось бахромой...

Давно уж по глазам очков разбитых стекла

Скользнули, полоснув сознанье вечной тьмой.

 

- Алла! О, энталь-хакк! - раскатами гремели

Хвалы, глумленье, вой - Алла! Алла! Алла!..

...Он брошенный лежал во рву у цитадели,

Он слушал тихий свист вороньего крыла.

 

О, если б этот звук, воззвав к последним силам,

Равнину снежную напомнил бы ему,

Усадьбу, старый дом, беседу с другом милым

И парка белого мохнатую кайму.

 

Но если шелест крыл, щемящей каплей яда

Сознанье отравив, напомнил о другом:

Крик воронья на льду, гранит Петрова града,

В морозном воздухе - салютов праздный гром, -

 

Быть может, в этот час он понял - слишком поздно

Что семя гибели он сам в себе растил,

Что сам он принял рок империи морозной:

Настиг его он здесь, но там - поработил:

 

Его, избранника надежды и свободы,

Чей пламень рос и креп над всероссийским сном,

Его, зажжённого самой Душой Народа,

Как горькая свеча на клиросе земном.

 

Смерть утолила всё. За раной гаснет рана,

Чуть грезятся ещё снега родных равнин...

Закат воспламенил мечети Тегерана

И в вышине запел о Боге муэдзин.

 

1936

 

Гридруттва

 

Но выше всех метакультур, объяв

Их города в прозрачную округлость,

Блистает сфера безграничных прав -

Чертог взошедших в белизну и мудрость.

 

От высочайших творческих миров,

Где бодрствуют иерархии сами,

Его отъемлет купол, свод, покров,

Как беломраморными небесами.

 

Но свет богов, но воля их и труд,

Блистающие, как эфиро-море,

Царят и плещут, дышат и поют

В его могучем внутреннем просторе.

 

И здесь для горних и для дольних стран,

Для параллельно-разных человечеств,

Молясь, творят миродержавный план

Вожди священств и просветленных жречеств.

 

Они прошли по тем камням, что мы,

Сквозь тот же зной и те же злые вьюги,

И больше нет опоры духу тьмы

В их благостно беседующем круге.

 

1955

 

Грудь колесом, в литой броне медалей...

 

Грудь колесом, в литой броне медалей.

Ты защищал? ты строил? - Погляди ж:

Вон - здание на стыке магистралей,

Как стегозавр среди овечек - крыш.

 

Фасад давящ. Но нежным цветом крема

Гладь грузных стен для глаз услащена,

Чтоб этажи сияли как поэма,

Чтоб мнились шутки за стеклом окна.

 

Тут Безопасность тверже всех законов,

И циферблат над уличной толпой

Отсчитывает здесь для миллионов

Блаженной жизни график круговой.

 

И тихо мчится ток многоплеменный,

Дух затаив, - взор книзу, - не стуча, -

Вдоль площади, парадно заклейменной

Прозваньем страшным: в память палача.

 

1950

 

 

Гумилёв

 

...Ах, зачем эти старые сны:

Бури, плаванья, пальмы, надежды,

Львиный голос далекой страны,

Люди чёрные в белых одеждах...

Там со мною, как с другом, в шатре

Говорил про убитого сына,

Полулёжа на старом ковре,

Император с лицом бедуина...

 

Позабыть. Отогнать. У ручья

Всё равно никогда не склониться,

Не почувствовать, как горяча

Плоть песка, и воды не напиться...

Слышу подвига тяжкую власть

И душа тяжелеет, как колос:

За Тебя - моя ревность и страсть.

За Тебя - моя кровь и мой голос.

 

Разве душу не Ты опалил

Жгучим ветром страны полудённой,

Моё сердце не Ты ль закалил

На дороге, никем не пройдённой?

 

Смертной болью томлюсь и грущу,

Вижу свет на бесплотном Фаворе,

Но не смею простить, не прощу

Моей Родины грешное горе.

Да, одно лишь сокровище есть

У поэта и у человека

Белой шпагой скрестить свою честь

С чёрным дулом бесчестного века.

 

Лишь последняя ночь тяжела:

Слишком грузно течение крови,

Слишком помнится дальняя мгла

Над кострами свободных становий...

Будь спокоен, мой вождь, господин,

Ангел, друг моих дум, будь спокоен:

Я сумею скончаться один,

Как поэт, как мужчина и воин.

 

1935

 

Гуси

 

Ах, этот вольный крик!

О, этот трубный зов -

Солнечных бездн язык

Над чередой лесов!

 

В поздний осенний час

У луговой стези

Диких два гуся раз

Я услыхал вблизи.

 

Над головой, вверху,

Клич раскатился вдруг,

И замирал во мху

Этот призывный звук.

 

Всем, кто обрюзг, убог,

Кто на земле простерт,

Клич загремел, как рог,

Жизнью свободной горд.

 

Был в нем призыв - в моря,

Вдаль, надо мглой внизу,

Бьющая в грудь заря,

Прорези туч в грозу...

 

Так может звать лишь тот,

Кто слушать сам привык

Радость и смех высот,

Ветреных бездн язык.

 

И, очертив во мгле

Плавный, широкий круг,

Гуси сошли к земле -

Там, у речных излук.

 

Крепнущий мрак долин

Их в камыше укрыл...

Я встретил ночь один,

Беден, смущен, бескрыл.

 

Если б мой грузный дух

Чист был, свободен, благ,

Как сердце вот этих двух

Мечтателей и бродяг!

 

1950

 

Даймону

 

К огню и стуже - не к лазури -

Я был назначен в вышине,

Чуть Яросвет, в грозе и буре,

Остановил свой луч на мне.

 

Чтоб причастился ум мой тайнам,

Дух возрастал и крепла стать,

Был им ниспослан жгучий даймон

В глаза мне молнией блистать.

 

И дрогнул пред гонцом небесным

Состав мой в детский, давний миг,

Когда, взглянув сквозь Кремль телесный,

Я Кремль заоблачный постиг.

 

Тот миг стал отроческой тайной,

Неприкасаемой для слов,

Наполнив весь духовный край мой,

Как Пасху - гул колоколов.

 

Что за дары, какой мне жребий

Таились в замкнутой руке:

Подъем ли ввысь, на горный гребень,

Иль путь по царственной реке?

 

Он ждал, чтоб утолило сердце

Стремленье древнее ко дну;

Он четкой властью судьбодержца

Определил мой срок в плену;

 

Он начертал над жизнью серой

Мой долг, мой искус, мой коран,

Маня несбыточнейшей верой

В даль невозможнейшей из стран.

 

Ему покорны страсти, распри;

Его призыв - как трубный клич;

Он говорит со мной, как пастырь,

Как власть имеющий, как бич.

 

В стенах тюрьмы от года к году

Все тоньше призрачное «я»:

Лишь он - растущий к небосводу,

Сходящий в недра бытия.

 

Я задыхаюсь от видений,

Им разверзаемых стиху.

Я нищ, я пуст. А он - как гений,

Как солнце знойное вверху.

 

1950

 

Двенадцать евангелий

 

Свежий вечер. Старый переулок,

Дряхлая церковушка, огни...

 

Там тепло, там медленен и гулок

Голос службы, как в былые дни.

Не войти ли?.. О, я знаю, знаю:

Литургией не развеять грусть,

Не вернуться к преданному раю

Тропарём, знакомым наизусть.

В самом детском, жалком, горьком всхлипе

Бесприютность вот такая есть...

 

Загляну-ка. -

             Что это?.. Протяжный

Глагол священника, - а там, вдали,

Из сумрака веков безликих

Щемяще замирает весть:

 

   - Толико время с вами есмь,

   И не познал Меня, Филиппе. -

 

...Шумит Кедрон холодной водовертью.

Спит Гефсимания, и резок ветр ночной...

 

   - Прискорбна есть душа Моя до смерти;

   Побудьте здесь

            и бодрствуйте со Мной. -

 

Но плотный сон гнетёт и давит вежды,

Сочится в мозг, отяжеляет плоть;

Усилием немыслимой надежды

Соблазна не перебороть, -

Не встать, не крикнуть...

Из дремоты тяжкой

Не различить Его кровавых слез...

Боренье смертное, мольба о чаше

Едва доносится... Христос!

Века идут, а дрёма та же, та же,

Как в той евангельской глуши...

Освободи хоть Ты от стражи!

Печать на духе разреши!

 

Но поздно: Он сам уже скован,

Поруган

       и приведён.

Вторгается крик - Виновен! -

В преторию и синедрион.

 

На дворе - полночь серая

Кутает груды дров;

Тускло панцири легионеров

Вспыхивают у костров.

Истерзанного, полуголого

Выталкивают на крыльцо,

Бьют палками,

             ударяют в голову,

Плюют в глаза и лицо;

И к правителю Иудеи

Влекут по камням двора...

 

Отвернувшийся Пётр греется,

Зябко вздрагивая, у костра.

Пляшут, рдеют, вьются искры,

Ворожит бесовский круг...

 

Где-то рядом, за стеной, близко,

Петух прокричал вдруг.

 

И покрылся лоб

              потом,

Замер на устах

              стон...

Ты услышал? Ты вспомнил? понял?

 

   И, заплакавши горько,

                        пошёл вон.

 

И в измене он сберёг совесть,

Срам предательства не тая.

Он дерзал ещё прекословить

Ложной гордости. - Так. А я?

 

Но уже и справа, и слева,

Торопящая суд к концу

Чернь, пьянимая лютым гневом,

Течёт к правительственному дворцу.

И уже и слева, и справа,

В зное утреннем и в тени,

Древний клич мировой державы,

Крови требующей искони:

 

             - Варавву! Варавву!

         - Отпусти к празднику!

         - Освободи узника!

         - Иисуса - распни!

         - Игэмон, распни!.. -

 

   - Не повинен есмь

               в крови праведника.

               Вы - узрите!.. -

 

Уже всенародно, пред всевидящим солнцем,

       Руки умыл Пилат.

Уже Иуда швыряет червонцы

Об пол священнических палат;

Уже саддукеи, старейшины, судьи

С весёлыми лицами сели за стол,

И вопль народа «Да проклят будет!»

Сменяется шагом гудящих толп -

Все в гору, в гору, где, лиловея,

Закат безумного дня зачах,

И тёмный Симон из Киринеи

Громоздкий крест несёт на плечах.

 

- И будто чёрное дуновенье

По содрогнувшейся прошло толпе.

Огни потухли. В отдаленье,

На правом клиросе, хор запел.

Он пел про воинов, у подножья

Бросавших кости, о ризах Христа,

Что раньше выткала Матерь Божья,

Здесь же плачущая у креста.

Уж над Голгофою тени ночи

Заметались в горьком бреду...

 

Он вручил Себя воле Отчей

И, воззвав,

           испустил дух. -

 

Свежесть улиц брызнула в лицо мне.

Век Двадцатый, битвы класс на класс...

 

Прохожу, не видя и не помня,

Вдоль пустынных, серых автотрасс.

 

Прохожу со свечкою зажжённой,

Но не так, как мальчик, - не в руке -

С нежной искрой веры, сбережённой

В самом тихом, тайном тайнике.

 

Умеряя смертную кручину,

Не для кар, не к власти, не к суду,

Вот теперь нисходит Он в пучину -

К мириадам, стонущим в аду.

 

А в саду таинственном, у гроба,

Стража спит, глуха и тяжела,

Только дрожь предутреннего зноба

Холодит огромные тела.

 

1939

 

Девятнадцать веков восхожденья...

 

Девятнадцать веков восхожденья

На лазурный, наивысший причал,

От земли заслоненный кажденьем

Серафимов, Господств и Начал;

 

Девятнадцать веков просветленья

Истонченных телесных убранств

Ее духа - все чище, нетленней,

На высотах тончайших пространств:

 

Тех, откуда грядут демиурги

Сверхнародов, культур и эпох,

И откуда мир Реи и Дурги -

Как туман, что слоится у ног.

 

Девятнадцать веков созиданья

Омофора пресветлой любви,

Обороны, охраны, - лобзанье

Мира в радугах -

                Миру в крови.

 

1953

 

Дивичорская богиня

 

Вновь с песчаного Востока дует

Старый ветер над полями льна...

А когда за соснами колдует

Поздняя ущербная луна -

 

То ль играют лунные седины

По завороженному овсу,

То ли плачет голос лебединый

С Дивичорских заводей, в лесу.

 

И зовёт к утратам и потерям,

И осины стонут на юру,

Чтоб в луну я научился верить -

В первородную твою Сестру.

 

Верю! Знаю! В дни лесных становий

Был твой жертвенник убог и нищ:

Белый камень, весь в подтёках крови,

Холодел у диких городищ.

 

В дни смятенья, в час тревоги бранной

Все склоняли перед ним копьё,

Бормотали голосом гортанным

Имя непреклонное твоё.

 

Брови ястребиные нахмуря,

Над могучим камнем колдуны

Прорицали, угрожая бурей

И опустошением страны;

 

Матери - их подвиг не прославлен -

Трепетали гласа твоего.

Чей младенец будет обезглавлен?

Перст твой указует - на кого?..

 

А когда весной по чернолесью

Вспыхивали дымные костры

И сиял в привольном поднебесьи

Бледно-синий взор твоей Сестры,

 

И когда в листве любого дуба

Птичий плеск не умолкал, и гам,

А призыв тоскующего зубра

Колыхал камыш по берегам -

 

По корням, по стеблю, в каждый колос,

В каждый ствол ореха и сосны

Поднимался твой протяжный голос

Из внушавшей ужас глубины.

 

Но теперь он ласков был, как пенье

Серебристой вкрадчивой струи,

И ничьи сердца твое веленье

Не пугало в эту ночь: ничьи.

 

Барбарис, багульник, травы, злаки

Отряхали тяжкую росу

И, воспламенённые во мраке,

Рдели странным заревом в лесу.

 

А в крови - всё явственней, всё выше,

Точно рокот набухавших рек,

Точно грохот ледохода слышал

Каждый зверь - и каждый человек.

 

Били в бубен. Закипала брага;

Запевал и вился хоровод

Вдоль костров в излучинах оврага

До святого камня у ворот.

 

Пламя выло. Вскидывались руки,

Рокотали хриплые рога:

В их призывном, в их свободном звуке

Всё сливалось: сосны, берега,

 

Топот танца, шкуры, брызги света,

Лик луны, склонённый к ворожбе...

А потом, до самого рассвета,

Жертвовали ночь свою - тебе.

 

...Верю отоснившимся поверьям,

Снятся незапамятные сны,

И к твоим нехоженым преддверьям

Мои ночи приворожены.

 

Вдоль озер брожу насторожённых,

На полянах девственных ищу,

В каждом звуке бора - отражённый

Слышу голос твой, и трепещу.

 

А кругом - ни ропота, ни бури:

Травы, разомлевшие в тепле,

Аисты, парящие в лазури

С отблесками солнца на крыле...

 

И лишь там, на хмурых Дивичорах,

Как в необратимые века,

Тот же вещий, серебристый шорох

Твоего седого тростника.

 

1939

 

Дикий берег

 

1

 

Помню: широкие губы,

Раскалённый песок

дней,

Подошвы, как рог,

грубые

От касанья гневных камней;

Ропот никнущего камыша

Под бурями первоначальными;

Мать и дед мой – у шалаша,

Под шумными – над головой – пальмами;

С тигром, с вепрем – лихой игры

Первобытное молодечество...

Это – предков моих костры,

Дикое моё младенчество.

 

2

 

Я возвращался с долгой ловитвы

С тушею кабана на спине;

Воля преследованья и битвы

Всё ещё клокотала во мне.

 

Веяли мощные воды Меконга

Свежестью

у песчаных излук,

И солнце гудело вечерним гонгом,

Падая за голубоватый бамбук.

 

На повороте крутого плёса

Ты мне открылась: смугла, гибка,

Влажные от омовенья косы,

Жёлтая лилия у виска...

 

Выронили руки тушу и стрелы.

Я видел грудь и белый оскал...

И я, как охотник, настиг твоё тело

На каменистом песке, у скал.

 

И скоро в ночь унесла река

Жёлтый огонь твоего цветка.

 

3

 

Привычные, как старый амулет,

Влачились будни монотонных лет.

 

Всё реже страсть, когда вечерний дым

Над очагами таял, синь и хмур,

Бросала нас желаньем молодым

На ложе жёсткое кабаньих шкур.

И друг от друга тайну не тая,

Мы оба старились – и ты, и я.

 

Луну и солнца золотой дракон,

Грозу и тучи – всё двоил Меконг

И мчал к закату, пенясь и крутясь,

Упавших пальм растерзанную вязь.

В водоворот его – всё реже, реже

Забрасывал я тягостные мрежи.

 

Мы старились. И только ввечеру

Садились снова к общему костру -

Молчать... смотреть, как пляшут наши внуки

И девушки, закинув руки.

 

За самой юной, самой стройной, круг

Горящих глаз следил – и мы следили...

Когда же, к ночи, всё забыв, наш внук

Её венчал венком из жёлтых лилий -

Мы новый сумрак, мудрый мрак печали

В глазах друг друга в этот час встречали.

 

1935

 

 

Дома

 

Этот двор, эти входы,

Этот блик, что упал на скамью,

    В роды, роды и роды

Помнят добрую нашу семью.

 

    Эти книжные полки,

Досягнув, наконец, к потолкам,

    Помнят свадьбы и ёлки,

И концерты, и бредни, и гам;

 

    Драгоценные лица,

Спор концепций и диспуты вер -

    Все, что жаждется, снится,

Что творится, - от правд до химер.

 

    Эта комната светит

Среди ночи, как маленький куб, -

    Ей так мирно в привете

Твоих рук, твоих глаз, твоих губ.

 

    До далеких Басманных,

До Хамовников, хмурых Грузин

    Свет годов нерасстанных

Мне - вот здесь: он - певуч, он - один.

 

    Но над теплою крышей

Проплывает, как демон, наш век,

    Буйный, вязкий и рыжий,

Будто ил взбаламученных рек.

 

    Звездный атлас раскрою:

Грозен в чуткую ночь Зодиак,

    И какому герою

По плечу сокрушить этот мрак?

 

    Ни границ, ни сравнений,

Как для путника в снежной степи.

    Дай зарыться в колени,

Силу знать и молчать укрепи.

 

1958

 

Древнее

 

Над рекою, в нелюдном предвечерий,

Кочевой уже потрескивал костер,

И туманы, голубые как поверия,

Поднимались с зарастающих озер.

 

Из-за мыса мелового, по излучине

Огибая отражающийся холм,

С зеленеющими ветками в уключине

Показался приближающийся челн.

 

И стремительно, и плавно, и таинственно

Чуть серел он в надвигающейся тьме,

И веслом не пошевеливал единственным

Сам Хозяин на изогнутой корме.

 

Борода иссиня-черная да волосы -

Богатырская лесная красота:

Лишь рубаха полотняная без пояса

Да штаны из домотканого холста.

 

Этим взором полесовщик и сокольничий

Мог бы хищную окидывать тайгу;

Этой силою двуперстие раскольничье

Утверждалось по скитам на берегу;

 

Этой вере, этой воле пламенеющей

Покоряются лесные божества,

И сквозь сумерки скользит он - власть имеющий,

Пастырь бора, его жрец, его глава.

 

И, подбрасывая сучья в пламя дикое,

Я той полночью молился тьме былой -

Вместе с нежитью лесной тысячеликою,

Вместе с горькою и чистою смолой.

 

1947

 

Другие твердят о сегодняшнем дне...

 

Другие твердят о сегодняшнем дне.

    Пусть! Пусть!

У каждого тлеет - там, в глубине -

    Таинственнейшая грусть.

 

Про всенародное наше Вчера,

    Про древность я говорю;

Про вечность; про эти вот вечера,

    Про эту зарю;

 

Про вызревающее в борозде,

    Взрыхленной плугом эпох,

Семя, подобное тихой звезде,

    Но солнечное, как бог.

 

Не заговорщик я, не бандит, -

    Я вестник другого дня.

А тех, кто сегодняшнему кадит -

    Достаточно без меня.

 

1949

 

Другу ли скажешь - нахмурится, вздрогнет...

 

Другу ли скажешь - нахмурится, вздрогнет

    И оборвет с укором.

Если б он знал, что столько и дрог нет,

    Сколько

           потребуют

                    скоро.

 

Заговоришь об этом в стихах ли -

    "Ты о веселье спой нам!

Пусть -

       мы обыватели, хахали, -

    Дай хоть пожить спокойно».

 

Пробуешь

        за грядущими войнами

Смысл разглядеть надмирный;

Бродишь в бору

              чащобами хвойными,

    Дыша тишиной мирной.

 

Душу воспитываешь - саламандру.

Что не горит в пламени...

Миг -

     и опять она

                лишь Кассандра,

    Гибель рекущая племени.

 

Только одна ты, подруга и спутник,

Вере верна, как знамени;

Ты лишь одна

            пронизала будни

    Блеском благого

Имени;

 

Девочка

       с полутелесным профилем,

    Ты не рабыня

                Времени,

И от тебя уж не скрыть Мефистофелю

    Вышний завет -

                  LEX DOMINI!

 

1942

 

Другу юности, которого нет в живых

 

Истоки сумрачной расколотости

На злой заре моих годин

Ты, тёмный друг ненастной молодости,

Быть может, ведал лишь один.

 

Светлели облачными отмелями

Провалы мартовских чернот -

Их гулкие ночные оттепели,

Ледок хрустящий у ворот.

 

Мы шли Грузинами, Хамовниками,

Плечо к плечу в беседе шли,

Друзьями, братьями - любовниками

Нежнейшей из принцесс земли.

 

Но горизонт манил засасывающий,

И дух застав был хмур и тал;

И каждый раз - ступенью сбрасывающей

Диаметр ночи возрастал.

 

И каждый раз, маршруты скашивая,

Дождём окутанные сплошь,

Предместья ждали нас, расспрашивая

Про святотатство, бунт и ложь.

 

К Сокольникам, в Сущёво, в Симоново

Блестела сырость мостовых,

И скользкое пространство риманово

Сверкало в чёрной глади их.

 

Как два пустынных, чёрных зеркала, мы,

Лицом к лицу обращены,

Замолкли, ложью исковерканные,

Но всё поняв до глубины.

 

И пусть заслоны, плотно спущенные,

Хранят теперь от мглы ночной, -

Всё давят душу дни упущенные,

Когда ты был ещё со мной.

 

1950

 

Другу юности, которого нет в живых (Последнее)

 

Ты ждёшь меня в пустыню каменную,

Где правит падший серафим,

И путь твой, сквозь миры беспламенные,

Для нас, живых, непредставим.

 

Есть преступленья недосказанные,

Из серого, как пепел, льда.

Есть нити судеб, неразвязанные

Нигде, - никем, - и никогда.

 

Пойдём ли мы тропою суженою

Вдоль нижних бездн плечом к плечу -

Какою откуплюсь жемчужиною?

Каким талантом заплачу?

 

Но эту встречу устрашающую

Там, в глубине других миров,

Я, как расплату искупляющую,

Как воскресенье, ждать готов.

 

Люблю тебя любовью раненою,

Как не умел любить тогда,

В ту нашу юность затуманенную,

В непоправимые года.

 

1950

 

Дух мой выкорчеван. Всё мало...

 

Дух мой выкорчеван. Всё мало.

Мысль отравлена. Кровь - в огне.

Будто Ад огневое жало

В ткань душевную

                вонзил

                      мне.

 

Только смертная крепнет злоба.

Только мысль о тебе, дрожа,

Хлещет разум бичом озноба,

Сладострастием мятежа.

 

Долг осмеян. Завет - поруган.

Стихли плачущие голоса,

И последний, кто был мне другом,

Отошел, опустив глаза.

 

Лже-апостолом

             и лже-магом,

Окружён пугливой молвой,

Прохожу размеренным шагом

С гордо поднятой головой.

 

Брезжит день на глухом изгибе.

Время - третьему петуху.

Вейся ж, вейся, тропа, в погибель,

К непрощающемуся греху.

 

1937

 

 

Если б с древней громады...

 

Если б с древней громады

     Пробудившимся взором

Ты окинул тогда окоём -

   Где черты, по которым

   Облик стольного града

           Узнаём?

 

   Над золою пожарищ

   Будто мчались не годы,

Но века протекли и века.

   И, как старый товарищ,

   Льет по-прежнему воды

           Лишь река.

 

   Взлет венцов незнакомых

   И свободные вздохи

Этих форм ты б понять не сумел:

   В их зубцах и изломах

   Пафос чуждой эпохи

           Онемел.

