Дмитрий Кедрин

Дмитрий Кедрин

Царь Дакии, 
Господень бич, 
Аттила, - 
Предшественник Железного Хромца, 
Рожденного седым, 
С кровавым сгустком 
В ладони детской, - 
Поводырь убийц, 
Кормивший смертью с острия меча 
Растерзанный и падший мир, 
Работник, 
Оравший твердь копьем, 
Дикарь, 
С петель 
Сорвавший дверь Европы, - 
Был уродец. 
  
Большеголовый, 
Щуплый, как дитя, 
Он походил на карлика, 
И копоть 
Изрубленной мечами смуглоты 
На шишковатом лбу его лежала. 
  
Жег взгляд его, как греческий огонь, 
Рыжели волосы его, как ворох 
Изломанных орлиных перьев. 
Мир 
В его ладони детской был - как птица, 
Как воробей, 
Которого вольна, 
Играя, задушить рука ребенка. 
  
Водоворот его орды кружил 
Тьму человечьих щеп, 
Всю сволочь мира: 
Германец - увалень, 
Проныра - беглый раб, 
Грек - ренегат, порочный и лукавый, 
Косой монгол и вороватый скиф 
Кладь громоздили на ее телеги. 
  
Костры шипели. 
Женщины бранились. 
В навозе дети пачкали зады. 
Ослы рыдали. 
На горбах верблюжьих, 
Бродя, скисало в бурдюках вино. 
Косматые лошадки в тороках 
Едва тащили, оступаясь, всю 
Монастырей разграбленную святость. 
Вонючий мул в оческах гривы нес 
Бесценные закладки папских библий, 
И по пути колол ему бока 
Украденным клейнодом - 
Царским скиптром - 
Хромой дикарь, 
Свою дурную хворь 
Одетым в рубища патрицианкам 
Даривший снисходительно... 
Орда 
Шла в золоте, 
На кладах почивала. 
  
Один Аттила - голову во сне 
Покоил на простой луке седельной, 
Был целомудр, 
Пил только воду, 
Ел 
Отвар ячменный в деревянной чаше, 
Он лишь один - диковинный урод - 
Не донимал, как хмель врачует сердце, 
Как мучит женская любовь, 
Как страсть 
Сухим морозом тело сотрясает. 
Косматый волхв славянский говорил, 
Что, глядя в зеркало меча, 
Аттила 
Провидит будущее, 
Тайный смысл 
Безмерного течения на Запад 
Азийских толп... 
И впрямь Аттила знал 
Судьбу свою - водителя народов. 
Зажавший плоть в железном кулаке, 
В поту ходивший с лейкою кровавой 
Над пажитью костей и черепов, 
Садовник бед, он жил для урожая, 
Собрать который внукам суждено! 
  
Кто знает - где Аттила повстречал 
Прелестную парфянскую царевну? 
Неведомо! 
Кто знает - какова 
Она была? 
Бог весть! 
Но посетило 
Аттилу чувство, 
И свила любовь 
Свое гнездо в его дремучем сердце. 
  
В бревенчатом дубовом терему 
Играли свадьбу. 
На столах дубовых 
Дымилась снедь. 
Дубовых скамей ряд 
Под грузом ляжек каменных ломился. 
Пыланьем факелов, 
Мерцаньем плошек 
Был озарен тот сумрачный чертог. 
Свет ударял в сарматские щиты, 
Блуждал в мечах, перекрестивших стены, 
Лизал ножи... 
Кабанья голова, 
На пир ощерясь мертвыми клыками, 
Венчала стол, 
И голуби в меду 
Дразнили нежностью неизреченной! 
  
Уже скамейки рушились, 
Уже 
Ребрастый пес, пинаемый ногами, 
Лизал блевоту с деревянных ртов 
Давно бесчувственных, как бревна, 
     пьяниц, 
Сброд пировал. 
Тут колотил шута 
Воловьей костью варвар низколобый, 
Там хохотал, зажмурив очи, гунн, 
Багроволикий и рыжебородый, 
Блаженно запустивший пятерню 
В копну волос свалявшихся и вшивых. 
  
Звучала брань. 
Гудели днища бубнов, 
Стонали домры. 
Детским альтом пел 
Седой кастрат, бежавший из капеллы. 
И длился пир. 
А над бесчинством пира, 
Над дикой свадьбой, 
Очумев в дыму, 
Между стропил закопченных чертога 
Летал, на цепь посаженный, орел - 
Полуслепой, встревоженный, тяжелый. 
Он факелы горящие сшибал 
Отяжелевшими в плену крылами, 
И в лужах гасли уголья, шипя, 
И бражников огарки обжигали, 
И сброд рычал, 
И тень орлиных крыл, 
Как тень беды, носилась по чертогу. 
  