 

   Уподобился город

   Золотым полукругам

Изукрашенных к празднеству гор, -

   Мирный, светлый и гордый,

   Будто Севера с Югом

           Разговор.

 

   Поразился б прохожий,

   Сын советского века,

Ритуальностью шествий и зал:

   Это - новая Мекка,

   Ее камни дух Божий

           Пронизал.

 

   И совсем непонятны

   Были б странные речи,

Действа, игрища, таинства, хор...

   И лишь пестрые пятна

   Новых эр человечества

   Отразил бы растерянный взор.

 

1950

 

Если б судьба даровала - при драгоценных и близких...

 

Если б судьба даровала - при драгоценных и близких,

В памяти ясной, к заре в летнюю ночь отойти,

Зная: народом возводится столп небывалого храма

В Мекке грядущих эпох - в боговенчанной Москве!

 

1946

 

Если вслушаешься в голоса ветра...

 

Если вслушаешься в голоса ветра,

в думы людей и лесных великанов,

тихо рождается гармоничное эхо

в глубине сердца.

 

Это - не свет, не звук. Это -

мир, прошедший сквозь тебя и преображенный;

миф, рождающийся в миллионах сердец,

рассудком неуловимый;

лоно религии, еще не нашедшей

ни заповедей, ни пророков.

Время! Не медли!

 

Будут пророки,

воздвигнутся храмы,

необычайнейшие,

чем всё, что было...

Время! Не медли!

 

Он будет зовущим, этот завет,

как пики бора на склоне неба;

мудрым, как вековые камни великих народов;

устремленным, как белые башни;

добрым, как тепло очага;

многолюдным,

как праздничный гул стадионов,

и веселым, как детские игры.

Время, не медли!

 

Он будет прекрасным,

как вишни, осыпанные весенним цветом.

 

- Время! Не медли!

 

1950

 

Если ты просветлил свою кровь...

 

Если ты просветлил свою кровь,

Если ты о надзвездном грустил -

Сну Грядущего не прекословь,

Чтобы он твою мысль обольстил,

 

И унес - быстролетней орла

На широком жар-птичьем крыле,

Показуя вдали купола

Новой правды на старой земле.

 

Далека его цель, далека!

Через мглу пепелищ и пустынь,

Донеси, птица-сон, седока

До невиданных веком святынь.

 

И, когда ваш полет колдовской

Незнакомая встретит заря,

Над восставшей из пепла Москвой

Лет замедли, кружась и паря.

 

1950

 

Есть кодекс прав несовершеннолетних...

 

Есть кодекс прав несовершеннолетних:

Крик, драка, бег по краю крыш, прыжки,

Игра с дождём, плесканье в лужах летних,

Порт из камней, из грязи - пирожки.

 

О покорителях морей и суши

Читать, мечтать, и, намечтавшись всласть,

Перемахнуть через заборы, красть

В саду зелёные, сырые груши;

 

И у костра смолистого, в ночном,

Когда в росе пофыркивают кони,

Картофель, обжигающий ладони,

Есть перед сном - прохладным, свежим сном.

 

Мы - мальчики, мы к юному народу

Принадлежим и кровью, и судьбой.

Бывает час, когда мы не на бой,

Но для игры зовём к себе природу.

 

С малиновками беглый свист скрестя,

Баюкаясь на сочных травах мая,

Иль брызги блещущие поднимая

И по песку горячему хрустя.

 

Текут года, нам не даруя дважды

Беспечных лет восторг и широту,

Но жизнь щедра, и в жизни ведал каждый

Хоть раз один живую щедрость ту.

 

1936

 

Есть правда жестокая в подвиге ратном...

 

Есть правда жестокая в подвиге ратном,

Но солнце любило наш мирный удел...

О солнце, о юности, о невозвратном

Окончена песня, и день догорел.

 

Вставай, моё терпкое, вещее горе,

Судьбу с миллионами судеб свяжи,

Веди с озарённых, прекрасных нагорий

Во мрак, на убийственные рубежи.

 

Уже не сомкнется бесшумная хвоя,

Листва не коснётся ресниц на весу, -

Бездумно, как юные Дафнис и Хлоя,

Уже не уснём мы в блаженном лесу.

 

И если когда-нибудь наши дороги

Скрестятся в полночи - мы будем не те,

Что некогда шли на златые отроги,

Молясь облакам и своей красоте.

 

О, лишь не утратить бесценного дара -

Любви к этим солнечным, юным мирам,

Насквозь золотым от блистанья и жара,

Всегда совершенным, как эллинский храм.

 

Январь 1942

 

Есть праздник у русской природы...

 

Есть праздник у русской природы:

Опустится шар огневой,

И будто прохладные воды

Сомкнутся над жаркой землей.

 

Светило прощально и мирно

Алеет сквозь них и листву,

Беззнойно, безгневно, эфирно, -

Архангельский лик наяву.

 

Еще не проснулись поверья,

Ни - сказок, ни - лунных седин,

Но всей полнотой предвечерья

Мир залит, блажен и един.

 

Росой уже веет из сада,

И сладко - Бог весть почему,

И большего счастья не надо

Ни мне, ни тебе, никому.

 

1950

 

 

Есть строки Памяти, - не истребить, не сжечь их...

 

Есть строки Памяти, - не истребить, не сжечь их,

Где волны времени, журча среди камней,

В заливах сумрачных лелеют сонный жемчуг

Невозвратимых чувств, необратимых дней.

И, в тёмных завитках хранящая годами

Волн юности моей давно утихший гул,

Там раковина есть - как бледный лунный камень,

Чей голос я любил, чьё сердце разомкнул.

Любил - забвенья нет. И в ночь тоски широкой

Склонясь на перламутр устами прежних дней,

Я слушаю, томясь, глухой протяжный рокот, -

Напев моей судьбы, запечатлённый в ней.

 

1939

 

Еще не взошли времена...

 

Еще не взошли времена,

Спираль не замкнулась

          уклончивая,

Когда захмелеет страна,

Посланницу Мрака

          увенчивая.

 

Еще не заискрился век,

Когда многолюдными

          капищами

Пройдет она в шумной молве,

Над благоговейными

          скопищами.

 

Лишь глухо доносится дрожь

Из толщи Былого

          немотствующей,

Когда с Немезидою схож

Был взрыв ее страсти

          безумствующей.

 

Но сквозь поколения те

Она проходила

          неузнанная,

В их отроческой простоте

За кару Господнюю

          признанная.

 

И видели сумрачным днем,

Как пурпуром город

          окрашивался,

Как свищущий бич над Кремлем

На главы соборов

          обрушивался.

 

1949

 

Еще, в плену запечатанных колб...

 

Еще, в плену запечатанных колб,

      Узница спит - чума;

В залах - оркестры праздничных толп,

      Зерно течет в закрома...

Кажутся сказкой - огненный столп,

      Смерть, - вечная тьма.

 

Войн, невероятных как бред,

      Землетрясений, смут,

В тусклом болоте будничных лет

      Выросшие - не ждут...

Жди. Берегись. Убежища нет

      От крадущихся минут.

 

Пусть - за гекатомбами жертв

      Будут стужа и лед,

И тем, кого помилует смерть,

      Жизнь отомстит... Вперед!

Мир в эту хлещущую водоверть

      Бросится, как в полет

 

Вдребезги разобьется скрижаль

      В капищах наших дней.

Страшно - раздора ль? войны ль? мятежа ль?

      Горшее у дверей!

Только детей неразумных жаль

      И матерей.

 

1937

 

Ещё к Афродите Всенародной

 

Так вот царица человечества,

Зиждительница бытия!

Быть может, в древних храмах жречество

О ней шептало, смысл тая.

 

И не её ль дыханье буйное

Поныне разум наш палит,

Когда в легенды тихоструйные

Вплетётся прозвище Лилит?

 

Адама тёмная возлюбленная,

Полуэфир, полумечта,

Амфора сумрака, пригубленная

И изъязвившая уста.

 

Она из края сине-серого

Несёт в отравленной крови

Проклятье - семя Люциферово,

Двойник добра, двойник любви.

 

Оно в эфирном лоне плавало,

Его и в помыслах не тронь

То - эйцехоре, искра дьявола,

Пожаров будущих огонь.

 

А если тлеющая кровь её

Воспримет кровь иерархий,

Чья нам очертит теософия

Лик сына, лютого как змий?

 

1955

 

Ещё не брезжило. В лесу шуршала осень...

 

Ещё не брезжило. В лесу шуршала осень,

Когда, всё зачеркнув, я вышел на крыльцо

И капли тёмные с качающихся сосен

Мне ночь бездомная плеснула на лицо.

 

Ты выбежала вслед. Я обернулся. Пламя

Всех наших страстных дней язвило дух и жгло,

Я взял твою ладонь, я осязал губами

Её знакомый вкус и сонное тепло.

 

Я уходил – зачем? В ночь, по размытой глине,

По лужам, в бурелом хотел спешить – куда?

Ведь солнца ясного, садов и мирных лилий

В бушующей судьбе не будет никогда.

 

Я вырвался. Я шёл. О плечи бились сучья.

Я лоб прижал к стволу; ствол – в ледяной росе...

Кем для меня закрыт покой благополучья?

Зачем я осужден любить не так, как все?

 

1936

 

Её голос

 

- Не пробуй разъять изощренною мыслью

Мой двойственный образ: в нём солнце и тьма.

Своих отражений сама не исчислю.

Покорных созвездий не помню сама.

 

Дремала я встарь на высотах нетленных,

Над волнами бурных и плавных времён,

Где струнные хоры летящих вселенных

Баюкали мой упоительный сон.

 

Но вот зазвенел, как молящая лира,

Из пропасти смутной мерцая вдали,

Мне голос таинственный вашего мира,

Призыв славословящий вашей земли.

 

И я отстранила мечи Ориона,

Сверкавшие стражами в мой эмпирей,

Я бурей сошла от небесного трона

Для славы другой - и других алтарей.

 

Приди же. Я здесь... Не мирское познанье -

Премудрость геенны вручу тебе я

В блаженном покое на дне мирозданья,

Глубоко под распрями волн бытия.

 

Я - та же для всех, кто последней победой

Убийством души погасил свою высь...

Приди же! Я здесь! Мой напиток изведай,

Глубинами чёрных зеркал насладись.

 

1951

 

За детство - крылатое, звонкое детство...

 

За детство - крылатое, звонкое детство,

За каждое утро, и ночь, и зарю,

За ласку природы, за тихий привет Твой,

За всю Твою щедрость благодарю.

 

Когда на рассвете с горячих подушек

Соскакивал я для прохладной зари,

Ты ждал меня плюшем любимых игрушек

И плеском беспечным в пруду и в пыли.

 

Ты лил мне навстречу и свежесть и радость,

Азартный галдёж босоногих затей,

Ты мне улыбался за нежной оградой

Стихов, облаков и узорных ветвей.

 

Наставников умных и спутников добрых

Ты дал мне - и каждое имя храню, -

Да вечно лелеется мирный их образ

Душой, нисходящей к закатному дню.

 

И если бывало мне горько и больно,

Ты звёздную даль разверзал мне в тиши;

Сходили молитвы и звон колокольный

Покровом на первые раны души.

 

И радость да будет на радость ответом:

Смеясь, воспевать Твою чудную быль,

Рассыпать у ног Твоих перед рассветом

Беспечных стихов золотистую пыль.

 

1949

 

 

За днями дни... Дела, заботы, скука...

 

За днями дни... Дела, заботы, скука

Да книжной мудрости отбитые куски.

Дни падают, как дробь, их мертвенного стука

Не заглушит напев тоски.

Вся жизнь - как изморозь. Лишь на устах осанна.

Не отступаю вспять, не настигаю вскачь.

То на таких, как я, презренье Иоанна -

Не холоден и не горяч!

 

1928

 

Запах мимозы: песчаные почвы...

 

Запах мимозы: песчаные почвы,

Скудость смиренномудрой земли,

За белой оградой - терпкие почки,

Море - и дорога в пыли.

 

Запах цветка нежнее, чем лира,

Глубже небес, - и в нём -

Вечное детство нашего мира,

Вечного утра тихий псалом.

 

Быть может, ни краски, ни благовонья,

Ни стих, ни музыка, ни облака

Не говорят о потустороннем

Правдивей, чем вздох цветка.

 

1944

 

Затомисы

 

Есть вершины, где нету боле

Ни британца, ни иудея.

Выше - нету и человека:

Только Божье дитя высот.

Но в судьбе сверхнародов - то ли

Бдит могущественная идея,

То ль в подъеме к Эдему - веха

Каждый царственный сверхнарод.

 

И над каждым - протуберанцы

Безгреховным цветут весельем,

Ослепительнейшей короной,

Осеняющей всю страну:

Они в солнечном дышат танце,

Они манят из подземелий,

Они кличут к себе на склоны

В осиянную вышину.

 

Там достигшие высветленья

Строют город неповторимый,

За любовь ли свою, за то ли,

Что оправданы до конца.

И в ночи нам - как откровенье

Слово радужное - затомис,

Что и здесь, и в благой Готимне

Рвется песнею с уст гонца.

 

Знают странники по дорогам,

Что из смерти многострадальной

Вступит каждый во град эфирный,

Искус творчества завершив.

От затомисов по отрогам

Льется благовест - дальний-дальний,

И сравнимы лишь с горным фирном

Облачения тех вершин.

 

Сквозь художество и самадхи,

Сквозь наитье и вдохновенье

И брамины, и трубадуры

Прозревали в высоты те,

И нездешним нектаром сладки

До сих пор нам их предваренья,

Лотос каждой метакультуры

В их божественной красоте.

 

1958

 

Заходящему солнцу

 

Как друзья жениха у преддверия брачного пира,

Облекаются боги в пурпуровые облака...

Все покоится в неге, в лучах упованья и мира -

                Небо, кручи, река.

 

И великим Влюбленным, спеша на свидание с Ночью,

Златоликий Атон опускает стопу за холмы -

Дивный сын мирозданья, блаженства и сил средоточье,

                Полный счастья, как мы.

 

Поднимает земля несравненную чашу с дарами -

Благовонья, туманы и ранней росы жемчуга...

В красноватой парче, как священники в праздничном храме,

                Розовеют стога.

 

Вечер был совершенен - и будет вся ночь совершенной,

В полнолунных лучах, без томленья, скорбей и утрат,

Да хранит тебя Бог, о прекраснейший светоч вселенной,

                Наш блистающий брат!

 

1939

 

Звезда ли вдали? Костер ли?...

 

Звезда ли вдали? Костер ли?..

      У берегов

Уже стихиали простерли

      Белый покров.

 

Беседует только Неруса

      Со мной одна,

Шевелит зеленые бусы

      Чистого дна.

 

И льнет к моему изголовью,

      Льется, звенит,

Поит непорочною кровью

      Корни ракит.

 

Как плоть - в ее ток несравненный

      С жаркой стези,

В эфирные воды вселенной

      Дух погрузи.

 

Ты сам - и прохладные реки,

      И мгла берегов...

Забудь о себе - человеке,

      Брат богов.

 

1950

 

Звезда морей

 

Нет, не Тому, Кто в блещущем уборе

Слепит наш разум мощью неземной, -

Тебе одной молюсь в последнем горе,

          Тебе Одной.

 

Взор замутнён, душа полна обманом,

Паденьем страстным отяжелена...

Светла, как встарь, над шумным океаном

          Лишь Ты одна.

 

Ты видишь мой кромешный путь в пустыне,

Ты слышишь век, грядущий всё дробя...

И всё ж молить Тебя дерзаю ныне,

          Одну Тебя.

 

На скорбный дух надеждой мирной брызни,

Дай искупить срыв в бездну роковой,

Пролить до капли кубок тёмной жизни

          Перед Тобой.

 

Мой дар окреп под тяжестью расплаты,

Здесь, в тайниках, не хоженных людьми...

О творчестве, о мудрости заката

          Мольбу прими.

 

Как в старину, в неукротимом море

Ты, осенив, хранила рыбарей,

Услышь мольбу в моём последнем горе,

          Звезда Морей.

 

1950

 

Золотом луговых убранств...

 

Золотом луговых убранств

Рай я в мечтах цвечу.

Холодом мировых пространств

Гасит мне Бог свечу.

 

Гасит мне Бог свечу

Сказок и детских вер;

Если же возлечу

К пристани вышних сфер -

 

Как глубоко внизу

Райский увижу брег,

Радужную синеву

Радостных его рек!

 

Да, - над Олирной все

Праздничные миры

Зыблются как в росе,

Искрятся как костры;

 

Но, выше всех пространств,

Чуждые дольних сходств,

Смен или постоянств,

Блещут миры Господств,

 

Тронов, Властей и Сил -

Миродержавных братств,

Действеннейших светил,

Истиннейших богатств.

 

Образов не обретет

Бард или трубадур

Вышним мирам, чей лёт -

В небе метакультур.

 

Льется в подобный слой

С дальних созвездий ветр;

Там - шестимерный строй,

Двадцатицветный спектр.

 

Даль мировых пространств

Там для очей не та:

Дух, а не блеск убранств!

Дух, а не пустота!

 

Эти миры - цепь вех

Ввысь, сквозь эдем - эдем,

Долженствованье всех,

Благословенье всем!

 

Космос перед тобой

Настежь. Так выбирай:

Где же, который слой

Именовать нам Рай?

 

1955

 

 

И «Вечную память» я вспомнил...

 

И «Вечную память» я вспомнил:

Строй плавных и мерных строф,

Когда все огромней, огромней

Зиянье иных миров;

 

Заупокойных рыданий

Хвалу и высокую честь;

«Идеже нет воздыханий»

Благоутешную весть;

 

Ее возвышенным ладом

Просвечиваемую печаль,

Расслаивающийся ладан,

Струящийся вверх и вдаль,

 

Венок - да куст невысокий

Над бархатным дерном могил,

В чьих листьях - телесные соки

Того, кто дышал и жил.

 

1937

 

И воздух, поющий ветрами...

 

И воздух, поющий ветрами,

И тихо щебечущий колос,

И воды, и свищущий пламень

Имеют свой явственный голос.

Но чем ты уловишь созвучья

Лужаек, где травы и сучья,

Все выгибы, все переливы

Беззвучной земли молчаливой?

 

Язык ее смутен, как пятна,

Уста ее жаркие немы;

Лишь чуткому телу понятны

И песни ее, и поэмы.

Щекотным валежником в чаще,

Дорогою мягко-пылящей,

На стежке - листом перепрелым

Она говорит с твоим телом.

 

И слышит оно, замирая

От радости и наслажденья,

В ней мощь первозданного рая

И вечного сердца биенье.

Она то сурово неволит,

То жарко целует и холит,

То нежит тепло и упруго, -

И матерь твоя, и супруга.

 

Ее молчаливые волны,

Напевы ее и сказанья

Вливаются, душу наполня,

Лишь в узкую щель осязанья.

Вкушай же ее откровенье

Сквозь таинство прикосновенья,

Что скрыто за влагой и сушей -

Стопами прозревшими слушай.

 

1950

 

И гудели вьюжными зимниками...

 

И гудели вьюжными зимниками

Боры

    в хвойные

             колокола...

Преставлялись великими схимниками

Истончившие плоть дотла;

 

Поднимались в непредставляемую,

Чуть мерцавшую раньше синь,

Миллионами душ прославляемую

Из лачуг, из дворцов, пустынь;

 

Исполнялись силой сверхчувственною,

Невмещаемою естеством,

Мировою,

       едва предчувствуемою

На широком пути мирском;

 

Обращались долу - в покинутую,

Обесчещиваемую

              страну,

Обескрещиваемую,

                отринутую

За таинственную вину;

 

Братски связывались

                   усилиями -

Тем усильям прозванья нет;

Серафическими

             воскрылиями

Простирались над морем бед -

 

Душу бурной страны рождаемую

Ризой солнечною убеля

У взыскуемого,

              созидаемого,

У Невидимого

            Кремля.

 

1957

 

И не избавил город знойный...

 

И не избавил город знойный

     От тёмных дум,

Клубя вокруг свой беспокойный,

     Нестройный шум.

Как острия протяжных терний,

     Любой вокзал

Свои гудки из мглы вечерней

     В мой дух вонзал.

 

Белесой гарью скрыт, как ватой,

     Небесный румб;

Росток засох голубоватый

     У пыльных клумб.

Скучая, вновь сойдутся люди

     У тусклых ламп;

Ещё плотней сомкнутся груди

     Громад и дамб...

 

Что без тебя мне этот город,

     И явь, и сны,

Вся ширь морей, поля и горы

     Моей страны?

He верю письмам, снам не верю,

     Ни ворожбе,

И жизнь одним порывом мерю:

     К тебе! К тебе!

 

1942

 

Иерархия

 

Ждало бесплодно человечество,

Что с древних кафедр и амвонов

Из уст помазанного жречества

Прольется творческий глагол.

Все церкви мира - лишь хранители

Заветов старых и канонов;

От их померкнувших обителей

Творящий Логос отошел.

 

Он зазвучит из недр столетия,

Из катакомб, с пожарищ дымных,

Из страшных тюрем лихолетия,

По сотрясенным городам;

Он зазвучит, как власть имеющий,

В философемах, красках, гимнах,

Как вешний ветер, вестью веющий

По растопляющимся льдинам.

 

И будут ли гонцы помазаны

Епископом в старинном храме

Перед свечами и алмазами

На подвиг, творчество и труд?

Иль свыше волю непреклонную,

Они в себе услышат сами,

И сами участь обреченную,

Как долг и право, изберут?

 

Но, души страстные и жаркие,

Они пройдут из рода в роды

Творцами новой иерархии,

Чей золотой конец вдали

Святой гигант, нерукотворною

Блистая митрой, держит строго

В другом эоне - по ту сторону

Преображенья всей земли.

 

1950

 

Из Гёте

 

Гаснут горные пики.

Долы млеют во мгле.

Стихли щебет и крики,

Дремлет птенчик в дупле;

 

Тишиной зачарован

Мир склоняется к снам...

Подожди: уготован

Вечный отдых и нам.

 

1953

 

Из года в год, в густом саду...

 

Из года в год, в густом саду

Растить жасмин и резеду,

      Творить сказанья,

Весёлых школьников уча

Пить из журчащего ключа

      Любви и знанья.

 

В часы уроков иль игры

Им раскрывая, как дары,

      Свет, воду, воздух,

Учить их - через плоть стихий

Дать впуск лучам иерархий

      В наш труд, в наш отдых.

 

Чтоб крепкой кожей рук и ног

Алмазы рос, пески дорог

      Они любили.

Союз с землёю восприняв

В прикосновенье мхов и трав

      Снегов и пыли.

 

На отмелях и у костра,

Когда зеркальны вечера

      И благи воды,

Их посвящать в живой язык

Рек и созвездий - шелест книг

      И рун природы.

 

Культур могучих полнотой

Объять их разум - золотой

      Звучащей сферой,

Сквозь ритм поэм и звон сонат

Вводя их в древний, юный сад

      Искусств и веры.

 

Роднить их замыслы с мечтой

Народа русского - с крутой

      Тропой к зениту,

Раскрыв их творческие сны

Великим гениям страны,

      Её Синклиту.

 

Познаньем мысль их истончив,

Вести всё дальше - в мощный миф

      Грядущей эры,

Сходящих днесь в тебя, в меня -

Во всех носителей огня

      Всемирной Веры.

 

Во всех культурах указав

Тех, кто в предчувствиях был прав,

      Моих соверцев, -

Готовить к подвигу борцов,

Храмосоздателей, творцов

      И страстотерпцев.

 

Чтоб каждый понял: суждено

Ему не пасмурное дно,

      Где тлеют глухо,

Не участь сорняка в степи, -

Но огненосцем стать в цепи

      Святого Духа.

 

1950

 

 

Из дневника

 

...И вот упало вновь на милую тетрадь

От лампы голубой бесстрастное сиянье...

Ты, ночь бессонная! На что мне променять

Твоё томленье и очарованье?

 

Один опять. В шкафах – нагроможденье книг,

Спокойных, как мудрец, как узурпатор, гордых:

Короны древних царств роняли луч на них,

И дышит ритм морей в их сумрачных аккордах.

Но их широких чаш ещё струится вверх

Поблёкший аромат былых тысячелетий,

Как старое вино перебродивших вер,

Когда-то полных сил и радостных, как [ветер].

Мемфис, Микены, Ур, Альгамбра, Вавилон -

Гармония времён в их бронзе мне звучала,

Томленье терпкое мой дух влекло, вело,

По стёртым плитам их – к небесному причалу.

 

Сегодняшнюю ночь иной стране отдам -

Востоку дерзкому, возлюбленной отчизне,

Уйду на Ганг – по мудрым городам,

В истоках дней искать истоков жизни.

 

...И в смутный сон, где веют вайи,

Мечтой я властно погружён...

Над сонным сердцем, в пальцах майи,

Жужжит веретено времён.

На месте гор – желтеют мели...

И в дней обратных череду

Я вспять от гроба к колыбели

Прозревшим странником иду.

 

И вновь я застаю цветенье

Давно отцветших лепестков,

Благоухание веков -

Неизъяснимое волненье, -

Смертей, рождений лабиринт,

Моря, равнины и отроги...

И на восток, за жёлтый Инд,

Ложится пыль моей дороги.

 

1934

 

Из обездоленности...

 

Из обездоленности,

     Сирой оставленности -

Силою веры стяжав ореол,

     Полон намоленности,

     В волны прославленности,

Белым ковчегом собор отошел.

 

     Вся вековая моя

     Русь, просветляемая

Столько столетий в несчетных сердцах,

     Молит о крае моем,

     Плачет о крае моем

И не утешится в райских венцах.

 

     Выйди на кровлю свою!

     Встань надо всхолмиями!

Веси и грады очами измерь:

     - Все это - кровью вспою!

     - Все это - молниями

Испепелю, - говорит этот Зверь.

 

     Встань над разводинами

     Иль на откос пойди,

Землю целуй в тишине гробовой:

     Час бьет над родиною.

     Смилуйся, Господи.

Срок ее мук сократи роковой.

 

1953

 

Из погибшей рукописи

 

Без небесных хоров, без видений

Дни и ночи тесны, как в гробу...

Боже! Не от смерти - от падений

Защити бесправную судьбу.

 

Чтоб, истерзан суетой и смутой,

Без любви, без подвига, без сил,

Я стеной постыдного уюта

В день грозы себя не оградил;

 

Чтоб, дымясь по выжженным оврагам

И переступая чрез тела,

Мгла войны непоправимым мраком

Мечущийся ум не залила;

 

Научи - напевы те, что ночью

Создавать повелеваешь Ты -

В щель, непредугаданную зодчим,

Для столетней прятать немоты.

 

Помоги - как чудного венчанья

Ждать бесцельной гибели своей,

Сохранив лишь медный крест молчанья

Честь и долг поэта наших дней.

 

Если же пойму я, что довольно,

Что не будет Твоего гонца,

Отврати меня от добровольной

Пули из тяжелого свинца.

 

1937

 

Из шумных, шустрых, пестрых слов...

 

Из шумных, шустрых, пестрых слов

Мне дух щемит и жжет, как зов,

     Одно: бродяга.

В нем - тракты, станции, полынь,

В нем ветер, летняя теплынь,

     Костры да фляга;

 

Следы зверей, следы людей,

Тугие полосы дождей

     Над дальним бором,

Заря на сене, ночь в стогу,

Посвистыванье на лугу

     С пернатым хором.

 

Быть может, людям слово то,

В речь обыденную влито,

     Напомнит даже

Совсем другое: тайный лаз,

Угрюмый взгляд свинцовых глаз,

     Нож, ругань, кражи...

 

Ну что ж! В бродяжье божество

Любовно верить никого

     Я не неволю,

Слоняюсь только да слежу

Сорок, стрижей, ручей, межу,

     Курганы в поле.

 

Безделье? Нет. Труд был вчера

И будет после. Но пора

     Понять, что праздник

Есть тоже наш священный долг:

В нем безотчетно знает толк

     Любой проказник.

 

Да и потом, какой ханжа

Прикажет верить, будто ржа

     Наш разум гложет,

Когда с душой природы связь

Мы углубляем, развалясь

     На хвойном ложе?

 

Вот и валяюсь в пышном мху,

Рад то напеву, то стиху,

     Игре их граней,

И в чудных странах бытия

Мне путеводна лишь моя

     Звезда Скитаний.

 

1944

 

Изобилие

 

Свищут и салютуют

                 заводы и вокзалы.

Плещут многолюдные

                  радиусы

                         трасс:

Кранами, машинами

                 сдвинуты кварталы,

Площади расширены,

                  чтоб лих

                          стал

                              пляс.

 

В уровень с фронтонами домов

                            вкруг

                                 плаца,

Вырос небывалый Эверест -

                         в три

                              дня:

Пышно коронованный венцом иллюминаций,

Красками трепещущий

                   в нимбах огня:

 

Радостный Олимп

               рождающейся расы,

Борющихся масс желанные миры:

Десятиметровые фанерные колбасы,

Куполоподобные

              красные

                     сыры.

 

Кляксами малярными -

                    оранжевые, синие,

Желтые конфеты цветут,

                      как май, -

    Социалистическая

                    скиния,

    Вечно приближающийся рай.

 

        Булки в восемь тонн

        Плотны, как бетон:

- Прыгайте, ребятки, с батона на батон! -

 

Пучится феерия

              славы и победы,

Клубы и чертоги -

                 битком,

                        как склад...

За руки берутся

               школьники и деды,

Мерно педагоги

              бьют

                  им

                    в лад:

 

- Шибче!

- Шибче!

- Вот так достиженья:

Юры бутербродов...

         - Морс -

                 как

                    душ...

 

- Шпроты! -

- Шпроты! -

(В головокруженьи

Крепнут хороводы...

         Грянул

               ТУШ.)

 

- В ногу!

- В ногу!

- Это ли не чудо?

- Это ль не корыто?

         - Дай, жми, крой -

- Торты!

- Торты!

- Кремовые груды!..

- Скоро будем сыты...

         - Пей, ешь, пой! -

 

Пламенны, как клумбы,

Крашеные крабы;

Выше диплодоков

         Башни

              туш...

Ромбами, кубами

Ромовые бабы:

Каждая - как тумба,

                   на

                     сто

                        душ.

 

- Топайте, товарищи: трам, трам, трам!

- Вон, везут товар в наш храм, храм, храм. -

 

- Скоро будут гетры!

                хлеб!

               машины!

- Всякому - полметра

                креп -

               де-шина... -

 

Ахают.

Охают.

      Бурлят, как шквал.

Весело взбираются в зенит

                         вкруг

                              хал.

 

Тучи в багреце.

               Зарева над городом.

~Мир во человецех~

                зрим

                    и весом.

Груди распирает

               ликующая гордость,

Очи оловянные ходят колесом.

 

И, обозревая с муляжного Олимпа

Красную Гоморру

               кругом,

                      впереди -

Чувствует каждый: красная лампа,

Весь мир озаряя,

                горит

                     в груди.

 

1939

 

Индия! Таинственное имя...

 

Индия! Таинственное имя,

Древнее, как путь мой по вселенной!

Радуга тоскующего сердца,

Образы, упорные, как память...

 

Рассказать ли? – Люди не поверят,

Намекнуть ли? – Не поймут ни слова,

Упрекнут за тёмное пристрастье,

За непобедимое виденье.

 

Прикоснусь ли нищею рукою

К праху светлому дорог священных,

Поклонюсь ли, где меня впервые

Мать-земля из мрака породила?

 

1931

 

Ирольн

 

Преисполнено света и звона,

Устремилось в простор бытия,

Отделяясь от Отчего лона,

Мое Богом творимое Я.

 

Я увидел спирали златые

И фонтаны поющих комет,

Неимоверные иерархии,

Точно сам коронованный Свет;

 

И гигантов, чье имя, как пламя,

Не помыслить, не произнести:

Между грозными чьими очами

Для тебя - миллион лет пути...

 

Островами в бескрайней лазури

Промелькнули Денеб и Арктур,

Вихри пламенных творчеств и бури

Созидавшихся там брамфатур.

 

Но, в дрожащем своем ореоле

Пламенея вдали, как пожар,

Первым поприщем творческой воли

Призывал меня Шаданакар.

 

И, падучей звездой рассекая

Внешних сфер лучезарный черед,

Я замедлил у Среднего Рая

Мою волю,

         мой спуск,

                   мой полет.

 

Был ликующим, праздничным, вольным,

Как сверканье ста солнц на реке,

Этот мир, что зовется Ирольном

На таинственнейшем языке.

 

Там, над сменой моих новоселий,

Над рожденьями форм надстоя,

Пребывает и блещет доселе

Мое богосыновнее Я;

 

И мое - и твое - и любого,

Чья душа - только малый ковчег;

Всех, чью суть оторочило слово

Ослепительное: человек.

 

1955

 

 

* * *

 

Исчезли стены разбегающиеся,

Пропали городские зданья:

Ярчеют звёзды зажигающиеся

Любимого воспоминанья.

 

Я слышу, как в гнездо укладываются

Над дремлющим затоном цапли,

Как сумерки с лугов подкрадываются,

Роняя голубые капли;

 

Я вижу очертаний скрадываемых

Клубы и пятна… мошки, росы…

Заречных сёл, едва угадываемых,

Лилово-сизые откосы;

 

Возов, медлительно поскрипывающих,

Развалистую поступь в поле;

Взлет чибисов, визгливо всхлипывающих

И прядающих ввысь на воле…

 

И в грёзе, жестко оторачиваемой

Сегодняшнею скорбной былью,

Я чувствую, как сон утрачиваемый,

Своей души былые крылья.

 

1950

Владимир

 

К открытию памятника

 

Все было торжественно-просто:

Чуть с бронзы покров соскользнул,

Как вширь, до вокзала и моста,

Разлился восторженный гул.

 

День мчится - народ не редеет:

Ложится венок на венок,

Слова «ОТ ПРАВИТЕЛЬСТВА» рдеют

На камне у бронзовых ног.

 

Но, чуждый полдневному свету,

Он нем, как оборванный звук:

Последний, кто нес эстафету

И выронил факел из рук.

 

Когда-то под аркой вокзала,

К народу глаза опустив,

Он видел: Россия встречала

Его, как заветнейший миф.

 

Все пело! Он был на вершине!

И, глядя сквозь слез на толпу,

Шагал он к роскошной машине

Меж стройных шеренг ГПУ.

 

Все видел. Все понял. Все ведал.

Не знал? обманулся?.. Не верь:

За сладость учительства предал

И продал свой дар. А теперь?

 

Далеко, меж брызг Укарвайра,

Гоним он нездешней тоской,

Крича, как печальная кайра,

Над огненной ширью морской.

 

Все глуше мольбы его, тише...

Какие столетья стыда,

Чья помощь бесплотная свыше

Искупит его? и когда?

 

1937

 

Как не любить мне колыбели...

 

Как не любить мне колыбели

Всех песен, скорби, торжества,

Огни твои, мосты, панели,

Тысячешумная Москва!

 

От игр в песке, в реке, в газонах,

Войдя мне в душу, в кровь и плоть,

Всегда со мной ты в снах бессонных

И уз твоих - не побороть.

 

Всех вечеров твоих - пьянящий,

Упруго-брызжущий настой,

Народа шорох шелестящий

По неостывшей мостовой,

 

И над домами, в мгле воздушной -

Малинно-тусклый полукруг, -

Как не любить твой облик душный

Всем существом, от глаз до рук?

 

В часы любви к тебе - не помню,

Какому знамени служу,

С душой, опять блаженно-темной,

По стогнам знойным прохожу.

 

Когда с вокзалов мутно-синих

Поют протяжные гудки,

Я слугам сумрачной богини

Внимаю чутко, - и легки

 

Клубящиеся предвечерья,

Их лиловатый, сизый дым,

И весь мой город - лишь преддверье

Миров, маячащих за ним.

 

Бросаю жизнь в толпу, как в россыпь,

В поток вливаюсь, как ручей,

И с каждым шагом - легче поступь,

А кровь густая - горячей.

 

И на заре, когда задерну

Гардину светлого окна,

в голос твой упорный

Вникаю на границе сна,

 

Как в ропот мощный океана, -

И мысль прощальная остра,

Что хмель беспутства и обмана

Назавтра будет, как вчера.

 

1939

 

Как участь эта легка...

 

Как участь эта легка:

Уйти от родного порога...

Дорога! Птица-дорога!

Волнующиеся облака!

 

Как мед, я пью этот жребий:

Воительницу-грозу,

Склоненную в зыбь лозу

И радугу в вечном небе.

 

Мелькают межи, столбы,

Деревни у перелога...

Дорога! Песня-дорога!

Песня моей судьбы!

 

Как не любить - телеги,

Поскрипывающие в колее,

Неспешную речь в жилье,

Гул хвои на лесном ночлеге?.

 

Лети же, светла, легка,

На зов голубого рога,

Дорога! Птица-дорога!

Кочующие облака!

 

1937

 

Как чутко ни сосредотачиваю...

 

Как чутко ни сосредотачиваю

На смертном часе взор души -

Опять всё то же: вот, покачивая

Султаном, веют камыши,

 

И снова белый флигель - келейка

Сентябрьским солнцем залита,

Крыльцо, от смол пахучих клейкое,

И ты: такая ж - и не та.

 

Такими хрупко-невесомыми

Цветы становятся к зиме;

Так лес предсмертною истомою

Горит в червонной бахроме.

 

Пока не хлынет море вечности,

Пока над нами - бирюза,

Смотреть, смотреть до бесконечности

В ещё лазурные глаза.

 

Ещё раз нежностью чуть слышною

Склонись, согрей, благослови,

Неувядающею вишнею

Расцветшая в стране любви.

 

1950

 

Какое благовоние...

 

Какое благовоние

От этих скал нагретых,

От древних парапетов

   И крепостной стены!

Ты хочешь пить? - в колонии

У сонного платана

Журчит вода фонтана -

   Святая кровь страны.

 

Испей её! И сразу же

Туман многовековый

Из влаги родниковой

   В глубь сердца перейдёт

Поверьями, миражами,

Легендами пустыни

И грезами, что ныне

   Едва хранит народ.

 

Он тек тысячелетьями

Бесшумно и незримо

По тёмным жилам Крыма,

   У старых гор в груди...

Испей его. Ответь ему

Молчаньем и доверьем

Его седым преддверьем

   В дух этих стран войди!

 

Сольются в мощном образе

Ладьи, дворцы, литавры,

Прохлада хижин, лавры

   В полдневных городах,

В Отузах, Ялте, Форосе

Сады, как кущи рая,

И с крыш Бахчисарая

   Протяжный стих. «Аллах!»

 

И жизни ритм властительный,

Державный и широкий

Почуешь ты в потоке

   Мимолетящих дней,

Вот в этом утомительном

Подъёме в город знойный

И в горечи спокойной

   Кладбищенских камней;

 

В дрожащей сини воздуха

Над будничным базаром,

Где некогда хазарам

   Послушен город был,

И в шумном доме отдыха

Где мчится мяч летучий,

Где жизни пульс кипучий

   Не стынет, и не стыл.

 

1942

 

Каменный старец. Триптих

 

       1

 

Когда ковчегом старинной веры

Сиял над столицею Храм Христа,

Весна у стен его, в тихих скверах,

Была мечтательна и чиста.

 

Привычкой радостною влекомый,

Обычай отроческий храня,

К узорным клумбам, скамье знакомой

Я приходил на исходе дня.

 

В кустах жасмина звенели птицы,

Чертя полет к золотым крестам,

И жизни следующую страницу

Я перелистывал тихо там.

 

Я полюбил этот час крылатый,

Открытый солнечному стиху,

И мудрость тихую белых статуй

Над гордым цоколем, наверху.

 

Меж горельефов, едва заметен,

Затерян в блещущей вышине,

Один святитель, блажен и светел,

Стал дорог, мил и понятен мне.

 

На беломраморных закомарах,

С простым движеньем воздетых рук,

Он бдил над волнами улиц старых,

Как покровитель, как тайный друг.

 

Мой белый старец! наставник добрый!

Я и на смертной своей заре

Не позабуду твой мирный образ

И руки, поднятые горе’.

 

        2

 

Ты изъяснил мне движение твари,

Их рук, их крыльев, из рода в роды, -

Молитву мира о вышнем даре,

Объединившую

            все народы.

 

Повсюду: в эллинских кущах белых,

В садах Японии, в Тибете хмуром,

Перед Мадонной

              и перед Кибелой,

На берегах Ганга,

                 на площадях Ура,

Под солнцем инков,

                  луной Астарты,

Пред всеми богами,

                  всеми кумирами

Священник бдил в синеве алтарной

И руки к тебе воздевал,

                       Свет Мира!

 

Господством меняются суша и море,

Отходят троны к рабам и слугам;

По городам, блиставшим как зори,

Влачится пахарь с суровым плугом,

Державы рушатся, меркнут боги,

Но в новых храмах, над новым клиром

Вновь воздевает с мирской дороги

Священник руки

              к высотам мира.

 

И Ты нисходишь к сердцам воздетым

Все ярче, ярче из рода в роды,

И с каждой верой - все чище свет Твой,

И все прозрачней хрусталь Природы.

 

Навстречу, лестницей самосозданья,

Мы поднимаемся сквозь грех и горе,

Чтоб в расширяющееся окно сознанья

Вторгались зори и снова зори!

 

В непредставимых обрядах руки

К Тебе воздевши с другим потиром,

Увидят внуки, увидят внуки

Восход Твой новый, о, Солнце Мира!

 

        3

 

И образы живого золота

В мой дух и жизнь вторгаться стали,

Как в равелин из мертвой стали

Дыханье вишенья в цвету,

И ясно, радостно и молодо

Смеясь, бродил я по столице,

Ловя живые вереницы

Непетых песен налету.

 

Казалось, дальний век накладывал

На этот город знак избранья,

И не страшило догоранье

Усталых вер былого дня,

Когда невольно я угадывал

На этих пасмурных урочьях

Сады грядущих дней, воочью

Уже коснувшихся меня.

 

Народу, в улицах снующему,

Невидима, неощутима,

Вставала тень - прозрачней дыма -

Гигантских врат - и ступеней -

И золотистый блеск Грядущего

Мерцал над куполами храма -

Ликующая орифламма

Прекрасных и всемирных дней.

 

О да, я знал: над скорбной родиной

Еще не раз промчится буря,

И белый старец в амбразуре

Обломком камня рухнет в прах...

Заветы прежней правды - проданы,

И мы все ближе к страшным срокам,

Когда клокочущим потоком

Зло забушует в ста мирах.

 

Но неизбежно, как железная

Закономерность зим и лета,

Мы затоскуем... Сном одетый,

Еще не явлен новый миф,

И только ты один, над бездною

Воздев молитвенные руки,

Готов принять святые муки,

Народ наш смертью искупив.

 

1933

 

 

Кароссе Дингре

 

Прозреньем безжалостным я разъял

   Кромешную суть твою,

И всё же мой горький, горький фиал

   К ногам твоим лью и лью.

 

Не совместимо в людском естестве

   То, что слилось в тебе,

В твоём завораживающем колдовстве,

   В неутолимой алчбе.

 

Матерь бесчисленных мириад,

   Плоть начальных племён,

Творивших царство века назад -

   Тебе цитадель и трон;

 

И - отдающая свой порыв

   Любому - без слов, без дум,

Каждому исполину открыв

   Свой пламень, разгул, самум.

 

Ты - поприще, на котором, гремя,

   Гиганты вступили в бой, -

Ты, раздираемая двумя,

   Из коих могуч - любой.

 

Ты - первое из покрывал на пути

   К противозначным мирам,

Куда мой дух взманила брести

   Мать Мрака по вечерам.

 

Преграда отброшена - и в глубине

   Чуть слышится, как перезвон,

Хрустальный голос, поющий мне

   Из цитадели времён:

 

1950

 

Когда былых миров оранжевые зори...

 

Когда былых миров оранжевые зори

Заронят узкий луч на небеса стиха,

Я вижу – где? когда? – на ровном плоскогорьи

Моря лилового, как плащ старинный, мха.

 

Два солнца пристальных сменялось надо мною,

И ни одно из них затмиться не могло:

Как ласка матери сияло голубое,

Ярко-оранжевое – ранило и жгло.

 

Когда лазурный шар, грустя прощальной славой,

Сходил на мягкий шёлк лилового плаща -

Пронзительный восход, кровавый, рыжий, ржавый,

Я ждал в смятении, молясь и трепеща.

 

Тот мир угас давно – бесплодный, странный, голый...

Кругом – Земля в цвету, но и в земной глуши

Не гаснут до сих пор два древних ореола

Непримиримых солнц на небесах души.

 

1935

 

Когда ещё помедлил раз...

 

Когда ещё помедлил раз

На выжженном, сухом откосе я,

Внизу прохладно-тёплый час

Уже встречала Феодосия.

 

И ток воздушный и густой

Огни туманил над окраинами -

Неисчислимых дней настой

С их приключеньями и тайнами.

 

Секунда - где-то взвыл джаз-банд,

И хлынули в воображение

Преданья бурь и контрабанд,

Фелук полночное скольжение.

 

Понятен стал мне слитный гул

Далёких скрипок, смеха, говора;

Сощурясь на меня взглянул

Сам дикий дух ночного города;

 

Он вниз и вниз сводил меня,

Таясь за тёмными оградами,

Прикидываясь и маня

Гитарным звоном под аркадами.

 

В кафе, на улицах, в порту

Я вслушивался в ночь лукавую,

В наречий жёстких остроту,

В жизнь многострастную и правую.

 

Минуты мчались прочь и прочь,

Свистя, как взмахи ястребиные,

Чтоб ядом терпким эта ночь

Во мне жила, неистребимая;

 

Чтоб рвать размеренный удел,

Спеша за встречами нежданными...

И вот восток залиловел

За рвано-пыльными платанами.

 

И свежим бризом говоря

О вольных днях, мне уготованных,

Поющей девушкой заря

Взошла меж парков очарованных.

 

1945

 

Когда на нас военная зима...

 

Когда на нас военная зима

Грядет - растить курганы новым скифам,

И вырваться из колб грозит чума

В глубь городов, мученья сократив им,

И древней Велги ропщущая тьма

Встает из недр - тогда крылатым мифом

Над током дней уму яснеешь Ты

Сквозь окна снов и творческой мечты.

 

Текли века усобиц, гнева, горя,

Падений, подвигов, - но никогда

Твой смутный образ в призрачном уборе

Не оставлял в уме людском следа.

Наш русский дух влекла в небесном хоре

Иных светил, иных властей чреда,

И что дано Твоей любви и силе,

Мы, в слепоте, на них переносили.

 

Наш разум юный расслоить не смел,

Кто тягу вдаль внушал великим дедам,

Кто чудной целью полнил наш удел,

Кто помогал и битвам, и победам;

Ты пребывал за мглой державных дел -

Неразличим, нечувствуем, неведом,

Сам преклонясь пред именем Христа,

И вера в Русь была еще пуста.

 

Из века в век, с восхода до восхода,

Труждался Ты, как пахарь, над страной,

Бросая зерна и лелея всходы

Живой тоски о вере мировой.

С Душой Соборной русского народа

Ты близил миг желанной цели той,

И тщетно высил свой чертог бесславья

Над нами демон великодержавья.

 

Ковчег России Богом дан Тебе,

Ты - наше солнце, старший брат в Синклите,

Водитель душ в бушующей судьбе!

Народовождь! Народоисцелитель!

Ты - в вере мудрых и в простом рабе,

В пыли дорог и в грозовом зените,

В народных подвигах, мечтах, трудах, -

Во всем, где прах - уже не только прах!

 

Слепящий смысл уже сквозит за мглою

И драгоценностей былых не жаль,

И все грядущее, и все былое -

Твоей рукой чертимая скрижаль.

Слоится век, и в каждом грубом слое -

Твой легкий след, ведущий вдаль и вдаль, -

О, друг страны, судом веков судимой,

Богоотступной - и боголюбимой!

 

Учи же нас - груз ноши не кляня

Читать завет долженствований наших,

Нести огонь в живой цепи огня

Культур грядущих и культур угасших -

Ты, воздевающий к престолу Дня

Всю нашу боль в нерукотворных чашах,

Как боль вселенной - гор, лесов, морей -

К Отцу возносит Вечный Иерей.

 

1942

 

Когда не ради наслаждения...

 

Когда не ради наслаждения,

Не для корысти, не для славы,

Гранить тяжёлые октавы

Я буду вновь в последний раз,

Какие образы, видения,

Пожары, вихри, катастрофы

Блеснут в глаза, ворвутся в строфы

И озарят мой смертный час?

 

Нет, не бушующие зарева

Измен, падений и восстаний,

Не демона кровавых браней

Сведу к прощальному стиху:

Я уберу простой алтарь его

Дарами солнечного мира,

Чем блещет дикая порфира

В лесах, на пажитях, во мху.

 

От детства, зрелости и старости

Плоды бесценные приемля,

Я поцелую землю, землю,

И, верный солнцу и огню,

Теплом великой благодарности

Вселюбящему Назарею

И слово каждое согрею

И каждый стих воспламеню.