Средь буйства сборища 
На грубом троне 
Звездой сиял чудовищный жених. 
Впервые в жизни сбросив плащ верблюжий 
С широких плеч солдата, он надел 
И бронзовые серьги, и железный 
Венец царя. 
Впервые в жизни он 
У смуглой кисти застегнул широкий 
Серебряный браслет, 
И в первый раз 
Застежек золоченые жуки 
Его хитон пурпуровый пятнали. 
  
Он кубками вливал в себя вино 
И мясо жирное терзал руками. 
Был потен лоб его. 
С блестящих губ 
Вдоль подбородка жир бараний стылый, 
Белея, тек на бороду его. 
Как у совы полночной, 
Округлились 
Его вином налитые глаза. 
Его икота била. 
Молотками 
Гвоздил его железные виски 
Всесильный хмель. 
В текучих смерчах - черных 
И пламенных - 
Плыл перед ним чертог. 
Сквозь черноту и пламя проступали 
В глазах подобья шаткие вещей 
И рушились в бездонные провалы! 
Хмель клал его плашмя, 
Хмель наливал 
Железом - руки, 
Темнотой - глазницы, 
Но с каменным упрямством дикаря, 
Которым он создал себя, 
Которым 
Он в долгих битвах изводил врагов, 
Дикарь борол и в этом ратоборстве: 
Поверженный, 
Он поднимался вновь, 
Пил, хохотал, и ел, и сквернословил! 
  
Так веселился он. 
Казалось, весь 
Он хочет выплеснуть себя, как чашу. 
Казалось, что единым духом - всю 
Он хочет выпить жизнь свою. 
Казалось, 
Всю мощь души, 
Всю тела чистоту 
Аттила хочет расточить в разгуле! 
  
Когда ж, шатаясь, 
Весь побагровев, 
Весь потрясаем диким вожделеньем, 
Ступил Аттила на ночной порог 
Невесты сокровенного покоя, - 
Не кончив песни, замолчал кастрат, 
Утихли домры, 
Смолкли крики пира, 
И тот порог посыпали пшеном... 
  
Любовь! 
Ты дверь, куда мы все стучим, 
Путь в то гнездо, где девять кратких 
     лун 
Мы, прислонив колени к подбородку, 
Блаженно ощущаем бытие, 
Еще не отягченное сознаньем!.. 
  
Ночь шла. 
Как вдруг 
Из брачного чертога 
К пирующим донесся женский вопль... 
Валя столы, 
Гудя пчелиным роем, 
Толпою свадьба ринулась туда, 
Взломала дверь - и замерла у входа: 
Мерцал ночник, 
У ложа на ковре, 
Закинув голову, лежал Аттила. 
Он умирал. 
Икая и хрипя, 
Он скреб ковер и поводил ногами, 
Как бы отталкивая смерть. 
Зрачки 
Остекленевшие свои уставя 
На ком-то зримом одному ему, 
Он коченел, мертвел и ужасался. 
И если бы все полчища его, 
Звеня мечами, кинулись на помощь 
К нему, 
И плотно б сдвинули щиты, 
И копьями б его загородили, - 
Раздвинув копья, 
Разведя мечи, 
Прошел бы среди них его противник, 
За шиворот поднял бы дикаря, 
Поставил бы на страшный поединок 
И поборол бы вновь... 
Так он лежал, 
Весь расточенный, 
Весь опустошенный 
И двигал шеей, 
Как бы удивлен, 
Что руки смерти 
Крепче рук Аттилы. 
Так сердца взрывчатая полнота 
Разорвала воловью оболочку - 
И он погиб, 
И женщина была 
В его пути тем камнем, о который 
Споткнулась жизнь его на всем скаку. 
Мерцал ночник. 
И девушка в углу, 
Стуча зубами, молча содрогалась. 
Как спирт и сахар, тек в окно рассвет, 
Кричал петух. 
И выпитая чаша 
У ног вождя валялась на полу, 
И сам он был - как выпитая чаша. 
Тогда была отведена река, 
Кремнистое и гальчатое русло 
Обнажено лопатами, - 
И в нем 
Была рабами вырыта могила. 
Волы в ярмах, украшенных цветами, 
Торжественно везли один в другом - 
Гроб золотой, серебряный и медный. 
И в третьем - 
Самом маленьком гробу - 
Уродливый, 
Немой, 
Большеголовый, 
Покоился невиданный мертвец. 
  
Сыграли тризну, и вождя зарыли. 
Разравнивая холм, 
Над ним прошли 
Бесчисленные полчища азийцев, 
Реку вернули в прежнее русло, 
Рабов зарезали 
И скрылись в степи. 
И черная 
Заплаканная ночь, 
В оправе грубых северных созвездий, 
Осела крепким 
Угольным пластом, 
Крылом совы простерлась над могилой. 
  
          1940