 

Не петыми никем прокимнами,

Не слышимой никем хвалою,

К божественному аналою

Они взойдут, как фимиам,

И, может быть, такими гимнами

Ещё наполнит век грядущий

Верградов каменные кущи

И Солнца Мiра первый храм.

 

Увижу ль новый день отечества,

Зарю иной всемирной эры,

Когда в творенья новой веры

Осуществятся наши сны,

Когда Завет Всечеловечества

Прольётся над пустыней нашей,

Избрав своею первой чашей

Верховный град моей страны?

 

А если пряха вечнобдящая

Обрежет нить мою до срока

И я уйду, шагов пророка

Сквозь гул людской не угадав, -

Утишь, Господь, тоску палящую

Последних дней - последним знаньем,

Что, жизнь наполнив упованьем,

Я был твоею правдой прав.

 

1950

 

Когда не разделишь в клокочущем шторме...

 

Когда не разделишь в клокочущем шторме

Пучину от материков,

                    в ночь бед,

Одна лишь Заступница гибнущим в скорби,

И на берегах - маяков

                 нам нет.

 

Не молим об утре, о тихом причале,

О мирных закатах

                в конце

                       всех дней,

И полн неумолчной, как море, печали

Наш клир, наш суровый псалом -

               зов к Ней:

 

Свершить непостыдно

                   завещанный Богом

Наш путь в океане мирском

                 дай сил!

Дай сил - не растратить по бурным дорогам

Даров, для которых Он жизнь

                           нам длил!

 

Дай всем, кто лелеет свой жемчуг небесный,

Кто в крестном боренье

                      творит

                            свой храм,

Свершить до конца его подвиг безвестный

Пред темным отходом

                   к иным

                         мирам.

 

Шторм бьет, и чугунное небо все ниже,

Разбросан, развеян и глух

                         наш хор,

Но Ты ему внемлешь,

                   Ты можешь, -

                               склони же,

Печальница темной земли,

                        Свой взор.

 

1955

 

Когда несносен станет гам...

 

Когда несносен станет гам

И шумных дней воронки жадные,

Ты по уютным городкам

Полюбишь семьи многочадные.

 

Хозяйка станет занимать

И проведет через гостиную,

Любовна и проста, как мать,

Приветна ясностью старинною.

 

Завидев, что явился ты -

Друг батюшки, знакомый дедушки,

Протянут влажные персты

Чуть-чуть робеющие девушки.

 

К жасминам окна отворя,

Дом тих, гостей солидно слушая,

И ты, приятно говоря,

Купаешься в реке радушия.

 

Добронадежней всех «рагу»,

Уж на столе шипит и пышнится

Соседка брату - творогу -

Солнцеподобная яичница.

 

Ни - острых специй, ни - кислот...

Но скоро пальцы станут липкими

От шестигранных сладких сот,

Лугами пахнущих да липками.

 

Усядутся невдалеке

Мальчишки в трусиках курносые,

Коричневы, как ил в реке,

Как птичий пух светловолосые.

 

Вот, мягкостью босых подошв

Дощатый пол уютно щупая,

С реки вернется молодежь

С рассказом, гомоном и щукою.

 

Хозяин, молвив не спеша:

«А вот - на доннике, заметьте-ка!»

Несет (добрейшая душа!)

Графин пузатый из буфетика.

 

И медленно, дождем с листа,

Беседа потечет - естественна,

Как этот городок, проста,

Чистосердечна, благодейственна...

 

Как будто, воротясь домой,

Лежишь - лицом в траве некошеной..

Как будто обувь, в жгучий зной,

С ног истомленных к черту сброшена.

 

1950

 

 

Когда уснёт мой шумный дом...

 

Когда уснёт мой шумный дом

И тишь вольется в дортуары,

Я дочитаю грузный том

О череде грехов и кары...

Тогда уснёт мой шумный дом.

 

Пройду по красному ковру

И пред огнём забудусь молча...

А духи вьюжные в бору

Вдали тоскуют воем волчьим,

Виясь по снежному ковру.

Бесшумная, подходишь ты,

Высокая седая леди.

Ночь впереди - в огнях, в беседе,

Судьбы прощальные листы...

Кладешь на плечи руку ты.

Чуть розовеет в полутьме

Просторный холст - твоя работа:

Вершины гор и позолота

Зари по ледяной кайме...

Сон Альп в рассветной полутьме.

 

В твоих чертах бесплотный свет

Огня сквозь хрупкость алебастра,

Тончайший иней белой астры,

Чьим лепесткам увяна нет...

В твоих чертах знакомый свет.

 

1950

 

Когда-то раньше, в расцвете сил...

 

Когда-то раньше, в расцвете сил,

Десятилетий я в дар просил,

Чтоб изваять мне из косных руд

Во имя Божье мой лучший труд.

 

С недугом бился я на краю

И вот умерил мольбу свою:

Продлить мне силы хоть на года

Во имя избранного труда!

 

Но рос недуг мой, я гас и чах,

И стал молиться о мелочах:

Закончить эту иль ту главу,

Пока не брошен я в пасть ко льву.

 

Но оказалось: до стран теней

Мне остаётся десяток дней:

Лишь на три четверти кончен труд,

И мирно главы в столе уснут.

 

Хранить их будет, всегда верна,

Моя подруга, моя жена.

Но как бессилен в наш грозный век

Один заброшенный человек!

 

Ты просьб не выполнил. Не ропщу:

Умеет Тёмный вращать пращу

И - камень в сердце. Но хоть потом

Направь хранителей в горький дом:

 

К листам неконченых, бедных книг

Там враг исконный уже приник:

Спаси их, Господи! Спрячь, храни,

Дай им увидеть другие дни.

 

Мольба вторая - на случай тот,

Коль предназначен мне свет высот:

Позволь подать мне хоть знак во мгле

Моей возлюбленной на земле.

 

Молитва третья: коль суждено

Мне воплощенье ещё одно,

Дай мне родиться в такой стране,

В такое время, когда волне

Богосотворчеств и прав души

Не смеет Тёмный сказать: Глуши!

 

Дай нам обоим, жене и мне,

Земли коснуться в такой стране,

Где строют храмы, и весь народ

К Тебе восходит из рода в род.

 

Ночь на 19 октября 1958

 

Концертный зал

 

Вступаю в духовные волны,

Под свод музыкальной вселенной,

Причастник ее вечерам,

Где смолкшими звуками полны

И воздух, и купол, и стены,

Как хорами стихшими - храм.

 

Не скрытые маскою черной,

Мерцают глубины роялей

Таинственным золотом дек -

Пучиною нерукотворной,

Кипеньем магических далей,

Творящих на миг - и навек.

 

Люблю эти беглые блики

На струнах и лаке, а справа -

Сверканье серебряных жерл,

Когда океан многоликий

Замкнуть берегами октавы

Готов демиург - дирижер.

 

Люблю этот трепет крылатый

Пред будущей бурей аккордов

Вокруг, надо мной и во мне,

И этот, закованный в латы

Готических образов, гордый

И тихий орган в глубине.

 

Он блещет светло и сурово,

И труб его стройные знаки

Подобны воздетым мечам

Для рыцарской клятвы у Гроба, -

Подобны горящим во мраке

Высоким алтарным свечам.

 

А выше, в воздушных провалах,

Над сумраком дольним партера,

Над сонмами бронзовых бра,

Блистают в холодных овалах

Юнцы Мировой Сальватэрры -

Алмазной вершины Добра.

 

На дальних эфирных уступах

Отрогов ее запредельных

Есть мир гармонических сфер,

Для нас составляющих купол

Свободных, бесстрастных, бесцельных

Прозрений, наитий и вер.

 

И слушают молча колоссы

В своих вознесенных овалах

Сквозь отзвуки жизни былой -

Что здесь, на земле стоголосой,

Еще никогда не звучало:

Эдем, - совершенство, - покой.

 

1950

 

Кто там: медуза? маленький краб ли...

 

Кто там: медуза? маленький краб ли

Прячется вглубь, под камни?..

Светлые брызги! Звонкие капли!

Как ваша мудрость легка мне.

 

Ночью бродил я по сонным граням,

Вскакивал, грезил, бредил -

Как же не знал я, что утром ранним

Встал пароход на рейде?

 

И почему, увидав над дорогой

Пятнышко голубое,

Бросился к ней - гоним тревогой,

Мимо громад прибоя,

 

Мимо скамьи в уютной пещере,

Мимо оград, колодца...

Остановилась, - ждала, не веря:

Что за чудак несётся.

 

Дремлют в её серебристом взоре

Царств утонувших камни...

Белые дни! Янтарные зори!

Как ваша песнь легка мне!

 

1942

 

Лес не прошумит уже ни жалоб, ни хвалы...

 

Лес не прошумит уже ни жалоб, ни хвалы:

Штабелями сложены безрукие стволы.

 

Устланный бесшумными и мягкими как пух

Белыми опилками, песок горяч и сух.

 

Долго я любуюсь, как из мёртвого ствола

Медленно, чуть видимо является смола,

 

Мёда благовоннее и ярче янтаря,

Жёлтая, как тёплая июльская заря,

 

Каплю останавливает ринувшийся зной,

Всю её подергивая легкой белизной.

 

Если бы такой же непорочной, как смола,

Кровь моя густая, беспокойная была:

 

Как мне было б радостно лелеять этот сок!

Как мне было б горестно пролить его в песок!

 

1936

 

Леший старый ли, серый волк ли...

 

Леший старый ли, серый волк ли -

Все хоронятся в дебрь и глушь:

Их беседы с людьми умолкли,

Не постигнуть им новых душ,

Душ, сегодня держащих власть,

Чтобы завтра уйти иль пасть.

 

Но меня приняла Россия

В свое внутреннее жилье;

Чую замыслы потайные

И стремленье, и страсть ее,

И звезду, что взошла в тиши

Непрочтенной ее души.

 

Только этой звезде покорен,

Только этой звездой богат,

Прорастание древних зёрен

И вселенский грядущий сад

Слышу в шорохе хвойных ваий,

В вольных хорах гусиных стай,

 

В буйной радости непогоды,

В беззаконной ее гульбе,

И в лучистых очах народа,

И в кромешной его судьбе,

И в ребятах, кто слушать рад,

В век каналов, про Китеж-град.

 

И учусь я - сквозь гул машинный,

Говор, ругань, бескрылый смех,

Шорох бабьей возни мышиной,

Спешку графиков, гам потех -

Слушать то, что еще народ

Сам в себе не осознает.

 

И друзей-не чванливых, грубых,

Но таких, кто мечтой богат,

Не в правленьях ищу, не в клубах

И не в теплом уюте хат,

Но в мерцании встречных глаз,

В недомолвках случайных фраз.

 

1950

 

Ливень

 

Вдали - как из ведра:

   Не облако - гора!..

И стала ниже градусом

   Испуганно жара.

   Округлым серебром

   Раскатываясь, гром

Овеял дрожью радостной

   Опушку и паром.

 

   С разъявшихся высот

   Весомые, как плод,

Хлестнули капли первые

   Шоссе и огород.

   И струй гудящих рать

   Асфальтовую гладь

Заторопилась перлами

   И звоном покрывать.

 

   Галдеж на берегу,

   Смятенье на лугу -

Визжат, полуутоплые...

   Да я-то не бегу:

   Долой рубаху! Лей

   На поле, на людей,

На это тело теплое,

   Великий Чародей!

 

   Поток из рвов и ям

   Бурлит по колеям;

Как весело, как весело, -

   По лужам, по ручьям!..

   Ни воздуха, ни струй:

   Все слито в поцелуй,

В бушующее месиво...

   Земля моя, ликуй!

 

   Хлябь вязкую мешу,

   Кричу, пою, машу,

То шлепаю, то шаркаю -

   Как бешеный пляшу:

   Сходящий с высоты

   На травы, на листы,

Ласкай мне тело жаркое

   И жадное, как ты!..

 

   А, начисто побрит,

   Какой-то сибарит

С испугом из калиточки

   На дикого глядит.

   Успеть бы верно мог

   Я спрятаться в домок,

Но счастлив, что до ниточки,

   До ниточки промок.

 

1950

 

 

Лиурна

 

Перекрываемый тенями влажными,

         Затон укромный

     Успел мелькнуть...

К водице милой!

         Бегом по пляжику -

            Стать в струи темные,

     В воде по грудь.

 

Шуршат ракиты прохладным голосом,

         Обняв воскрылиями

     Водоем,

Весь убеленный цветами лотосов:

         Речными лилиями

     Их мы зовем.

 

И, прикасаясь к цветку ресницами,

         Вдыхая дух его,

     Закрыв глаза,

Внимать, как птицы смеются с птицами

         И кружит дугами

     Стрекоза.

 

Сквозь пенье, шелест и благовоние,

         Вдруг заструившись

     В сознанье, в кровь,

Другие звуки

         Иной гармонии

            Тогда послышатся

     Вновь и вновь.

 

Мгновенья новые такого счастия,

     Блуждая далями,

         Найду ли где,

Как свет вливающегося сопричастия

     Со стихиалями

         В живой воде?

 

И не забуду я в иные, бурные

         Года печали,

     В атомный век,

Что дивный мир тот зовут Лиурною, -

         Мир стихиалей

     Озер и рек.

 

1950

 

Лопух

 

А еще я люблю их -

Прутья старых оград у церквей,

      Если в медленных струях

Нежит их полевой тиховей.

 

      Здесь бурьян и крапива

Да лиловые шапки репья,

      И всегда терпелива

В раскаленной пыли колея.

 

      Ноги ноют от зноя,

От огня многоверстных дорог...

      Ляг, ветришка, со мною

У спокойной ограды, в тенек.

 

      Вон у бедной могилы

Исполинская толщь лопуха

      Дышит кроткою силой,

Молчаливою думой тиха.

 

      Люди, люди! Напрасно

Вы смеетесь над этим листом:

      Его жилки - прекрасны,

Ведь пеклись стихиали о том.

 

      Убеленные пылью,

Эти листья над прахом взошли,

      Как смиренные крылья

Старых кладбищ и вечной земли.

 

      И отрадно мне знанье,

Что мечта моя будет - в стихе,

      Дух - в небесном скитанье,

Плоть же - в мирном, седом лопухе.

 

1950

 

Лунная мелодия

 

В сердце ночь. В судьбе темно,

   Ждать награды не с кого...

...Поезда поют в окно -

   С Брянского, со Ржевского,

 

От вместилищ тьмы и тайн

   Города гигантского,

От предместий и окраин -

   С Курского, с Казанского...

 

Там с балконов и квартир -

   Радио вечернее;

Там колдует зыбкий мир

   Мага суевернее;

 

Там сады звенят струной,

   Скрыв влюблённых купами;

Там фронтоны под луной -

   Синими уступами...

 

И протяжны, и легки,

   По уступам каменным

Поднимаются гудки

   К облакам беспламенным:

 

Чтоб короной звуковой

   Ночь была увенчана;

Чтоб луна плыла живой,

   Нежною, как женщина...

 

Мироправящих высот

   Дочерь первородная!

Сайн! Селена! Астарот!

   Вечная! свободная!

 

1950

 

Лунные камни

 

Г. Р.  

 

Пламенея над городом белым

Через стёкла морозного льда,

Её лампа вдали голубела

Над судьбою моей, как звезда.

 

В убелённом метелью просторе

Дремлет дальняя цепь фонарей, –

О былое, безгрешное горе

Лишь о ней, незабвенной, о ней!  

 

Плавный вальс, и напевы, и пары,

А на стуже, за сонным драпри –

Облечённые в иней бульвары,

Без конца, без конца фонари.

 

Незабвенной и горькой святыней

Будешь ты до конца моих дней,

Ты, мерцавший над городом иней,

Ты, сверкавшая цепь фонарей.

 

И казались таинственным даром

Каждый угол, урочище, сад,

Ветви белые над тротуаром,

Нависавшие из-за оград.

 

И далёко внизу, под балконом,

Я едва различал, как во сне,

Что идёшь ты под снегом влюблённым

Не со мной, – не за мной, – не ко мне.

 

1929–1933

 

Люди любили не нашей любовью...

 

Люди любили не нашей любовью,

Страстью не той:

Мощной волной их клонил к изголовью*

Мрак золотой.

 

Сквозь поколения нас породила

Древняя плоть.

Есть её час. Её рок. Её силу

Не побороть.

 

Поздних потомков тревожат призывы

Сгинувших рас...

Вспомни: удушливый вечер, обрывы

Красных террас;

 

В прорезь ворот – лиловатые горы,

Топи... Туман...

В ближнем святилище – хмурые хоры

И барабан.

 

С кровли я видел, как, жриц суеверней,

В зное густом

Ты проходила по стогнам вечерним

В красный мой дом.

 

Ты приближалась, как чёрные волны,

Тканью звеня,

Будто сама первозданная полночь

Шла на меня.

 

Шла, чтобы вновь колдовать под двурогой,

Гневной луной,

Мчаться всё ниже звенящей дорогой

Только со мной...

 

Эти стихи – лишь намёк, только веха,

Сумрачный знак,

Твёрдый язык охлаждённого века

Точен и наг;

 

Слепо распнёт он на числах железных

Сказку мою -

Повесть о незапамятных безднах

В лунном раю.

 

Но уходя по излучине синей

В солнечный край,

Царств, усыплённых дремучей пустыней,

Не забывай.

 

1933

 

Лёвушка! Спрячь боевые медали...

 

Лёвушка! Спрячь боевые медали,

К черту дела многоважные брось:

Только сегодня апрельские дали

По лесу тонкому светят насквозь.

 

Ясени, тополи, дикие груши,

Семьи березок у юных полян -

Нет, не деревья: древесные души,

Тихий, чистейший, зеленый туман,

 

Не существа ли в зеленом виссоне

Нежно окутали сучья и пни?

С каждой зарею - плотнее, весомей

И воплощённее будут они.

 

Только сегодня очам достоверен

Этот нездешне-зеленый эфир,

Таинство странных, не наших вечерен,

Ранней весной наполняющих мир.

 

Только сейчас очевиден Господний

Замысел горнего града в лесу...

Лев! Тебе лень шевелиться сегодня?

Ладно. Я добр, - я тебя донесу.

 

1950

 

Лёгким бризом колышимые...

 

Лёгким бризом колышимые,

Волны мирного моря

С тихим плеском, чуть слышимые,

Не достигнут нагорья.

 

Там лугами некошеными

Овладела истома,

Камни, в пропасти брошенные,

Мягче дальнего грома.

 

      А эхо аукающее

      Перекатами тает

      В глубь неба, баюкающего

      Перелётную стаю...

 

1934

 

 

Мадленские пещеры

 

Когда обезьяноподобные люди

На сумрачном дне незапамятных рас

Вычерчивали на каменной груде

Свой первый, звериный иконостас, -

Они укрывались от зимних туманов

В подземный, потоком размытый портал,

И гул первобытных глухих барабанов

Из тьмы недоступных пещер рокотал.

 

И капало сало, дымились светильни

Пред ликами мамонтов и медведей,

Чтоб стала охота на зверя обильней,

Чтоб сам приходил он в руки людей.

Глубь гротов в мерцании чадном тонула,

Блестели широкие скулы в поту,

И в медленном уханьи тяжкого гула

Плясали они, становясь на пяту.

 

Да не ужаснётся, кто позднего века

Дворцы оставляя, на страшное дно

Сойдёт, чтоб увидеть зарю человека -

Культур загудевшее веретено.

Ведь пламя в лампадах паникадильных,

Ласкающих ангельский иконостас,

Затеплено от первобытной светильни

На сумрачном дне незапамятных рас.

 

1934

 

Марево

 

Если город - дарохранительница,

Чей же дар в нём таится, чей?

Почему не могу отстранить лица

Я от тёмных его лучей?

 

И зачем вихревая гарь его

За кварталами тмит квартал, -

Только - омуты! только - марево

Вечно движущихся зеркал!

 

Только слышу я мощь безмерную

И всемирное колдовство;

Только чувствую топь неверную

У святилища твоего.

 

Что ж за двойственное откровение

Созерцать у твоей меты

Белый отсвет благословения

Сил, возвышеннейших, чем ты?

 

1950

 

Медленно зреют образы в сердце...

 

Медленно зреют образы в сердце,

   Их колыбель тиха,

Но неизбежен час самодержца -

   Властвующего стиха.

 

В камеру, как полновластный хозяин,

   Вступит он, а за ним

Ветер надзвездных пространств и тайн

   Вторгнется, как херувим.

 

Страх, суету, недоверие, горе,

   Всё разметав дотла,

Мчат над городами и морем

   Крылья стиха - орла.

 

Жгучий, как бич, и лёгкий, как танец,

   Ясный, как царь к венцу,

Скоро он - власть имеющий - станет

   С миром к лицу.

 

Жду тебя, светоча и денницу,

   Мощного, как судьба,

Жду, обесчещен позором темницы,

 

   Мечен клеймом раба.

 

1955

 

Менялись столетья. Открытые створы...

 

Менялись столетья. Открытые створы

Прияли других поколений чреду,

И ангелы холили душу собора,

Как цвет белоснежнейший в русском саду.

 

Гремели века, - и к шумящим просторам -

Выпестывать, ладить, ласкать, врачевать

Бездонно-тоскующим женственным взором

С иконы струилась волной благодать.

 

Клубились века - и у ног Приснодевы

Склонились войска, чернецы и вожди, -

- Хвала! Аллилуйя! - гремели напевы,

Стесняя рыданья в народной груди.

 

Вздымались века - и венец полумира

В алмазных огнях возложив на царя,

Верховный святитель о мирови мира

Молился в лазурных клубах алтаря.

 

Века пламенели пожаром и рухом,

Но вера вплетала в покров белизны

Сердца глубочайших мыслителей духа,

Сердца величайших поэтов страны.

 

Века воздвигались - и в роды и роды

Струился, охватывал и трепетал

Шатер из святых возношений народа,

Посеянный ангелом белый кристалл.

 

1952

 

Метакультуры

 

От школьных лет мы помнить можем,

Как возносил свой конус хмурый

Над гордым, грузным Вавилоном

Семиуступный зиккурат.

Но царство было только ложем,

Обличьем тягостным культуры, -

Громоздким, мутным, тесным лоном

Других, невидимых громад.

 

И миллионные усилья

Всего народа воздвигали

Над государством, зримым явно,

Широкошумные слои:

Божеств - иных, не наших, - крылья

Там реяли и полыхали,

Там демиург творил державно

Благие замыслы свои.

 

И видел жрец, и чаял зодчий,

Как лестница слоев венчалась

Семиуступною Эанной -

Небесным градом всех богов:

Она, как ось, как средоточье,

Обуздывала древний хаос,

Маня вершиной несказанной

У тихозвездных берегов.

 

А вниз, где первый уицраор

Твердыню темных ратей строил,

Ту, что вошла в рассказ к пророкам

Под строгим шифром как Нергал, -

Туда, медлительным потоком

За слоем слой бесшумно роя,

Останки душ, в мир тусклых аур

Закон Возмездья низвергал.

 

Враждебны и непримиримы,

Переплетенные борьбою,

Миры смыкались общей сферой

И плыли вместе к рубежу...

Та совокупность четко зрима

Очам с дозорных пиков веры;

Метакультуры - знак глухой ей

В пустыне слов я нахожу.

 

Была над каждым сверхнародом

И есть до наших дней такая:

Неповторим ни лад их строя,

Ни смысл, ни тайна их структур;

И видно четче с каждым годом:

Шаданакар почти по пояс

Весь поделен - от магм до Рая -

Сегментами метакультур.

 

Своих Олирн, своих эдемов

И бездн исполнена любая;

Там до подножья Божества ты

Взошел бы, сердце убеля;

У каждой - свой мучитель - демон,

И в каждой светит, не сгорая,

Духовный город Монсальвата,

Олимпа, Мэру иль Кремля.

 

1955

 

Миларайба

 

Позади – горы, белый шёлк снега,

А внизу – пажить и луг зелёный.

Там, внизу, – селенье:

Там идет стадо,

Пастухи смеются,

Мычат яки,

И с одной чаши – к другой чаше

Перепархивают по цветам пчёлы.

 

– Голоса Времени, – друзья сердца!

 

Это – лишь узоры, пёстрый шёлк Майи,

Это – только тени моего сознанья,

Погружённого, навсегда слитно,

В Вечно-Сущее,

В глубину света...

 

– Голоса Времени, – плеск ручьёв жизни!

 

Зацвела Юность,

Как бутон мовы.

Я ушёл рано с белых гор Дзанга,

Я скитался долго по шумному миру,

Предаваясь страстям и бурям.

В городах – пели, трудились люди,

И купец в дороге понукал мулов...

 

– Голоса Времени! Игра Майи!

 

И в обитель скорбных я ушел, плача:

Бодисатв молил я, заклинал духов,

Духов злых и добрых,

Что в лесах и в реках,

И в порывах ветра снуют шумно...

И постиг ум мой:

Нет врагов у сердца,

Чей исток в небе, в Истинно-Сущем...

 

– Голоса Времени, – голоса братьев!

 

И теперь – только

Душистый ветер

Колыхает ветви над моей пещерой,

Да летят птицы,

Идут люди,

Прибегают волки вести беседу

О путях спасенья, о смысле жизни...

 

– Голоса Времени! Друзья сердца!

 

1935

 

Милый друг мой, не жалей о старом...

 

Милый друг мой, не жалей о старом,

Ведь в тысячелетней глубине

Зрело то, что грозовым пожаром

В эти дни проходит по стране.

 

Вечно то лишь, что нерукотворно.

Смерть - права, ликуя и губя:

Смерть есть долг несовершенной формы,

Не сумевшей выковать себя.

 

1935

 

 

Мишка

 

Его любил я и качал,

Я утешал его в печали;

Он был весь белый и урчал,

Когда его на спинку клали.

 

На коврике он долгим днём

Сидел, притворно неподвижен,

Следя пушинки за окном

И крыши оснежённых хижин.

 

Читался в бусинках испуг

И лёгкое недоуменье,

Как если б он очнулся вдруг

В чужом, неведомом селеньи.

 

А чуть я выйду - и уж вот

Он с чуткой хитрецою зверя

То свежесть через фортку пьёт,

То выглянет тишком из двери.

 

Когда же сетки с двух сторон

Нас оградят в постельке белой,

Он, прикорнув ко мне сквозь сон,

Вдруг тихо вздрогнет теплым телом.

 

А я, свернувшись калачом,

Шепчу, тревожно озабочен:

- Ну что ты, Мишенька? о чём?

Усни. Пора. Спокойной ночи. -

 

И веру холил я свою,

Как огонёк под снежной крышей,

О том, что в будущем раю

Мы непременно будем с Мишей.

 

1950

 

Мне радостно обнять чеканкой строк...

 

Мне радостно обнять чеканкой строк,

Как влагу жизни - кубком пира,

Единство цели, множество дорог

В живом многообразье мира.

 

И я люблю - в передрассветный миг

Чистейшую, простую негу:

Поднять глаза от этих мудрых книг

К горящему звездами небу.

 

Как радостно вот эту весть вдохнуть -

Что по мерцающему своду

Неповторимый уготован путь

Звезде, - цветку, - душе, - народу.

 

1935

 

Могила М. Волошина

 

Прибрежный холм - его надгробный храм:

  Простой, несокрушимый, строгий.

Он спит, как жил: открытый всем ветрам

  И видимый с любой дороги.

 

Ограды нет. И нет ненужных плит.

  Земли наперсник неподкупный,

Как жил он здесь, так ныне чутко спит,

  Всем голосам её доступный.

 

Свисти же, ветер. Пой, свободный вал,

  В просторах синих песнью строгой:

Он в ваших хорах мощных узнавал

  Открытые реченья Бога.

 

Своею жизнью он учил - не чтить

  Преград, нагроможденных веком,

В дни мятежей не гражданином быть,

  Не воином, но человеком.

 

С душою страстной, как степной костёр,

  И с сердцем, плачущим от боли,

Он песню слил с полынным духом гор,

  С запевом вьюги в Диком поле.

 

И судьбы правы, что одна полынь

  Сны гробовые осенила,

Что лишь ветрам, гудящим из пустынь,

  Внимает вольная могила.

 

1935

 

Моею лодочкою...

 

Моею лодочкою

    Река довольна.

Плыви лебедочкою

    Быстра, привольна!

 

Пусть весла брошенные

    Тобой не правят;

Лужайки скошенные

    Ночлег доставят;

 

Уж не завидывая

    Ничьей свободе,

На дно откидываюсь,

    И в небосводе

 

Тону блаженнейшими

    Для глаз и слуха

Наисовершеннейшими

    Часами духа.

 

А копны сложенные -

    Всё реже, реже...

Леса нехоженые...

    Ни сел, ни мрежей.

 

Лишь птиц аукающих

    Из бора клики...

Да струй баюкающих

    Сквозные блики.

 

1950

 

Может быть, тихою раковиной...

 

Может быть, тихою раковиной

Жил я в морях Девона;

Может быть, дикою вербою

В Триасе безлюдном жил;

Шептался листьями лаковыми

С вестниками небосклона...

Не первая жизнь,

                о, не первая

Мчит

    кровь моих жил.

 

Но были еще несказаннее

Другие блужданья духа, -

Медлительные созревания

Меж двух воплощений здесь...

Гул времени иномерного

Хранится в глубинах слуха;

От мира лилового, чермного

В глазах-слепота и резь.

 

Приоткрываясь минутами

Сквозь узкую щель сознанья,

Воспоминания смутные

Скользят из своей тюрьмы...

Те страны, моря и камни те,

Что знал я в древних скитаньях -

Вот тайны глубинной памяти!

Вот золото в толщах тьмы!

 

1931

 

Мой город, мрачный, как власяница...

 

Мой город, мрачный, как власяница,

Лежал на скудном краю пустыни,

И ни одно дерево, ни одна птица

Не осеняли его твердыни.

И когда на закатах в горящую даль мы

Полуослепший вперяли взор -

За горизонтом качались пальмы

И серебряный блеск озёр.

 

И тогда бунт пронёсся в толпах.

Правитель пал. Озверев, мы

Ринулись, как стада, с топотом,

По камням пустынь, из тюрьмы.

Я был ребёнком. Влачим матерью,

Видел: меркли миражи пальм

И ровною, как стена, скатертью

Раскалённая легла даль.

 

Мать, умирая, ломала руки.

Люд дичал от бед и обид.

Вождь уверял, что увидят внуки

Страну блаженных - и был убит.

И возмужал я. В ночном небе

Видит сердце, как звездочёт,

Бунт  и  жребий,

Пути народов и времени счёт.

 

И по ночам, когда, обессилев,

Уйдёт люд изнывать в шатры,

Мне в небесах голубой светильник

Горит, ярчайший, сквозь все миры.

Он горит, чтоб на смертной тризне

Вознесли мы сердца горе’,

Мы, обманутые снами жизни,

Заблудившиеся в их игре.

 

1932

 

Монумент

 

Блистая в облаках незыблемым дюралем,

Над монолитом стран, над устьем всех эпох,

Он руку простирал к разоблаченным далям -

Колосс, сверхчеловек... нет: человекобог.

 

Еще с ночных застав мог созерцать прохожий

В венцах прожекторов, сквозь миллионный гул -

Серебряную ткань и лоб, с тараном схожий,

Широкий русский рот, татарский абрис скул.

 

Блаженны и горды осуществленным раем,

Вдоль мраморных трибун и облетевших лип

В дни празднеств мировых по шумным магистралям

Моря народные сквозь пьедестал текли б.

 

И, с трепетом входя под свод, давимый ношей

Двух непомерных ног - тысячетонных тумб -

Спешили бы насквозь, к другим вратам, порошей

Где осень замела остатки поздних клумб.

 

Паря, как ореол, над избранным конклавом,

Туманила бы мозг благоговейных толп

Кровавых хроник честь, всемирной власти слава,

О новых замыслах неугомонный толк.

 

А на скрещеньях трасс, где рос колбас и булок

Муляжный Эверест, облепленный детьми,

По сытым вечерам как был бы лих и гулок

Широкозадый пляс тех, кто не стал людьми!

 

1940

 

 

Мы возвращались с диких нагорий...

 

Мы возвращались с диких нагорий,

И путь лежал вдоль самой воды;

Безгрозным бризом дышало море,

Лаская и сглаживая наши следы.

 

А бриз был праздничным, вечно юным,

Как будто с лугов Олимпийских нёс

Он радость богов для всей подлунной,

Для сердоликов, людей, мимоз.

 

Уже вечерело, и дом был близок -

Наш старый дом на милом холме:

Мы знали: он будет, как добрый призрак,

Белеть навстречу в горячей тьме.

 

Мы знали: там, на веранде зыбкой,

Увидим мы бедные руки той,

Кто всё это лето нам светит улыбкой,

Старческой мягкостью и добротой.

 

И будет пленительно сочетанье

У доброй феи любовных дней

Шутливой речи, глаз грустной лани,

И строгого лба старинных камей.

 

А после, в саду, сквозь ветки ореха

Тропических звёзд заблестит река,

И ночь обнимет нас смутным эхом

Прибоя у дальних скал Алчака...

 

Мы шли - и никто во всём мирозданье

Не властен был радость мою превозмочь,

Спокойную радость, простое знанье,

Что ты - со мной, и что будет ночь.

 

1942

 

Мы прикоснулись, как Антей...

 

Мы прикоснулись, как Антей,

К извечной Матери своей,

        Чтоб

        лира,

Звуча прозрачно, как свирель,

Запела про восторг и цель

        Троп

        мира, -

 

Зелёных, влажных троп, где нам

Открыла свой бездонный храм

        Тишь

        хвои,

Где сходятся на Отчий брег

Природа-мать и человек -

        Лишь

        двое.

 

О, мы не те, кто покидал

Гражданских битв бурлящий вал,

        Вир

        пенный,

Узрев во всём, что любим мы,

Соблазн греха, личину тьмы,

        Мир

        тленный,

 

Кто бледным схимником в скиту,

Благословляя нищету

        Врат

        узких,

Ценил лишь ангельский итог,

Творя Небесный Кремль - чертог,

        Град

        русских.

 

Да: цель как прежде - Вечный Град,

И не вернёт никто назад

        К ней

        званных,

Но путь не тот, из нас любой

Овеян ширью грозовой

        Дней

        бранных.

 

Нам внятны зарева идей,

Восстаний гул, тоска людей,

        Боль

        сирых;

Наш дух расширили века,

Нам сладкой горечью горька

        Соль

        мира.

 

Мы - над обрывом, у каймы

Народовластвующей тьмы

        В час

        судный.

Всечеловеческий простор

За ним, и слышен дальний хор,

        Глас

        чудный.

 

Тысячеслоен космос. Есть

Миры, откуда шлёт нам весть

        Тень

        Девы,

Но нам - молчать о слое том.

Пусть раньше отгрохочет гром -

        День

        Гнева.

 

О, этой книги странный стих -

Лишь знак о тайнах золотых, -

        Пусть

        первый, -

Рассказ, как сердце обрело

К богам стихий, сквозь их тепло

        Путь

        верный.

 

Круг стихиалей - цикл миров.

Их свет скользит в наш тесный кров,

        Тих,

        вечен.

Их дружба добрая чиста,

И нет вражды к словам Христа

        В их

        речи.

 

Да, Третий Рим лежит в золе,

Дорог в отшельнической мгле

        Нет

        дале.

Из тонких иноческих рук

Наперсники свободных вьюг

        Свет

        взяли.

 

1950

 

На берег вышла. Солнце тканью...

 

...На берег вышла. Солнце тканью

Из света – стан ей облекло;

Над грудью влажно расцвело

Жасмина сонного дыханье,

И – обернулась... В первый раз

Забыл я снег и лёд в Непале,

И прямо в душу мне упали

Лучи огромных, тёмных глаз.

 

Я вздрогнул: там, под влагой чёрной

Индийских бархатных ночей,

Сиял цветок нерукотворный,

Как чаша золотых лучей.

Мерцала в этом детском взоре

Тысячелетняя тоска

Старинных царств, уснувших в море

Под золотым плащом песка;

 

Неуловимые для слуха,

В нем реки звёздные текли

Неизмеримых странствий духа

Ещё до солнца и земли...

Я видел путь наш в море мира,

Сквозь плещущие времена,

И звук, ликующий как лира,

Из сердца рос: – Она! Она!

 

1934

 

На день восьмой открылся путь чугунный...

 

На день восьмой открылся путь чугунный,

Лазурных рельсов блещущий накал:

Они стремились на восток, как струны,

И синий воздух млел и утекал.

 

Зной свирепел, как бык пред стягом алым:

Базарный день всех поднял ото сна,

И площадь добела раскалена

Была перед оранжевым вокзалом.

 

То морс, то чай в трактире под окном

Я пил, а там, по светло-серой пыли,

Сновал народ и женщины спешили

За ягодами и за молоком.

 

Мужчины, женщины - все были смуглы,

И, точно абиссинское шоссе,

Следами пальцев, маленьких и круглых,

В глаза пестрили мостовые все.

 

По рынку ли, у чайных, у застав ли

Я проходил - народ кишел везде,

Был выходной, и множество из Навли

Брело на пляж: к воде! к воде! к воде!

 

Плоть жаловалась жаждою и потом.

Когда же звёзды блёклые взошли,

Я услыхал глухую дрожь земли,

Свисток и гул за ближним поворотом.

 

Восторг мальчишеской свободы есть

В гремящей тьме ночного перегона:

Не заходя в дремотный чад вагона,

На мчащейся его подножке сесть,

 

Сощурившись от острых искр и пыли,

Сжав поручень, пить быстроту, как хмель,

Чтоб ветром злым в лицо хлестали крылья

Ночных пространств - небес, озер, земель.

 

Как весело, когда поют колеса,

Здесь, под рукой, грохочут буфера!

Едва заметишь - мост, огни, откосы,

Блеск лунных рек, как плиты серебра,

 

А из лесов - протяжный, дикий, вкусный

Росистый дух с лужаек и глубине...

...Ход замедляется: навстречу мне

Душмяным мраком дышит пост «Нерусный».

 

Кто знает, чем волнует нашу кровь

Такой полет в двоящемся пространстве,

И что за демон безрассудных странствий

Из края в край нас гонит вновь и вновь.

 

Но хорошо таёжное скитанье

Холодным лязгом стали пересечь,

Всех токов жизни дрожь и трепетанье

Пить залпом, залпом, и в стихе сберечь.

 

1936

 

На орлиных высотах Непала...

 

На орлиных высотах Непала,

Как цветок в снеговом хрустале,

Вся в заоблачных снах, увядала

Моя прежняя жизнь на земле.

 

Дольний мир, как отраву, отринув,

Собеседник седых ледников,

Принимал я от строгих браминов

Воду смерти – мудрость веков.

 

Праздно билась о горные стены

И, отхлынув, терялась вдали

Индостана народная пена,

Трубы войн, рокотанье земли.

 

Как гробница, короною белой

Надо мной возносился Непал,

Стыло сердце, душа леденела,

И блаженный покой наступал.

 

И я ждал в утихавшей печали,

Что кровавое сердце моё

Растворит непреклонная Кали

В безначальное небытие,

 

Что уж близок искомый веками

Лучший цвет её лучших гирлянд -

Этот режущий гранями камень,

Этот чёрный, как смоль, бриллиант.

 

1934

 

На перевозе

 

Если мы, втроем, вчетвером,

   Входим путниками на паром -

Хорошо в закатном покое

Озирая зеркальный плес,

Загрубевшею брать рукою

Влажно-твердый, упругий трос.

 

   Прикасались к нему весь день

   С полустанков, сел, деревень,

Каждый мальчик, всякий прохожий,

Бабы, девушки, учителя,

Старики, чью плотную кожу

Знает сызмальства мать-земля;

 

   Знаком связи народной стал

   Этот твердый, тугой металл;

Через эти пряди витые

Волю тысяч вплетали в круг

Сколько ласковых рук России -

Властных, темных, горячих рук!..

 

   Воды искрятся серебром.

   Мерно двигается паром.

И отрадно вливать усилья

В мощь неведомой мне толпы...

В этом - родина. В этом - крылья.

В этом - счастье моей тропы.

 

1950

 

На холм Демиург всероссийский ступил...

 

На холм Демиург всероссийский ступил

В прадедовский век, первобытный и грубый,

Сквозь уханье бревен и скрежеты пил,

Сквозь первые, смолами пахшие срубы.

 

Размашистый бор неумолчно роптал

И день богатырский вставал в небосклоне,

Когда ослепительно-белый кристалл

Заискрился в полу воздушной ладони.

 

И в детское сердце дремучей страны,

Под росы и ливни, пургу и порошу,

Здесь, в черную землю у корня сосны,

Сложил он свою лучезарную ношу.

 

И снилось боярам по тесным дворам,

И чаялось инокам в крошечной келье,

Что здесь, на холме, воздвигается храм

И правит Заступница в нем новоселье.

 

И он воплотился, родился, возник

Прозреньем строителей в мир совершенный -

Небесных соборов телесный двойник

Из косного камня и глины смиренной.

 

1955

 

 

Над Нерусой ходят грозы...

 

Над Нерусой ходят грозы,

В Чухраях грохочет гром, -

Бор, стога, ракиты, лозы -

Всё украсив серебром.

 

Весь в широких, вольных взмахах,

По траве, сырой от рос,

Бродит в вышитых рубахах

Буйной поймой сенокос.

 

Только ты, мой холм безлесный,

Как раздел грозовых туч,

В синеве блестишь небесной

Меловым изгибом круч.

 

Плещут весла перевоза

У прибрежья: там, внизу,

Ярко-красные стрекозы

Плавно никнут на лозу.

 

А поднимешься на гребёнь -

Сушь, бурьяны, знойный день,

Белых срывов жгучий щебень,

Пятна дальних деревень...

 

Льнут к нему леса и пашни,

Как дружина к королю...

Я люблю его как башню:

Высь дозорную люблю.

 

1934

 

Над городом

 

Чудо?.. Сон?.. Трансформа плоти?..

Хлад зелёный небосклона

Звонко ширится навстречу,

      А внизу - черным-черно...

К куполам твоим - в полёте

Над вращающимся лоном

Городов и башен - сердце

      Взметено.

 

Ветер звонкий, хлад вечерний

Бьёт и хлещет на лету,

Месяц катится ущербный

Вниз, за дольнюю черту,

 

А внизу, в пустынных скверах,

В притаившихся кварталах -

Тайный шабаш страстной ночи,

      Всплески рук...

Взвыли хищные химеры.

 

1942

 

Над зыбью стольких лет незыблемо одна...

 

Над зыбью стольких лет незыблемо одна,

Чьё имя я шептал на городских окраинах,

Ты, юности моей священная луна

    Вся в инее, в поверьях, в тайнах.

 

Я дерзок был и горд: я рвался, уходил,

Я пел и странствовал, томимый непокоем,

Я возвращался от обманчивых светил

    В твои душистые покои.

 

Опять твоих волос прохладная волна

Шептала про ладью, летящую над пеной,

Что мимо островов несётся, пленена

    Неотвратимою изменой.

 

Ты обучала вновь меня моей судьбе -

Круговращению ночей и дней счастливых,

И жизни плавный ритм я постигал в тебе -

    Приливы моря и отливы.

 

Союзу нашему, привольному, как степь,

Нет имени ещё на языке народном.

Мы не твердили клятв. Нам незнакома цепь,

    Нам, одиноким и свободным.

 

Кто наши судьбы сплёл? когда? в каком краю?

Туман пред-бытия непроницаем взору,

Но верность странную хранил я и храню

    Несказанному договору.

 

Неясны до конца для нас ни одному

Ни устье, ни исток божественного чувства,

И лишь нечаянно блик озаряет тьму

    Сквозь узкое окно искусства.

 

Да изредка в ночи пустынная тоска

Роясь, заискрится в твоем прекрасном взоре, -

Печаль старинных царств, под золотом песка

    Уснувших в непробудном море.

 

Тогда смущенье нас и трепет обоймёт,

Мы разнимаем взор, молчим, страшась ответа,

Как будто невзначай мы приоткрыли вход

    В алтарь, где спит ковчег завета.

 

Одна и та же мысль пронзит обоих нас,

И жизнь замедлит шаг – нежнее, чутче, строже,

И мы становимся друг другу в этот час

    Ещё дороже.

 

1936

 

Над талыми кровлями ранней весной...

 

Над талыми кровлями ранней весной

Призывные ветры нам шлёт юго-запад:

В них - жизнь непохожих народов, и зной,

Густых виноградников приторный запах.

 

Пьянящие образы их на лету

Лови, и услышишь - в горячем просторе -

Лязг якорной цепи в далёком порту

И ропот и смех лучезарного моря.

 

И, в море отчалив, споют издали

Солёные, пёстрые, рваные флаги

Про женщин тебе неизвестной земли,

Про гавани, бури и архипелаги.

 

Мечта зазвенит, как натянутый лук,

В младое скитальчество, в мир многолюдный,

И звонкими брызгами блещущий юг

Ворвётся в твои безысходные будни.

 

И станет постылым знакомый причал,

Твое ремесло и поденная плата...

О, бросить бы жизнь на кочующий вал,

Поверив лишь морю, как старшему брату!

 

Но ветру и волнам, их вольной хвале

Ответишь ты страстным и жалобным стоном,

Прикован, недвижен, - как кедр на скале -

Меж синью морей и песком раскалённым.

 

1939

 

Наитье зоркое привыкло...

 

Наитье зоркое привыкло

Вникать в грозящий рухнуть час,

В размах чудовищного цикла,

Как вихрь летящего на нас.

 

Увидел с горного пути я,

Зачем пространства - без конца,

Зачем вручила Византия

Нам бремя царского венца.

 

И почему народ, что призван

Ко всеобъемлющей любви,

Подменой низкой создал призрак,

Смерчем бушующий в крови.

 

Даль века вижу невозбранно,

А с уст - в беспамятстве, в бреду,

Готова вырваться осанна

Паденью, горю и суду.

 

Да, окоём родного края

Воспламенится, дрогнув, весь;

Но вижу, верю, слышу, знаю:

Пульс мира ныне бьется здесь.

 

И победитель - тот, что скоро

Смешает с прахом плоть Москвы -

Он сам подсуден приговору

Владык, сверкающих, как львы.

 

По-новому постигло сердце

Старинный знак наш - Третий Рим,

Мечту народа-страстотерпца,

Орлом парящую над ним.

 

1945

 

Не Дуггур ли?

 

Духовной похотью томим,

Червём клубящимся терзаем,

Брёл по урочищам нагим

Я в поисках за нижним краем.

 

Никто не знал, что груз греха

Нести привык я, успокоясь;

Что смертной тишиной тиха

Полураздавленная совесть.

 

Я брёл сквозь низость и позор,

Не слыша мук ничьих, ни стонов,

И различал мой тусклый взор

Лишь тусклые глаза притонов.

 

Дар человека - звуки слов -

Утратив ради страстной дрожи,

Из-под ворот, из-за углов

Клубились, ухмыляясь, рожи.

 

Они вползали в окна, в дверь,

И каждый извивался прядью,

И каждый полз, нагой как зверь,

Навстречу братскому исчадью.

 

И жажда тошная росла:

Вот так же биться в струях пыли,

Забыть, что были два крыла,

Как эти скопища забыли.

 

Нет, глубже! ниже! В тот испод,

Куда не смеют даже клочья,

Где гаснет время, гаснет счет,

Где никакого средоточья.

 

1950

 

Не блещут кремлевские звезды...

 

Не блещут кремлевские звезды.

Не плещет толпа у трибуны.

Будь зорок! В столице безлунной

Как в проруби зимней, черно...

Лишь дальний обугленный воздух

Прожекторы длинные режут,

Бросая лучистые мрежи

Глубоко на звездное дно.

 

Давно догорели пожары

В пустынях германского тыла.

Давно пепелище остыло

И Новгорода, и Орла.

Огромны ночные удары

В чугунную дверь горизонта:

Враг здесь! Уже сполохом фронта

Трепещет окрестная мгла.

 

Когда ж нарастающим гудом

Звучнеют пустые высоты

И толпы в подземные соты

Спешат, бормоча о конце, -

Навстречу сверкают, как чудо,

Параболы звезд небывалых:

Зеленых, серебряных, алых

На тусклом ночном багреце.

 

Читай! В исполинском размахе

Вращается жернов возмездья,

Несутся и гаснут созвездья,

Над кровлями воет сполох, -

Свершается в небе и в прахе

Живой апокалипсис века:

Читай! Письмена эти - веха

Народов, и стран, и эпох.

 

декабрь 1941

 

 

Не из хроник столетий, не из дымки преданья...

 

Не из хроник столетий, не из дымки преданья

Это жгучее знанье разрушающих сил.

Сам я черпал из духа

                    этот опыт восстанья,

Терпкий оцет паденья

                    добровольно вкусил.

 

И, проплыв Ахероном к мировому низовью,

В лабиринте открыл я

                    предпоследнюю дверь:

Оттого - этот тяжкий

                    стих, сочащийся кровью,

Стих, влачащийся к дому,

                        как израненный зверь.

 

Плачь, Великое Сердце необъятной вселенной,

Плачь, родник состраданья беспредельного, - плачь.

Плачь о жалобных сонмищах,

                          о темницах геенны,

Где несчастнее пленников сам тюремщик - палач.

 

Плачь, Великое Сердце, о бездомных скорлупах,

Чей удел невозвратный

                     мог быть строг и велик;

О мятущихся хлопьях на последних уступах,

Обо всех, утерявших

                   человеческий лик!

 

Глубочайшая тайна - попущенье Господне

Мировому страданью и могуществу зла:

Не зажгутся созвездья в глубине преисподней

И секира возмездья

                  не разрубит узла.

 

Плачет клир серафимов, стонут в безднах химеры,

Воют звери-стихии в круговой ворожбе,

И ни совесть, ни разум - только жгучая вера

Чует дальнюю правду

                   в непроглядной судьбе.

 

1950

 

Не как панцирь, броня иль кираса...

 

Не как панцирь, броня иль кираса

На груди беспокойного росса,

Но как жизнетворящие росы -

Для народов мерцанье кароссы:

Для тевтонов, славян, печенегов,

Для кибиток, шатров и чертогов,

И для даймонов, и для раруггов -

От вершин до подземных отрогов.

 

Было раньше любых человечеств,

Раньше всех исторических зодчеств,

То, что брезжит в зерцалах провидчеств,

В отшлифованных гранях пророчеств:

В дни, когда первообразы спали

В пламенах, как в первичной купели,

Ей назначилось Богом - быть строгой

Первоангела первой подругой.

   И ступить через этот порог

   Не умел искуситель и враг.

 

Принимали крылатые духи

От нее светотканое тело,

И в любом ее смехе и вздохе

Само небо смеяться хотело.

О, не жегшее пламенем пламя!

Зла и мук не знававшее племя!

Красотою цвело это семя

И звучало Лилит ее имя.

 

Но творец сатанинского плана

Самозванцем проник в ее лоно.

И страшнее горчайшего плена

Стал ей плод рокового урона.

Человечества, стаи и хоры -

Все содружества Шаданакара

Понесли в себе ждущее кары

Семя дьявольское - эйцехоре.

   И подпал, на отчаянье скор,

   Мир закону мечей и секир.

 

И низверглась Лилит из сапфирных

Лучезарных высот светотворных

До геенн планетарных - пурпурных,

Рыжих, бурных, оранжевых, чермных.

Ее двойственный знак неизбежен

Над любым, будь он горд иль ничтожен;

Путь сквозь мир без нее невозможен,

С ней же - горек, извилист, мятежен.

 

Точно мех рыжеватого тигра,

Ее край - топко душный, как тундра...

На Руси же лицо ее - Дингра,

Дочерь Дня, но рабыня Гагтунгра.

 

1958

 

Не летописью о любви...

 

Не летописью о любви,

Не исповедью назови

   Ты эту повесть:

Знаменовалась жизнь моя

Добром и злом, но им судья -

   Лишь Бог да совесть.

 

Мой сказ - про жизнь души второй.

Бросая брызги лишь порой

   На брег событий,

С младенчества шумел поток

Мечтаний, горя, снов, тревог,

   Идей, наитий.

 

Кто над стихом моим стоит,

Как друг суровый говорит:

   - Будь смел и зорок, -

Пером жестоким запиши

Весь апокалипсис души,

   Весь бунт, весь морок;

 

Безумных лет кромешный жар

И путеводный свет Стожар

   В любой секунде

Тех непроглядных, вьюжных дней,

Да вспыхнет гимном перед Ней

   Твой De profundis.

 

Пусть странен, режущ и угрюм

Деяний, вымыслов и дум

   Звучащий слиток.

Кто понял высший твой расчёт,

Тот с бережливостью прочтёт

   Сказ мук и пыток.

 

И пусть глумится суд людской

Над непонятною тоской

   И тёмной славой:

Твой сказ дойдет до тех, кто был

Слепим не отблеском светил.

   Но адской лавой.

 

1950

 

Не мнишь ли ты, что эгоизм и страх...

 

Не мнишь ли ты, что эгоизм и страх

Пустынников в трущобу уводили?

Кто б ни был прав, но в ангельских мирах

Дивятся лучшие их неприметной силе.

 

Нет, не забыл я страшные века,

Гнетущий пласт нужды, законов, быта,

Куда людская жгучая тоска

Была судьбой, как семя в прах, зарыта.

 

Когда от битв дымился каждый дол,

Когда бедой грозились злые дали,

Одни лишь схимники свой наивысший долг

Своею жизнью молча утверждали.

 

Хмель естества дотла испепелив,

Приняв в народе имя страстотерпцев,

Страданье твари - птиц, людей и нив

Они впитали целокупным сердцем.

 

Ушкуйник, смерд, боярин и купец

Их, как владык таинственных, просили

Внести за них сокровище в ларец -

В незримый Кремль, в небесный Град России.

 

За грех царей, за буйства пьяных сел,

За кривду войн, за распри, за разруху,

Они за нас - за всех, за вся, за всё -

Несли страду и горький подвиг духа. -

 

В наш поздний век - кто смеет на Руси

Измерить мощь молитвы их смиренной,

Кто изъяснит, чья помощь в небеси

Её хранит над самою геенной?

 

Нет боле чуда? - Ложь! - Есть чудеса,

Я каждый миг их отголоскам внемлю,

Есть внутренний затвор, скиты, леса,

Есть тайные предстатели за землю.

 

Пусть многогранней стала вера их

И больше струй вмещает гибкий догмат,

Но древний дух всё так же твёрд и тих,

Необорим и грузом бед не согнут.

 

1950

 

* * *

 

Не помним ни страстей, ни горя, ни обид мы,

Воздушный светлый вал принять в лицо спеша,

Когда от образов, одетых в звук и ритмы,

Как странник в ураган, замедлит путь душа.

 

Глаза ослеплены. Кипенье, колыханье

Всё ширится, растёт – лица не отвернуть –

И чьё-то чуждое, огромное дыханье

Внедряется и рвёт, как ветром встречным, грудь.

 

Всё смолкнет. Даль чиста. И мудрые ладони

Несут нас как ладья в стихающем русле

На солнечную гладь ликующих гармоний,

Чьей славы не вместят напевы на земле.

 

Не ради звонкой красоты...

 

Не ради звонкой красоты,

Как, может быть, подумал ты,

    Не блеска ради

Ввожу я новые слова,

Так странно зримые сперва

    Вот здесь, в тетради.

 

В словах испытанных - уют.

Но в старые мехи не льют

    Вина младого.

Понятьям новым - новый знак

Обязан дать поэт и маг,

    Искатель слова.

 

Нет, я из книг их не беру.

Они подсказаны перу

    Златыми снами.

Они - оттуда, где звенят

Миры других координат,

    Соседних с нами.

 

1955

 

Неистощим, беспощаден...

 

Неистощим, беспощаден

Всепроникающий зной,

И путь, мимо круч и впадин,

Слепит своей желтизной.

 

Но тело все еще просит

Идти по полям, идти

Изгибами - в ржи и просе

Змеящегося пути.

 

Люблю это жадное пламя,

Его всесильную власть

Над нами, как над цветами,

И ярость его, и страсть;

 

Люблю, когда молит тело

Простого глотка воды...

...И вот, вдали засинело:

Речушка, плетни, сады,

 

И белая церковь глядится

Из кленов и лип - сюда,

Как белоснежная птица

Из мягкой листвы гнезда.

 

1936

 

 

Нет, - то не тень раздумий книжных...

 

Нет, - то не тень раздумий книжных,

Не отблеск древности... О, нет!

Один и тот же сон недвижный

Томит мне душу столько лет.

 

Ансамбль, еще не превзойденный,

Из зданий, мощных, как Урал,

Сомкнувших в сини полуденной

Свой беломраморный хорал.

 

И белоснежным великаном

Меж них - всемирный Эверест:

Над облаками, над туманом

Его венцы и странный крест.

 

Он - кубок духа, гость эфира,

Он веры новой торжество:

Быть может, храмом Солнца Мира

Потомство будет звать его.

 

Но поцелую ль эти камни,

В слезах склонясь, как вся страна,

Иль только вещая тоска мне

Уделом горестным дана?

 

Но если дух страны подвигнут

На этот путь - где яд тоски?

Гимн беломраморный воздвигнут

В урочный срок

              ученики!

 

1950

 

Нет, младенчество было счастливым...

 

Нет, младенчество было счастливым:

Сосны млели в лесу от жары;

Между скал по укромным заливам -

Мой корабль из сосновой коры;

Строить гавань волшебному флоту,

Брызгать, бегать, и у заворота

Разыскать заколдованный чёлн;

Растянуться на камне нагретом

Иль учиться сбивать рикошетом

Гребешки набегающих волн.

 

А вокруг, точно грани в кристалле -

Преломлённые, дробные дали,

Острова, острова, острова,

Лютеранский уют Нодендаля,

Церковь с башенкой и синева.

 

В этот мир, закипев на просторе,

По проливам вторгался прибой:

Его голосу хвойное море

Глухо вторило над головой.

А когда наш залив покрывала

Тень холодная западных скал,

Я на эти лесистые скалы

Забирался и долго искал;

 

Я искал, чтобы вольные воды

Различались сквозь зыбкие своды,

И смотрел, как далёко внизу

Многотрубные шли пароходы,

Будоража винтом бирюзу.

Величавей, чем горы и люди,

Был их вид меж обрывов нагих,

Их могучие, белые груди

И дыханье широкое их.

 

Я мечтал о далёких причалах,

Где опустят они якоря,

О таинственно чудных началах

Их дорог сквозь моря и моря.

 

А когда из предутренней дали

Голоса их сирен проникали

И звучали, и звали во сне -

Торжествующий и беззакатный,

Разверзался простор неохватный,

Предназначенный в будущем мне.

 

Помню звук: нарастающий, медный,

Точно праздничный рокот трубы,

Точно шествие рати победной

После трудной и страстной борьбы.

Словно где-то, над вольною влагой,

Мощный город, подобный

Трепетал миллионами флагов

Пред эскадрой на пенном валу.

 

Был другой: весь смеющийся, свежий,

Он летел от баркасов, от мрежей,

Блеском утра насквозь просиян:

В нём был шум золотых побережий

И ласкающий их океан.

И я знал, что отец мой на яхте

Покидает седой Гельсингфорс,

Солнце жжёт на полуденной вахте

Белым кителем стянутый торс.

 

Третий голос был вкрадчивый, сонный,

Беспокоящий, неугомонный:

Полночь с южной, огромной луной;

Странной негой, струной монотонной

Он надолго вставал надо мной.

 

Но ещё был четвертый; не горем,

Не борьбою, не страстью томим,

Но вся жизнь мне казалась - лишь морем,

Смерть - желанной страною за ним.

Всё полней он лился, всё чудесней,

Будто мать в серебристом раю

Пела мне колыбельную песню

И баюкала душу мою.

И всё дальше, в блаженные сини,

Невозвратный корабль уплывал,

Белый-белый, как святочный иней,

Как вскипающий пенами вал.

 

1935

 

Нет, не боюсь языческого лика я...

 

Нет, не боюсь языческого лика я:

      Шмель, леший, дуб -

Мне любо все, - и плес, и чаща тихая,

      И я им люб.

 

Здесь каждый ключ, ручей, болотце, лужица

      Журчат мне: пей!

Кричат дрозды, кусты звенят и кружатся,

      Хмелит шалфей,

 

Спешат мне тело - дикие, невинные -

      В кольцо замкнуть,

Зеленым соком стебли брызжут длинные

      На лоб, на грудь,

 

Скользят из рук, дрожат от наслаждения,

      Льют птичий гам,

Касаясь, льнут, как в страстном сновидении,

      К вискам, к губам,

 

Живые листья бьют об плечи темные...

      В проемы чащ

Кидают под ноги луга поемные

      Медвяный плащ,

 

Бросают тело вниз, в благоухание,

      Во мхи, в цветы.

И сам не знаешь в общем ликовании:

      Где - мир, где - ты.

 

1950

 

Нет, не юность обширная...

 

Нет, не юность обширная,

В грозе, ветрах и боренье:

Детство! Вот - слово мирное,

Исполненное благодаренья.

 

Прозрачнейшее младенчество

С маленьким, лёгким телом,

Когда ещё снится отечество,

Где ангелы ходят в белом;

 

Просветы, как окна узкие,

В белое и в золотое

Сквозь ритмы стихов и музыки

Пронзающие красотою;

 

Вдали - сирены туманные,

Призыв кораблей тревожных,

Вблизи - творения странные,

Которых постичь невозможно:

 

Медузы, смешные крабышки,

Ищущие пристанищ...

Об этом не скажешь бабушке,

Но думать не перестанешь.

 

А волны катятся свежие,

Огромные и голубые;

На валунах прибрежия -

Водоросли сырые;

 

А чайки: зачем они сердятся?

Кто они? и откуда?..

И властно хлынет в сердце моё

Тоска забытого чуда.

 

И станет такой печальною,

Непоправимой и острой,

Как будто душа причалила

К забытому всеми острову.

 

1936

 

Нет...

 

Нет:

Втиснуть нельзя этот стон, этот крик

                           В ямб:

  Над

Лицами спящих - негаснущий лик

                           Ламп,

  Дрожь

Сонных видений, когда круговой

                           Бред

  Пьешь,

Пьешь, задыхаясь, как жгучий настой

                           Бед.

 

  Верь:

Лязгнут запоры... Сквозь рваный поток

                           Снов

  Дверь

Настежь - «Фамилия?» - краткий швырок

                           Слов, -

  Сверк

Грозной реальности сквозь бредовой

                           Мрак,

  Вверх

С шагом ведомых совпавший сухой

                           Шаг,

  Стиск

Рук безоружных чужой груботой

                           Рук,

  Визг

Петель - и - чинный, парадный, другой

                           Круг.

 

  Здесь

Пышные лестницы; каждый их марш

                           Прям;

  Здесь

Вдоль коридоров - шелка секретарш -

                           Дам;

  Здесь

Буком и тисом украшен хитро

                           Лифт...

  Здесь

Смолк бы Щедрин, уронил бы перо

                           Свифт.

 

  Дым

Пряно-табачный... улыбочки... стол...

                           Труд...

  Дыб

Сумрачной древности ты б не нашел

                           Тут:

  Тишь...

Нет притаившихся в холоде ям

                           Крыс...

  Лишь

Красные капли по всем ступеням

                           Вниз.

 

  Гроб?

Печь? лазарет?.. - Миг - и начисто стерт

                           След,

  Чтоб

Гладкий паркет заливал роковой

                           Свет.

 

1949

 

* * *

 

Ни кровью, ни грубостью праздников,

Ни безводьем духовных рек,

Ни кощунством, ни безобразием

Победить не властен наш век.

 

В дни татар находили отшельники

По скитам неприметный кров,

И смолисто-грустные ельники

Стерегли свечу от ветров.

 

Каждый нищий, каждый калека

Мог странничать, Бога ища, –

А ты, мой товарищ по веку,

Заперт, и нет ключа.

 

Чтоб враг не узнал вседневный,

О чем сердце поет в ночи,

Как молчальник скитов древних,

Опустив веки, – молчи.

 

Тишины крепостным валом

Очерти вкруг себя кольцо

И укрой молчанья забралом

Человеческое лицо.

 

Но Запад прав: мы – дикари, мы – дети...

 

Но Запад прав: мы – дикари, мы – дети.

Страсть к жизни, жар, безудерж молодой

Чуженародной мудростью столетий

Чуть скованы... Сверкающей уздой

 

Науки, чисел, вер, идей заёмных

Как покорить неизжитую страсть,

Что нас влечёт, всё забывая, пасть

К земле, и плыть в её объятьях тёмных?

 

И европеец в чинном пиджаке,

До самых глаз затянутый приличьем,

На палубе под вольным гамом птичьим

Плывущий по тропической реке

 

Вдоль деревень, где злой и полнокровный

Зной гонит пот по бронзовым телам -

Он нам противен, как скопец духовный,

Как биржевик, вступающий во храм.

 

Мы молоды. И, выходя в дорогу

К кострам у неисхоженной тропы,

Берём с собой лишь сухарей немного,

Соль, сахар, чай да пригоршню крупы.

 

Ведь в реках плавных – рыба в изобильи

И ягод полны добрые леса.

Мы не храним от ветра волоса,

Подошв – от ласк росы, песков и пыли,

 

И солнце-друг веселым острием

Щекочет нас сквозь рваную рубаху:

Ведь ничего нет драгоценней праха

Родной земли и воздуха её!

 

Но яд, порой, тревожней и древнее

У нас в крови шевелит южный зной,

И знает тело, понимать не смея,

Как сладко пахнет дикий перегной;

 

На дне веков таимый корень рода

В тот миг оно в стихиях узнает,

Когда не знал ни Бога, ни народа

Наш праотец – один во мгле болот;

 

Когда, гонясь за бурошёрстным вепрем,

Упругий, быстрый, хищный и нагой,

Он гибко полз, и мягок под ногой

Был прах земли по жирно-влажным дебрям.

 

А вечером, когда, за клубом клуб,

Под шорох вай с трясин ползли туманы -

Сложив костёр, он вверх, как обезьяна,

Вскарабкивался на широкий дуб.

 

Там, с женщиной и с черноглазым сыном,

В лиановом дремал он гамаке,

Пока слоны трубили по долинам

И едкой кровью пахло на реке.

 

Кто колебал трепещущие кроны?

Что слышал он в те ночи на весу?..

Опустевали чьи-то – в тучах – троны,

Огромный шаг кровь леденил в лесу,

 

Смолкал сам тигр, в кострах чернели угли,

В ночных затонах лотос расцветал,

Когда весь мир, как храмовый портал,

Встречал, склонясь, Хранительницу Джунглей.

 

Не оттого ль вершин широкий шум

И в ясный день, и в полночь, и в ненастье

С такой тоской, с такою странной страстью

Мы слушаем, без речи и без дум?

 

Забудь, мой друг! Ни вепрь, ни тигр, ни кобра

Не зашуршат у мирного костра,

А те, чья власть листву колеблет – добры,

Как чуткая и нежная сестра.

 

1936

 

 

Но папоротник абажура...

 

...Но папоротник абажура

Сквозит цветком нездешних стран...

Бывало, ночью сядет Шура

У тихой лампы на диван.

Чуть слышен дождь по ближним крышам.

Да свет каминный на полу

Светлеет, тлеет - тише, тише,

Улыбкой дружеской - во мглу.

 

Он - рядом с ней. Он тих и важен.

Тетрадь раскрытая в руке...

Вот плавно заструилась пряжа

Стихов, как мягких струй в реке.

Созвездий стройные станицы

Поэтом-магом зажжены,

Уже сверкают сквозь страницы

«Неопалимой Купины».

И разверзает странный гений

Мир за мирами, сон за сном,

Огни немыслимых видений,

Осколки солнц в краю земном.

Но вдаль до поздних поколений

Дойдут ли скудные листы

Сквозь шквалы бурь и всесожжений,

Гонений, казней, немоты?

Иль небывалое творенье

Живой цветок нездешних стран -

Увянет с тем, кому горенья

Суровый жребий свыше дан?

Сквозь щель гардин шумит ненастье,

Но здесь - покой, здесь нет тоски,

Здесь молча светится причастье

Благословляющей руки.

Здесь многокнижными ночами

Монах, склонившись на копьё,

Следит недвижными очами

Крещенье странное моё.

Годину наших дней свинцовых

Он осенил своим крестом,

Он из глубин средневековых

Благословляет бедный дом;

И под тенями капюшона,

На глади древнего щита,

Лишь слово Zeit - печать закона -

Ясна, нетронута, чиста.

 

Текут часы. Звучат размеры,

Ткут звуковой шатёр, скользя...

И прежней правды, дальней веры

Чуть брезжит синяя стезя.

Но над лазурью - башни, башни,

Другой кумир, иной удел...

 

- Будь осторожен вдвое! Страшный

Соблазн тобою завладел. -

 

Так говорит сестра. Но мигом

Уж не рассеется дурман...

Она откладывает книгу

На свой синеющий диван.

Все измышленья в темень канут

От этой ласковой струи...

 

- Спокойной ночи, мальчик, - глянут

Глаза сестры в глаза мои.

И еле-зримо, - смутно, смутно -

Не знаю где, какой, когда -

Нездешней правды луч минутный

Скользнёт в громаду тьмы и льда.

 

1946

 

Но, как минута внезапной казни...

 

Но, как минута внезапной казни,

Ринутся в душу в самом конце

Образы неповторимой жизни,

Древнюю боль пробудив в творце.

 

Смертной тоски в этот миг не скрою

И не утешусь далью миров:

К сердцу, заплакав, прижму былое -

Мой драгоценнейший из даров.

 

Пусть он греховен, - знаю! не спорю!

Только люблю я, - люблю навек.

Ты не осудишь слабость и горе:

Господи! ведь я человек.

 

Верую. Доверяюсь. Приемлю.

Всё покрываю единым ДА.

Только б ещё раз - на эту землю,

К травам, к рекам, к людям, сюда.

 

1950

 

Ночлег

 

Туман в ложбинах течет, как пена,

Но ток нагретый я в поле пью:

На жниве колкой - охапка сена,

Ночлег беспечный в родном краю.

 

Вон там, за поймой, синей, чем море,

Леса простерли свои ковры...

Земля хранит еще, мягко споря,

Накал прощальный дневной жары.

 

Утихла пыль над пустой дорогой

И гул на гумнах умолк в селе,

И сон струится луной двурогой,

Светясь и зыблясь, к моей земле.

 

И все туманней в ночных равнинах

Я различаю - стога, лозу,

И путь, пройденный в лесах долинных,

В болотах, в дебрях - вон там, внизу.

 

За путь бесцельный, за мир блаженный,

За дни, прозрачней хрустальных чаш,

За сумрак лунный, покой бесценный

Благодарю Тебя, Отче наш.

 

1936

 

Ночь горька в уединённом доме...

 

Ночь горька в уединённом доме.

В этот час - утихшая давно -

Плачет память. И опять в истоме

Пью воспоминанья, как вино.

 

Там, за городскими пустырями,

За бульваром в улице немой

Спит под газовыми фонарями

Снег любви зеленоватый мой.

 

Отдыхай под светом безутешным,

Спи, далёкий, невозвратный - спи.

Годы те - священны и безгрешны,

Справедливы, как звено в цепи.

 

Но зачем же головокруженье

Захватило сердце на краю

В долгий омрак страстного паденья,

В молодость бесславную мою?

 

Как расширить то, что раньше сузил?

Как собрать разбросанное псам?

Как рассечь окаменевший узел,

Как взрастить, что выкорчевал сам?

 

И брожу я пленником до света

В тишине моих унылых зал...

Узел жизни - неужели это,

Что я в молодости завязал?

 

1939

 

Ночь снизошла, всю ложь опровергая...

 

Ночь снизошла, всю ложь опровергая.

Забылся день, подобный чертежу...

К твоим вратам. Обитель всеблагая,

Очами внутренними подхожу.

 

Вот, стройный пик, как синий конус ночи,

Как пирамида, над хребтами встал:

Он был, он есть живое средоточье,

Небесных воль блистающий кристалл.

 

Он плыл, звуча, ковчегу Сил подобный,

Над гребнями благоговейных гор,

И там, на нем, из синевы загробной,

Звенел и звал невоплотимый хор:

 

Тот клир святых, чьи отзвуки благие

Я ждал, искал, как полустертый след,

В стихах поэтов, в ритмах литургии,

В преданиях первонародных лет...

 

1936

 

Нэртис

 

Не может явленным

Быть в этом мире,

Но лишь представленным

Все шире, шире,

Желанно-чаемым

Тепло такое

В неомрачаемом

Ничем покое.

 

От века мучая,

Язвя, пылая,

Угасла жгучая

Тоска былая:

Овеян воздухом

Другого слоя,

Окрепнешь отдыхом,

Забудешь злое.

 

Как белоснежные

Покровы к ране,

Заботы нежные

Взошедших ране

И совершенствование

Длящих ныне

В мирах, где Женственность

Поет о Сыне.

 

Блаженно-лунное,

Безгрешней снега,

Бдит белорунное

Благое небо.

Ты - в зыбке радужной,

В ней - мягче пуха:

Младенец радостный

Вселенной Духа.

 

Не омрачаясь

И не скудея,

Льет безначальная

Богоидея

В тебя Свой замысел,

Праобраз горний,

Как свет на завязи,

На цвет и корни.

 

И голос женственный,

До края полный

Любовью жертвенной,

Звенит как волны, -

То - колыбельное

Над сердцем пенье,

То - запредельное

Духорожденье.

 

1955

 

О полузабытых

 

Народная память хранит едва

   Деяния и слова

Тех, кто ни почестей, ни торжества

          Не пожинал искони;

Громом их доблести не сотрясен

   Сумрачный строй времен;

Дальним потомкам своих имен

          Не завещали они.

 

Есть безымянность крупин песка,

   Винтиков у станка,

Безликость капель, что мчит река

          Плещущего бытия;

Их - миллиарды, и в монолит

   Всякий с другим слит;

Этому множеству пусть кадит

          Гимны - другой, не я.

 

Но есть безымянность иных: свинцов

   Удел безвестных борцов -

Вседневных подвижников и творцов

          Деятельной любви.

Встань перед ними, воин-поэт,

   Славою мира одет, -

Перечень звучных своих побед

          Надвое разорви.

 

Эти - прошли в города и в поля,

   Со множеством жизнь деля, -

Врачи, священники, учителя,

          Хозяйки у очагов;

И, лязгая, сдвиги эр не сотрут

   Их благодатный труд,

Ни уицраор, ни демоны смут,

          Ни ложь друзей и врагов.

 

Они умирали - не знаю где:

   В дому или на борозде.

В покое ли старости или в труде, -

          Но слой бытия сквозь слой

Им разверзал в высоте миров

   Всю щедрость своих даров,

И каждый включался в белый покров

          Над горестною страной.

 

Пусть мир не воздаст ни легендой им,

   Ни памятником гробовым,

Но радость нечаянную - живым

          Они бесшумно несут;

Они проникают в наш плотный быт -

   Он ясен им и открыт, -

Их теплым участьем одет и омыт

          Круг горьких наших минут.

 

Никто не умеет их путь стеречь,

   Никто не затеплит свеч,

Никто не готовит богатых встреч,

          Никто не скажет «спаси», -

Но жаль, что туманная старина

   Укрыла их имена,

Когда-то в промчавшиеся времена

          Звучавшие на Руси.

 

1957

 

 

О, не всё ль равно, что дума строгая...

 

О, не всё ль равно, что дума строгая

В тишине, подобно скрипачу,

Тайным зовом струны духа трогала

В эти дни, отверзтые лучу;

Заглушала еле внятной жалобой

Южных волн звенящую парчу...

Этой песнью, что как стон звучала бы,

Золотых стихов не омрачу.

 

Но грустней, грустней за листопадами

Солнце меркло в поздней синеве...

Гном-ноябрь меж грузными громадами

Оборотнем шмыгал по Москве.

Оседала изморозь бездомная

В побуревших скверах на траве,

И в крови заныла горечь тёмная,

Как вино в похмельной голове.

 

. . . . . . . . . . . . . . . . . . .

 

В страшный год, когда сбирает родина

Плод кровавый с поля битв, когда

Шагом бранным входят дети Одина

В наши сёла, в наши города -

Чище память, сердце молчаливее,

Старых распрь не отыскать следа,

И былое предстаёт счастливее,

Целокупней, строже, чем тогда.

 

Сохраню ль до смертных лет, до старости,

До моей предсмертной тишины

Грустный пламень нежной благодарности,

Неизбежной боли и вины?

Ведь не в доме, не в уютном тереме,

Не в садах изнеженной весны -

В непроглядных вьюгах ты затеряна,

В шквалах гроз и бурь моей страны.

 

Лишь не гаснут, лёгкие, как вестницы,

Сны о дальнем имени твоём,

Будто вижу с плит высокой лестницы

Тихий-тихий, светлый водоём.

Будто снова - в вечера хрустальные

Мы проходим медленно вдвоём

И опять, как в дни первоначальные,

Золотую радость жизни пьём.

 

1942

 

О, не так величава - широкою поймой цветущею...

 

О, не так величава - широкою поймой цветущею

То к холмам, то к дубравам ласкающаяся река,

Но темны её омуты под лозняковыми кущами

       И душа глубока.

 

Ей приносят дары - из святилищ - Неруса цветочная,

Шаловливая Навля, ключами звенящая Знобь;

С ней сплелись воедино затоны озёр непорочные

       И лукавая топь.

 

Сказок Брянского леса, певучей и вольной тоски его

Эти струи исполнены, плавным несясь серебром

К лону чёрных морей мимо первопрестольного Киева

       Вместе с братом Днепром.

 

И люблю я смотреть, как прибрежьями, зноем сожжёнными,

Загорелые бабы спускаются к праздной воде,

И она, переливами, мягко-плескучими, сонными,

       Льнёт к весёлой бадье.

 

Это было всегда. Это будет в грядущем, как в древности,

Для неправых и правых - в бесчисленные времена,

Ибо кровь мирозданья не знает ни страсти, ни ревности,

       Всем живущим - одна.

 

1950

 

О, превышающий ангелов! Страшно...

 

О, превышающий ангелов! Страшно

    Словом коснуться этих пучин,

Скрытых исконно личиной всегдашнею

    Видимых следствий,

                      зримых причин.

Что Ты осуществлял, что загадывал -

    Звуками, знаками

                    как объясню

Тем, кто под маску еще не заглядывал

    Прошлому и настоящему дню?

 

Если над горестной нивою тощею

    В поте кровавом народ мужал -

Сам Ты мужал

            с удвоенной мощью,

    Мудрость восполнил, зрелость стяжал.

Но это после...

               А в сумрачной древности -

    Солнечный Мальчик

                     с таких миров,

Бросить докуда в праведной ревности

    Даже святой не дерзнет

                          свой зов!

 

Разум Твой - над сраженьями, ратями

    Чудным воспоминаньем сверкал,

Ты созерцал труды своих братьев -

    Дальних затомисов

                     белый портал.

Ты созерцал свою цель, свой Город,

    Храм Солнца Мира

                    в том краю,

Где, одолев многобурный морок,

    С Навною скрестишь

                      душу свою.

 

Ты созерцал,

            как Звента-Свентана

    Дочерью сходит с небес

                          в ваш брак

И, убелив народы и страны,

    Ставит над миром людей

                          свой знак:

Братством грядущего. Розою Мира,

    Будущей Церковью

                    вмещена,

Воплощена же -

              в ткани эфира,

    Белому Агнцу

                Дева-Жена.

 

Так -

     лишь мальчик сперва,

                         а не позднею

    Мудростью мудрый,

                     не Ветхий Деньми,

Будешь ли понят Ты временем грозным,

    Яростными моими детьми?

 

Как, слепотой и гордыней обманутые,

    Не обесчестят хулой Твоих дел?..

Страшно

       Твой лик приближать из тумана.

    Пусть же поймет

                   лишь тот,

                            кто зрел.

 

1956

 

Обсерватория. Туманность Андромеды

 

Перед взором Стожар -

    бестелесным, безгневным, безбурным -

Даже смертный конец

    не осудишь и не укоришь...

Фомальгаутом дрожа,

    золотясь желтоватым Сатурном,

Ночь горящий венец

    вознесла над уступами крыш.

 

Время - звучный гигант,

    нисходящий с вершин Зодиака, -

В строй сосчитанных квант

    преломляется кварцем часов,

Чтобы дробно, как пульс,

    лампы Круглого Зала из мрака

Наплывали на пульт

    чередой световых островов.

 

С мягким шорохом свод

    и рефрактор плывут на шарнирах,

Неотступно следя

    в глухо-черных пространствах звезду:

Будто слышится ход

    струнным звоном звучащего мира,

Будто мерно гудят

    колесницы по черному льду.

 

Это - рокот орбит,

    что скользят, тишины не затронув;

Это - гул цефеид,

    меж созвездий летящих в карьер;

То - на дне вещества

    несмолкающий свист электронов,

Невместимый в слова,

    но вмещаемый в строгий промер.

 

И навстречу встает,

    как виденье в магическом круге,

Воплощенный полет -

    ослепительнейшая мечта -

Золотая спираль

    за кольцом галактической вьюги,

Будто райская даль -

    белым заревом вся залита.

 

Будто стал веществом -

    белым сердцем в ее средоточье -

Лицезримым Добром -

    сам творящий материю Свет;

Будто сорван покров,

    и, немея, ты видишь воочью

Созиданье миров,

    и созвездий, и солнц, и планет.

 

Вот он, явный трансмиф,

    глубочайшая правда творенья!

Совершенный зенит,

    довременных глубин синева!..

И, дыханье стеснив,

    дрожь безмолвного благоговенья

Жар души холодит

    у отверзтых ворот Божества.

 

1950

 

Одержание

 

Я не знал, кто рубин Мельпомены

В мою тусклую участь вонзил,

Кто бичом святотатств и измены

Все черты мои преобразил.

 

Только знаю, что горькие чары

Мне даны бичеваньем его;

Что овеяны нимбом пожара

Весь удел мой и всё существо.

 

И всё явственней, всё непостижней

Самому мне тот жар роковой,

Опаляющий венчики жизней,

Провожаемый смутной молвой.

 

Прохожу через тёмные лавры,

Через угли стыда прохожу, -

Дни и ночи гудят, как литавры, -

То ли к празднику, то ль к мятежу.

 

Глубока моя тёмная Мекка,

Её странный и гордый завет:

Перейти через грань человека,

Стать любовником той, кого нет.

 

1937

 

Окончание школы

 

Всё отступило: удачи и промахи...

   Жизнь! Тайники отмыкай!

Веет, смеется метелью черемухи

   Благоухающий май.

 

Старая школа, родная и душная,

   Ульем запела... и вот -

Вальсов качающих трели воздушные

   Зал ослепительный льёт.

 

С благоволящим спокойствием дедушки -

   Старший из учителей...

В белом все мальчики, в белом все девушки,

   Звёзды и пух тополей.

 

Здравствуй, грядущее! К радости, к мужеству

   Слышим твой плещущий зов!

Кружится, кружится, кружится, кружится

   Медленный вихрь лепестков.

 

Марево Блока, туманы Есенина

   И, веселее вина,

Шум многоводного ливня весеннего

   Из голубого окна.

 

Кружево, - зеленоватое кружево,

   Утренний мир в серебре...

Всё отступило, лишь реет и кружится,

   Кружится вальс на заре.

 

1950

 

Олирна

 

Когда закончишь ты вот этот крошечный

Отрезок вьющейся в мирах дороги,

Не жди кромешной тьмы заокошечной:

Миры - бесчисленны

                  и тропы многи.

 

Одни - замедливают в благополучинах,

А те - затериваются в круговерти;

Лишь одного бы ты на всех излучинах

Искал напрасно:

               последней смерти.

 

В старинных сказках о бесах, ангелах

Есть нестареющие зерна истин,

И постепенно, при новых факелах,

Мы и просеем их

               и очистим.

 

Ах, поскорей бы наука медленная

Доволочилась до этой правды!..

...Сначала ляжет страна приветливая,

Тебя приемлющая,

                если прав ты.

 

Она похожа на даль знакомую,

Ярко-зеленую и золотую,

Чтоб ты почувствовал: - Боже! дома я! -

И не пожаловался бы:

                    - Тоскую... -

 

Там встречи с близкими, беседы дивные,

Не омраченные житейской мглою;

Там, под созвездиями переливными,

Ты подготовишься

                к иному слою.

 

Неумирающее эфиро-тело

Там совершенствуется работой мирной,

И ту начальнейшую пристань белую,

Злато-зеленую,

              зовут

                   Олирной.

 

1955

 

 

Она читает в гамаке...

 

Она читает в гамаке.

Она смеётся - там, в беседке.

А я - на корточках, в песке

Мой сад ращу: втыкаю ветки.

 

Она снисходит, чтоб в крокет

На молотке со мной конаться...

Надежды нет. Надежды нет.

Мне - только восемь. Ей - тринадцать.

 

Она в прогулку под луной

Свой зов ко взрослым повторила.

И я один тащусь домой,

Перескочив через перила.

 

Она с террасы так легко

Порхнула в сумерки, как птица...

Я ж допиваю молоко,

Чтоб ноги мыть и спать ложиться.

 

Куда ведет их путь? в поля?

Змеится ль меж росистых трав он?..

А мне - тарелка киселя

И возглас фройлен: «Шляфен, шляфен!»

 

А попоздней, когда уйдёт

Мешающая фройлен к чаю,

В подушку спрячусь, и поймёт

Лишь мать в раю, как я скучаю.

 

Трещит кузнечик на лугу,

В столовой - голоса и хохот...

Никто не знает, как могу

Я тосковать и как мне плохо.

 

Всё пламенней, острей в крови

Вскипает детская гордыня,

И первый, жгучий плач любви

Хранится в тайне, как святыня.

 

1936

 

Они молились за многошумное...

 

Они молились за многошумное

Племя, бушующее кругом,

За яростных ратников битв безумных,

За грады, разрушенные врагом:

 

Они молились о крае суровом,

Что выжжен, вытоптан и обнищал;

О скорби, встающей к тучам багровым

Из хижин смердов и огнищан.

 

Они молились за тех, чьи рубища -

В поту работы, в грязи дорог;

О бражниках по кружалам и гульбищам,

О ворах, вталкиваемых в острог;

 

О веке буйном, о веке темном,

О горе, легшем на все пути,

О каждом грешном или бездомном

Они твердили: Спаси. Прости!

 

Они твердили, дотла сжигая

Все то, что бренно в простой душе,

И глухо, медленно жизнь другая

Рождалась в нищенском шалаше.

 

Их труд был тесен, давящ, как узы,

До поту кровавого и до слез;

Не знают такого страшного груза

Ни зодчий,

          ни пахарь,

                    ни каменотес.

 

И мощь, растрачиваемую в раздольи

На смены страстные битв и смут,

Они собирали до жгучей боли

В одно средоточье:

                  в духовный труд.

 

1957

 

Оранжевой отмелью, отмелью белой...

 

Оранжевой отмелью, отмелью белой

Вхожу в тебя, море, утешитель мой.

Волной, обнимающей душу и тело,

От горечи, пыли и праха омой.

 

Лишь дальних холмов мягко выгнутый выем

Да мирных прибрежий златые ковши

Увидят причастье безгрешным стихиям

Открытой им плоти и жгучей души.

 

Лучистые брызги так ярко, так близко

Сверкают, по телу скользя моему;

Я к доброму Солнцу, как жертвы, как искры,

Звенящую радугу их подниму!

 

Смотри, как прекрасен Твой мир вдохновенный

И в резвости волн, и в трудах мудреца,

Как светятся души в бездонной вселенной,

Пронзённые светом Твоим до конца!

 

1942

 

Орлионтана

 

Играя мальчиком у тополя-титана,

Планету выдумал я раз для детворы,

И прозвище ей дал, гордясь, - Орлионтана:

Я слышал в звуке том мощь гор, даль рек, - миры,

 

Откуда, волей чьей созвучье то возникло?

Ребенок знать не мог, что так зовется край

Гигантов блещущих, существ иного цикла,

Чья плоть - громады Анд, Урал и Гималай.

 

Милльонолетний день их творческого духа,

Восход их и закат уму непредставим;

Звучал бы сказ о них пустынно, бледно, сухо,

И мерк бы в их краях сам горний серафим.

 

Величьем их дыши, на дальний фирн взирая

Из сумрачных долин в безмолвьи на заре,

Когда воочию ложится отблеск рая

На их гранитный лик в предвечном серебре;

 

Когда любой утес горит как панагия,

Торжественный туман развеяться готов -

И зримо в тех мирах свершают литургию

Первосвященники вершин и ледников.

 

Тогда ты вечен. Ты - в бессмертьи, за порогом,

Как в предварении непредставимых прав,

Присутствуешь ты сам при их беседе с Богом,

Ничтожное презрев, царицу-смерть поправ.

 

1955

 

Осень! Свобода!.. Сухого жнивья кругозор...

 

Осень! Свобода!.. Сухого жнивья кругозор,

Осень... Лесов обнажившийся остов...

Тешатся ветры крапивою мокрых погостов

          И опаздывают

                      сроки зорь.

 

Мерзлой зарей из-под низкого лба деревень

Хмурый огонь промелькнет в притаившихся хатах..

Солнце - Антар леденеет в зловещих закатах

          И, бездомный,

                       отходит день.

 

Тракторы смолкли. Ни песен, ни звона косы,

Черная, жидкая грязь на бродяжьих дорогах...

Дети играют у теплых домашних порогов,

          И, продрогшие,

                        воют псы.

 

Родина! Родина! Осень твоя холодна -

Трактом пустынным брести через села без цели

Стынуть под хлопьями ранней октябрьской метели.

          Я один,

                 как и ты одна.

 

1933

 

Ослепительным ветром мая...

 

Ослепительным ветром мая

Пробуждённый, зашумел стан:

Мы сходили от Гималая

На волнующийся Индостан.

 

С этих дней началось новое, -

Жизнь, тебя ли познал я там?

Как ребёнка первое слово

Ты прильнула к моим устам.

 

Всё цвело, – джунгли редели,

И над сизым морем холмов

Гонги вражьих племён гудели

В розоватой мгле городов.

 

Но я умер. Я менял лики,

Дни быванья, а не бытиё,

И, как севера снег тихий,

Побледнело лицо моё.

 

Шли столетья. В тумане сиром

Я рождался и отцветал

На безмолвных снегах России,

На финляндском граните скал.

 

Только родины первоначальной

Облик в сердце не выжечь мне

Здесь, под дней перезвон печальный,

В этой сумеречной стране.

 

1931

 

Острым булатом расплат и потерь...

 

Острым булатом расплат и потерь

   Мощные Ангелы сфер

В сердце народов вдвигают теперь

   Угль высочайшей из вер.

 

Где от высот задыхается грудь,

   Сквозь лучезарнейший слой

Слышу сходящий отрогами путь -

   Твой, миро-праведник, твой!

 

Сад

   непредставимейших гор

   Пестовал дух тебе,

Солнце веками покоило взор

   На расцветавшей судьбе.

 

Судеб таких не вынашивал рок

   Ни в новолетье, ни встарь:

Гений,

      Бого-сотворец,

                    пророк.

   Кроткий наставник

                    и царь.

 

Дай до тебя, на духовный восток

   Лучший мой дар донести,

Эту осанну, как первый цветок,

   Бросить тебе на пути.

 

1950

 

 

Палестинская мелодия

 

Гладит предутренний ветер вечно-священные камни.

Над Галилеею грустной руки воздел муэдзин.

Лижет бесшумное время прах Вифлеема и Канны,

И с минаретов вечерних слышно: Алла-иль-Алла.

 

Розовым встанут миражем храмы и рощи Дамаска,

Жены под светлой чадрою нижут сапфир и опал.

Лишь набегающий ветер, волн благосклонная ласка...

Смолкли призывные трубы Ангела, Льва и Орла.

 

Но, как и прежде, задумчивы те же рыбацкие мрежи,

Дремлют гроба крестоносцев, миррой и кедром дыша,

И разноликие толпы молятся снова и снова,

К плитам Господнего Гроба с моря и суши спеша.

 

1934

 

Памяти друга

 

Был часом нашей встречи истинной

Тот миг на перевозе дальнем,

Когда пожаром беспечальным

Зажглась закатная Десна,

А он ответил мне, что мистикой

Мы правду внутреннюю чуем,

Молитвой Солнцу дух врачуем

И пробуждаемся от сна.

 

Он был так тих - безвестный, седенький,

В бесцветной куртке рыболова,

Так мудро прост, что это слово

Пребудет в сердце навсегда.

Он рядом жил. Сады соседили.

И стала бедная калитка

Дороже золотого слитка

Мне в эти скудные года.

 

На спаде зноя, если душная

Истома нежила природу,

Беззвучно я по огороду

Меж рыхлых грядок проходил,

Чтоб под развесистыми грушами

Мечтать в причудливых беседах

О Лермонтове, сагах, ведах,

О языке ночных светил.

 

В удушливой степной пыли моя

Душа в те дни изнемогала.

Но снова правда жизни стала

Прозрачней, чище и святей,

И над судьбой неумолимою

Повеял странною отрадой

Уют его простого сада

И голоса его детей.

 

Порой во взоре их задумчивом,

Лучистом, смелом и открытом,

Я видел грусть: над бедным бытом

Она, как птица, вдаль рвалась.

Но мне - ритмичностью заученной

Стал мил их труд, их быт, их город.

Я слышал в нём - с полями, с бором,

С рекой незыблемую связь.

 

Я всё любил: и скрипки нежные,

Что мастерил он в час досуга,

И ветви гибкие, упруго

Нас трогавшие на ходу,

И чай, и ульи белоснежные,

И в книге беглую отметку

О Васнецове, и беседку

Под старой яблоней в саду.

 

Я полюбил в вечерних сумерках

Диванчик крошечной гостиной,

Когда мелодией старинной

Звенел таинственный рояль,

И милый сонм живых и умерших

Вставал из памяти замглённой,

Даря покой за путь пройдённый

И просветленную печаль.

 

Но всех бесед невыразимее

Текли душевные встречанья

В полу-стихах, полу-молчаньи

У нелюдимого костра -

О нашей вере, нашем Имени,

О неизвестной людям музе,

О нашем солнечном союзе

Неумирающего Ра.

 

Да. тёмные, простые русичи,

Мы знали, что златою нитью

Мерцают, тянутся наитья

Сюда из глубей вековых,

И наша светлая Нерусочка,

Дитя лесов и мирной воли,

Быть может, не любила боле

Так никого, как нас двоих.

 

Журчи же, ясная, далекая,

Прозрачная, как реки рая,

В туманах летних вспоминая

О друге ласковом твоём,

О том, чью душу светлоокую

В её надеждах и печали,

В её заветных думах, знали,

Быть может, ты и я - вдвоём.

 

1937

 

Первая вестница

 

Когда, в борьбе изнемогая,

Взметает дух всю мощь на плоть,

Миг раздвоенья ждёт другая -

Вползти, ужалить, побороть.

 

Она следит за каждым шагом;

Она скользит сквозь каждый сон;

То вспыхивает буйным флагом,

То облечёт себя в виссон,

 

То девушкою у колодца

Прикинется на беглый миг,

То сказкой лунной обернётся,

Одна - во всём, всему - двойник.

 

В раденьях, незнакомых прежде,

Испепеляющих дотла,

Она в монашеской одежде

Хлыстовской бледностью светла.

 

В ночь игр, упорства и азарта

Едва удержишь лёгкий крик,

Когда внезапно ляжет карта

Спокойно-бледной дамой пик.

 

Фонарь у мокрых скамей сквера

Её усмешки знает власть,

И то, что смысл, надежда, вера -

В одном коротком слове: пасть.

 

И будешь, медленно сгорая,

Молить, чтоб уличная мгла -

Слепая, мутная, сырая,

Угль истязанья залила.

 

1950

 

Перед Поверженным демоном Врубеля

 

В сизый пасмурный день

        я любил серовато-мышиный,

Мягко устланный зал -

        и в тиши подойти к полотну,

Где лиловая тень

        по трёхгранным алмазным вершинам

Угрожающий шквал

        поднимала, клубясь, в вышину.

 

Молча ширилась там

        ночь творенья, как мир величава,

Приближаясь к чертам

        побеждённого Сына Огня,

И был горек, как оцет,

        своей фиолетовой славой

Над вершинами отсвет -

        закат первозданного дня.

 

Не простым мастерством,

        но пророческим сном духовидца,

Раздвигавшим мой ум,

        лиловело в глаза полотно, -

Эта повесть о том,

        кто во веки веков не смирится,

Сквозь духовный самум

        низвергаемый в битве на Дно.

 

В лик Отца мирозданья

        вонзив непреклонные очи

Всею мощью познанья,

        доверенной только ему,

Расплескал он покров

        на границе космической ночи -

Рати млечных миров,

        увлекаемых в вечную тьму.

 

То - не крылья! То - смерч!..

        Вопли рушимых, дивных гармоний

Потрясённая твердь,

        где он раньше сиял и творил -

Демиург совершенный,

        владыка в другом пантеоне,

Над другою вселенной,

 

        над циклом не наших светил.

 

Я угадывал стон

        потухающих древних созвездий,

Иссякавших времен,

        догорающих солнц и монад,

И немолкнущий бунт

        перед медленным шагом возмездья,

Перед счетом секунд

        до последних, до смертных утрат...

 

И казалось: на дне,

        под слоями старинного пепла,

Тихо тлеет во мне

        тусклым углем - ответный огонь...

Бунта? злобы?.. любви?..

        и решимость - казалось мне - крепла:

Все оковы сорви,

        лишь на узнике ЭТОМ не тронь.

 

1950

 

Перед близким утром кровавым...

 

Перед близким утром кровавым

В тишине свечу мою теплю

Не о мзде неправым и правым,

Не о селах в прахе и пепле;

 

Не о том, чтоб вырвало с корнем

Спорынью из пашен России;

Не о том, что в Синклите горнем

Святорусские духи просили.

 

Но о ней, - о восьмивековой,

Полнострастной, бурной, крамольной,

Многошумной, многовенцовой,

Многогрешной, рабской и вольной!

 

Ведь любовью полно, как чаша,

Сердце русское ввысь воздето

Перед каменной матерью нашей,

Водоемом мрака и света;

 

Приближаясь нашей пустыней

К ней одной - трепещем, немеем:

Не имеем равной святыни,

Сада лучшего не имеем!

 

О, достойней есть, величавей

Города пред Твоими очами,

Жемчуга на Твоей державе,

Цепь лампад во вселенском храме.

 

Но в лукавой, буйной столице,

Под крылом химер и чудовищ,

До сих пор нетленно таится

Наше лучшее из сокровищ:

 

Поколений былых раздумья,

Просветленных искусств созданья,

Наших вер святое безумье,

Наших гениев упованья;

 

Смолкший звук песнопений, петых

В полумраке древних святилищ,

Правда мудрых письмен, согретых

Лаской тихою книгохранилищ...

 

Не кропи их водою мертвой;

Не вмени нам лжи и подмены,

Опусти святой омофор Твой -

Кровлю мира на эти стены.

 

1952

 

Перед глухою деревней

 

Вот лесной перерыв:

         Скоро церковь и мост...

Вдалеке, из-за круч у реки,

    Как упорный призыв

         Человеческих гнезд,

- Рам-там-там! - барабанят вальки.

 

    И с бугров, от жилья,

         С нагруженным ведром

Сходят бабы к стоячим плотам,

    И от груды белья

         Серебрится, как гром:

- Рам-там-там! Рам-там-там! Рам-там-там!

 

    Этих стуков канву

         За квадратом квадрат

Расшивают шелка-голоса:

    Желтый гомон ребят,

         Смеха розовый звук,

Песен, синих, как лен, полоса.

 

    У лесничеств каких,

         У каких деревень

В этом ласковом русском саду

    Для пристанищ людских

         В пламенеющий день

С моей лодочки шустрой сойду?

 

    На меже иль в бору

         Милый шаг сторожа,

Где найду свой бесценнейший лал?

    Приютит ввечеру,

         Ум и сердце кружа

Мне дурманами - чей сеновал?..

 

    Пестрый мир не кляни,

         Станет сердцу легко,

Будешь мудр полнотой бытия.

    Ах, безгневные дни,

         Голубое тепло,

Чистых утр золотая струя.

 

1950

 

Плотогон

 

Долго речь водил топор

С соснами дремучими:

Вырублен мачтОбор

Над лесными кручами.

Круглые пускать стволы

Вниз к воде по вереску.

Гнать смолистые плоты

К Новгороду-Северску

 

Эх,

май,

вольный май,

свистом-ветром обнимай.

 

Кружит голову весна,

Рукава засучены, -

Ты, река моя, Десна,

Жёлтые излучины!

Скрылись маковки-кресты

Саввы да Евтихия,

Только небо да плоты,

Побережья тихие...

 

Ширь,

тишь,

благодать, -

Петь, плыть да гадать!

 

Вон в лугах ветрун зацвёл,

Стонут гулом оводы,

Сходят девушки из сёл

С коромыслом по воду:

Загородятся рукой,

Поманят улыбкою,

Да какой ещё, какой!

Ласковой... зыбкою...

 

Эх,

лес,

дуб-сосна!

Развесёлая весна!

 

Скоро вечер подойдет -

Вон, шесты уж отняли,

Пришвартуем каждый плот

У песчаной отмели.

Рдеет мой костер во тьму,

Светится, кудрявится,

Выходи гулять к нему

До зари, красавица.

 

А

там -

и прости:

Только чуть погрусти.

 

Завтра песню запою

Про лозинку зыбкую,

Про сады в родном краю -

В Брянске, в Новозыбкове.

Жизнь вольготна, жизнь красна,

Рукава засучены, -

Ты, река моя, Десна,

Жёлтые излучины.

 

1936

 

 

Плывя к закату, перистое облако...

 

Плывя к закату, перистое облако

     Зажглось в луче,

И девять пробил дребезжащий колокол

     На каланче.

 

Уж крик над пристанью - «айда, подтаскивай» -

     Над гладью смолк.

Как молоко парное - воздух ласковый,

     А пыль - как шелк.

 

В село вошли рогатые, безрогие,

     Бредут, мычат...

Бегут, бегут ребята темноногие,

     «Сюда!» - кричат.

 

Круг стариков гуторит на завалинке

      Под сенью верб,

Не замечая, как всплывает маленький

      Жемчужный серп.

 

Несет полынью от степной околицы,

      С дворов - скотом,

И уж наверно где-то в хатах молятся,

      Но кто? о чем?

 

1950

 

По вечерам, по чистым вечерам...

 

По вечерам, по чистым вечерам

Полна душа тоской неутолимой:

Тебе одной хрустальный стих отдам,

В суровой тишине гранимый.

 

Вступает ночь сообщницей благой,

От суеты мою печаль отъемля...

Во сне – лишь ты: под солнцем нет другой,

С тех пор, как я пришёл на землю.

 

Как узким отблеском – жильцы тюрьмы,

Как люди в храмах – благодатным хлебом,

Навек друг другу причастились мы

Давно, – нет, не под этим небом.

 

Пусть вещий сон, раздвинув камыши

И ветви наклонённые забвенья,

Рекою мирной мчит ладью души

Назад, назад, за грань рожденья.

 

Уже я слышу, как вдали поют

Лишь нам двоим знакомые верховья,

Где ты согрела жизнь и смерть мою

Неистощимою любовью.

 

Не помню имени. Не помню гор,

Лесов, морей в утраченной отчизне,

И дух хранит лишь твой лучистый взор,

Твои глаза на утре жизни.

 

1936

 

Подмена

 

В те дни мне чудилось, что Ты

Следишь бесстрастно с высоты

      За жизнью сирой,

За жертвой и за палачом,

Как Дева грозная с мечом -

      Кримгильда Мира.

 

В те ночи мнилось мне, что Ты

В мирах бесправных жнёшь цветы,

      Как жница Бога,

И - Дочь сурового Отца -

Считаешь мёртвые сердца

      Светло и строго.

 

Страсть напоённых горем дней

Прокралась в круг мечты моей,

      В мой дух бездомный,

И становилось мне - не жаль

Склониться под святую сталь

      На ниве темной.

 

И становилось мне светло,

Когда последнее тепло

      Жизнь покидало,

Суля измену, суд, позор,

И непреклонно-светлый взор,

      Как блеск металла.

 

1950

 

Подновлен румяным гримом...

 

Подновлен румяным гримом,

Желтый, чинный, аккуратный,

Восемнадцать лет хранимый

Под стеклянным колпаком,

Восемнадцать лет дремавший

Под гранитом зиккурата, -

В ночь глухую мимо башен

Взят - похищен - прочь влеком.

 

В опечатанном вагоне

Вдоль бараков, мимо станций,

Мимо фабрик, новостроек

Мчится мертвый на восток,

И на каждом перегоне

Только вьюга в пьяном танце,

Только месиво сырое

Рваных хлопьев и дорог.

 

Чьи-то хлипкие волокна,

Похохатывая, хныча,

Льнут снаружи к талым окнам

И нащупывают щель...

Сторонись! Пространство роя,

Странный поезд мчит добычу;

Сатанеет, кычет, воет

Преисподняя метель.

 

Увезли... - А из гробницы,

Никому незрим, незнаем,

Он, способный лишь присниться

Вот таким, - выходит сам

Без лица, без черт, без мозга,

Роком царства увлекаем,

И вдыхает острый воздух

В час, открытый чудесам.

 

Нет - не тень... но схожий с тенью

Контур образа... не тронув

Ни асфальта, ни ступеней,

Реет, веет ко дворцу

И, просачиваясь снова

Сквозь громады бастионов,

Проникает в плоть живого -

К сердцу, к разуму, к лицу.

 

И, не вникнув мыслью грузной

В совершающийся ужас,

С тупо-сладкой, мутной болью

Только чувствует второй,

Как удвоенная воля

В нем ярится, пучась, тужась,

И растет до туч над грустной,

Тихо плачущей страной.

 

1942

 

Поздний день мой будет тих и сух...

 

Поздний день мой будет тих и сух:

Синева безветренна, чиста;

На полянах сердца - тонкий дух,

Запах милый прелого листа.

 

Даль сквозь даль яснеет, и притин

Успокоился от перемен,

И шелками белых паутин

Мирный прах полей благословен.

 

Это Вечной Матери покров

Перламутром осенил поля:

Перед бурями иных миров

Отдохни, прекрасная земля!

 

1941

 

Полет

 

Поднявшись с гулом, свистом, воем,

Пугая галок, как дракон,

К волнистым облачным сувоям

Помчалась груда в десять тонн.

 

Ревут турбины в спешке дикой,

Чтобы не ухнуть в пустоту,

Чтобы дюралевой, безликой

Не пасть громаде в пропасть ту.

 

А в пропасти, забывши прятки,

Футбол, лапту, учебник, класс,

Следят за чудищем десятки

Восторженных ребячьих глаз.

 

- Эх, вот бы так!.. Вот шпарит ловко!

- Быть летчиком-или никем!..

И завтра не одна головка

Уйдет в долбежку теорем.

 

А я? - Молчит воображенье,

Слух оглушен, а мысль - как лед:

Мне отвратительна до жженья

Карикатура на полет.

 

Не так! не то!.. И даже птицы

Мечту не удовлетворят:

Ее томит, ей страстно снится

Другая форма и наряд.

 

Таким не стать мне в жизни этой,

Но предуказан путь к тому,

Чтоб превратиться в плоть из света,

Стремглав летящую сквозь тьму.

 

Прозрачными, как слой тумана,

Прекрасными, как сноп лучей,

Купаться в струях океана

Воздушных токов и ключей.

 

Со стихиалями бездонных

Небесных вод - играть вдогон,

Чтоб были дивно просветлённы

Движенья, голос, смех и звон;

 

С веселой ратью Ирудраны,

Зигзагом небо осветя,

Лить дождь на жаждущие страны,

Все осязая, как дитя;

 

И, как дитя на сенокосах

С разбега прыгает в копну,

Скользить по облачным откосам

В бесплотно-синюю волну.

 

Грядущее, от изобилья

Своих даров, мне знанье шлет,

Что есть уже такие крылья

И будет вот такой полет.

 

1955

 

Порхают ли птицы, играют ли дети...

 

Порхают ли птицы, играют ли дети,

С душою ли друга скрестится душа -

Ты с нами. Ты с ними, невидимый Третий,

Невидимый хмель мирового ковша!

 

Проносятся звезды в мерцаньи и пеньи,

Поля запевают и рощи цветут,

И в этом, объемлющем землю, круженьи

Я слышу: Ты рядом. Ты близко - вот тут.

 

И в - солнечной зыби играющих далей,

И в шумном лесу, и в народной толпе

Как будто мельканье крылатых сандалий,

Взбегающих по золоченой тропе.

 

И если в торжественном богослуженьи

Я слышу про Женственность - тайну Твою,

Невидимых ангельских служб отраженье

В движеньях служителей я узнаю.

 

Становится чистой любая дорога,

Просвечивает и сквозит вещество...

Вся жизнь - это танец творящего Бога,

А мир - золотая одежда Его.

 

1935

 

 

Последнему другу

 

Не омрачай же крепом

Солнечной радости дня,

Плитою, давящим склепом

Не отягчай меня.

 

В бору, где по листьям прелым

Журчит и плещет ручей,

Пусть чует сквозь землю тело

Игру листвы и лучей.

 

С привольной пернатой тварью

Спой песню и погрусти,

Ромашку, иван-да-марью

Над прахом моим расти.

 

И в зелени благоуханной

Родимых таёжных мест

Поставь простой, деревянный,

Осьмиконечный крест.

 

Праздничный марш

 

Всю ночь

плотным кровом

    Плат туч

    кутал мир...

И вот

луч багровый

    Скользнул

    в глубь квартир.

 

Бежит

сон бессильный

    Дневных

    четких схем...

Наш враг -

гном-будильник -

    Трещит

    в уши всем:

 

               - Бьет семь!

               Марш, товарищи!

                  Вам всем

               Время к сборищу! -

 

Внизу,

в мгле кварталов,

    Зардел

    первый стяг.

Вдоль плит,

в лужах талых,

    Шуршит

    спешный шаг:

 

               - Ой, семь...

               Марш, товарищи:

                  Нам всем

               Время к сборищу! -

 

Встает

злое утро,

    И день

    взвел курок,

Снегов

льдистой пудрой

    Укрыв

    грязь дорог.

 

Ал куб

новой ратуши;

    За ним,

    прост и груб,

Мазком

мглы, как ретуши -

    Нагой

    черный куб.

 

Бич - дождь

бьет по кровле,

    Кладет

    кистью мглы

Подтек

черной крови

    На свод,

    фронт, углы.

Столпом

вверх маяча,

    Квадрат

    четкий прям;

Белки

штор - незрячи

    В прямых

    веках рам.

 

И тут,

там и рядом

    Идут

    вдаль, идут:

- Вперед! -

Ряд за рядом, -

    Кумач

    флагов - вздут, -

 

Пальто,

кепки, блузы,

    Поля

    мокрых шляп -

С контор,

фабрик, вузов -

    В мозгах

    плотный кляп -

 

И вдоль

зданий серых,

    Как рев

    бурь в горах -

- Вперед!!! -

Волны веры,

    Восторг,

    трепет, страх -

 

- Вперед!!! -

Сбоку, с тыла

    Подсказ:

    "Гимн пора!» -

И вот,

штормом взмыло:

    - Ура, вождь!

    Ура! -

 

                - Ура, народ.

                С праздником.

                    Привет

                Всем союзникам. -

 

Гудит

шаг гиганта

    В снегу,

    льду, воде,

Сквозь мглу

транспаранты

    В косом

    прут дожде.

 

                - Вперед!

                Рати множатся,

                   Звенит

                   сталь пружин,

                Рука

                в руку вложится,

                   Крепя

                   строй дружин!

                Нас ждет

                люд истерзанный -

                   Дрожит

                   подлый страж.

                Вперед!!!

                Даль разверзнута,

                   Весь мир

                   завтра наш... -

 

Парад

кончен. Сонно

    К домам,

    в пасть ворот,

Бредут

вспять колонны,

    Спешит

    хилый сброд.

 

Чтоб всяк

прел до завтра,

    Спесив,

    предан, горд,

Смесив

робость кафра

    С огнем

    гуннских орд.

 

Бренчат

гимн отчизне...

    Но шаг

    вял и туп.

Над сном

рабьей жизни,

    Как дух,

    Черный Куб.

 

1937

 

* * *

 

Предваряю золотые смолы,

Чащу сада в мой последний год.

Утром – липы, радостные пчёлы,

Пасека, мёд.

 

Обойду ряды гудящих ульев,

Опущусь на тёплую скамью,

Вспомнить город, блеск забытых улиц,

Юность мою.

 

Как далёко!.. Вот, скамья нагрета

Хлопотливым утренним лучом,

И двоится зыбь теней и света

Звонким ручьем.

 

Кто-то добрый ходит в краснолесье,

Ходит утром близ меня в бору...

Жду тебя, неотвратимый вестник!

Я – не умру.

 

1933

 

Предоставь себя ночи метельной...

 

Предоставь себя ночи метельной,

Волнам мрака обнять разреши:

Есть услада в тоске беспредельной,

В истребленье бессмертной души.

 

Как блаженны и боль, и тревога!

В пустоту, мой удел! в пустоту!

Рокот хриплого, ржавого рога

В вое ветра ловить на лету!

 

Хлябь рванулась в расщелины веры,

Вихрь, да снежная плещет гроза,

Фиолетовый плащ Эфемеры

Ослепительно хлещет в глаза.

 

Этой горькой и страшной отраде

Нету равных в подлунном краю!

Ради сумрака, омрака ради

Хмель ликующей гибели пью.

 

Все святыни отдам за мгновенье -

Бросить вызов законам Отца,

Бестелесный клинок преступленья

В ткани духа вонзив до конца.

 

1945

 

Предчувствую небывалые храмы...

 

Предчувствую

            небывалые храмы,

Полные мягко-лазурной мглой,

Звездный Праобраз Прекрасной Дамы

Над просветляемой духом Землей.

 

В сердце глядит заалтарный розарий,

Радуга окон дрожит на полу, -

Сердце ликует,

              в каждом ударе

Все изливаясь

             только в хвалу.

 

Слушаю,

       ниц преклонясь у порога,

Хор Вседержительнице,

                     Деве Дев, -

Светлых священнослужительниц

                            строгий,

В купол вздымающийся напев:

 

Той,

    к Чьим стопам, славословя и рея,

Преображаемые льются миры,

Той, что превыше кругов эмпирея,

Друга теплее,

             ближе сестры;

 

Той, Кем пронизаны иерархИи,

Той, Кем святится вся вышина,

Той, что бездонным сердцем Марии

Непостигаемо отражена.

 

1955

 

Привал

 

Где травка, чуть прибитая,

Нежней пушистых шкур,

Уютен под ракитою

Привал и перекур.

 

Хоть жизнь моя зеленая

И сам я налегке,

Но сало посоленное

И сахар есть в мешке.

 

Гляжу - любуюсь за реку,

На пажити внизу,

Сухарики-сударики

Грызу себе, грызу.

 

А большего не хочется,

И весело мне тут

Смотреть, как мимо рощицы

Прохожие бредут.

 

Идите, люди мудрые,

Куда велят дела,

А мне зеленокудрая

Ракиточка мила.

 

1950

 

Приснодеве-Матери

 

Пренепорочная. Присноблаженная.

Горней любви благодатное пламя,

     Кров мирам и оплот!

Непостигаемая! Неизреченная!

Властно предчувствуемая сердцами

     Там, в синеве высот!

 

Ты, Чья премудрость лучится и кроется

В волнах галактик, в рожденьи вселенных,

     Ближних и дальних звезд!

Лик, ипостась мирозиждущей Троицы,

Вечная Женственность! Цель совершенных,

     К Отчему царству мост!

 

Ты, на восходе культур пронизавшая

Тысячецветные окна религий,

     Древних богинь имена!

Нимбами огненными осенявшая

Юное зодчество, мудрые книги,

     Музыку и письмена!

 

Ты снисходила до сердца юного,

Ты для него сквозь синь фимиама

     Нежной плыла звездой, -

Не отвергай зазвучавших струн его,

Дальних амвонов грядущего храма

     Гимн его удостой.

 

Сумрачный дух жестокого мужества

Правил народами - в роды и роды

     И бичевал их бичом.

Ты лишь Одна овевала содружества,

Пестовала на коленях природы,

     Не спросив ни о чем.

 

Ты нам светила любовью возлюбленных,

Ты зажигала огни материнства

     По родным очагам...

Пристань гонимых! бессмертье погубленных!

Благословенные узы единства

     И прощенья врагам!

 

Тихо сорадующаяся! Ласковая!

Легок с Тобою путь многотрудный

     К наивысочайшей мечте!

Мир многопенный, песни и краски его

Только Тобою прекрасны и чудны

     В радости и красоте.

 

Раньше Ты брезжила в сказках язычества,

Над христианским храмом лампадным,

     В ласках живой земли;

Но истекает эра владычества

Яростных, мужественных, беспощадных,

     И на заре, вдали -

 

Как розовеющими архипелагами

Облачного слоистого моря,

     Как лепестками миров

Близишься Ты - светоносной влагою

Душу планеты, омыв от горя,

     В белый облечь покров.

 

Меры заменишь новою мерою,

Сбросишь с весов суровые гири

     В страшном этом краю...

Верую, Дивная! верую! верую

В Братство, еще небывалое в мире,

     В Церковь Твою.

 

1950

 

 

Приувязав мое младенчество...

 

Приувязав мое младенчество

К церквам, трезвонившим навзрыд,

Тогда был Кремль, ковчег отечества,

Для всех знаком и всем открыт.

 

Но степенились ножки прыткие,

Когда, забыв и плач и смех,

Вступал в ворота Боровицкие

Я с няней, седенькой как снег!

 

Мы шли с игрушками и с тачкою,

И там я чинно, не шаля,

Копал песок, ладоши пачкая

Землею отчего Кремля.

 

А выше, над зеленой кручею,

Над всей кремлевскою горой

Десницу простирал могучую

Бесстрастный Александр Второй.

 

И я, вдоль круч скользя и падая,

Взбирался в галерею ту,

Что вкруг него сквозной аркадою

Вела в туман и в высоту.

 

Там лепотой и славой древними

Весь свод мерцал, как дивный плат,

Казалось, вытканный царевнами

В дрожащем отблеске лампад.

 

В овалах, кринами увенчанных,

Светился ликов мощный сонм -

Князья, в коронах строгих женщины,

Кольчуги, мех, булат, виссон.

 

То рыжие, как башни города.

То вьюг рождественских белей,

Широкие ложились бороды

На пышность барм и соболей;

 

Суровых рук персты землистые

То стискивали сталь меча,

То жар души смиряли истово

Знаменьем крестным у плеча.

 

В чертах, тяжелых и торжественных,

В осанках, мощных как дубы,

Читалась близость тайн Божественных,

Размах деяний и судьбы;

 

Как будто отзвук отстоявшийся

Народных битв, и гроз. и бед,

Шептал душе, едва рождавшейся,

Беспрекословный свой завет...

 

Я трепетал, я принимал его,

Когда внезапно, как обвал,

С немых высот «Петрока Малого»

Гул колокольный запевал:

 

Кремлевский воздух дрожью бронзовой

Гудел вверху, кругом, во мне,

И даль, что раньше мнилась розовой.

Вдруг разверзалась - вся в огне.

 

1950

 

Пробуждение

 

Я не помню, кто отпер засовы:

Нет, не ангел, не ты, не я сам,

Только ветер пустынный и новый

Пробежал по моим волосам.

 

Выхожу на безлюдные стогны.

Облик города мёртв, как погост.

В этажах затененные окна

Слепо смотрят на крыши и мост.

 

И всё тише в предместиях дальних,

Всё печальней поют поезда:

Есть укор в их сигналах прощальных,

Удаляющихся навсегда.

 

Уж метель не засыплет венками,

Не заискрятся пеной ковши:

Будто режущий гранями камень

Кем-то вынут из сонной души.

 

Ни надежды. Ни страсти. Ни злобы.

Мир вам, годы без гроз, без огня!

Здравствуй, едкая горечь озноба,

Ранний вестник свинцового дня.

 

1950

 

* * *

 

Пронизан духовною славой,

Каким не бывал на земле,

Как лилия, храм пятиглавый

Блистает в Небесном Кремле.

 

Но стены московского храма

Бесславною смертью мертвы;

Лишь гости народного срама

Любуются «сердцем Москвы».

 

Как гномы, от гордости пучась,

Пройдет пионерский отряд...

Про их неизбежную участь

Огни пяти звёзд говорят.

 

Не слышится поступи гулкой

Того, кто бичом был стране,

Кто сброшенный глубже Пропулка,

Молчит на космическом дне.

 

Но странная давит истома

На разум приявший бразды,

И страхом подспудным гнетома

Столица серпа и звезды.

 

1950–1955

 

Пропулк

 

В коловращении

              неостанавливающихся

                                 машин,

В подспудном тлении

                   всечеловеческого

                                   пожара,

Я чую отзвуки

             тупо ворочающихся

                              пучин

В недорасплавившейся

                    утробе

                          земного шара.

 

Им параллельные, но материальнейшие миры

Есть,

     недоступные

                ни для религий,

                               ни для художеств;

Миры - страдалища:

                  в них опрокидываются

                                      до поры

Кто был растлителями

                    и палачами

                              народных множеств.

 

Спускаюсь кратером

                  инфрафизическим, -

                                    и предо мной

Глубины пучатся - но не чугунною

                                и не железной -

Нездешней массою

                и невычерчиваемой длиной,

То выгибающеюся,

                то проваливающеюся

                                  бездной.

 

Полурасплющенные

                уже не схватываются

                                   за край;

Не вопиют уже

             ни богохульства

                            и ни осанну...

Для магм бушующих

                 именование -

                             УКАРВАЙР:

Другого нет

&nb