Екатерина Ермолина

Екатерина Ермолина

Сим-Сим № 35 (275) от 11 декабря 2013 г.

Подборка: Сказки вечерних улиц

* * *

 

У тебя на глазах происходят какие-то чудеса: 

Среди бела дня пропадают бесследно души –

И никто не верит. Вот, посуди: ты сам

Тормошишь потерпевших, твердишь: да хоть ты послушай,

А тебе отвечают: иди заведи кота –

Раз свободны и благодарны кошачьи уши,

Кот оценит, какая б тебе ни пригрезилась ерунда. 

 

Ты идёшь по улице, вечер сгущает синь.

Огоньки реклам разноцветно ведут хоровод.

Отражаются силуэты людей и машин в зеркалах витрин.

Под скамейкой на остановке сидит, притаившись, Кот.

Он… не то чтоб ничей, просто… несколько одинок.

И, наверное, этим вечером не было важных дел –

Потому он спокойно сидел себе и сидел,

Наблюдая за сотнями шин и спешащих ног,

Сочинял миры с молоком, без дождя и снега… 

Этот Кот давно хотел завести себе человека,

Только выбрать никак не мог:

 

Этот груб, тот дурак, этот слишком уж гнёт понты…

Этот, вроде, нормальный, но, видно, котов не любит.

Да и что с них возьмёшь – они же всего лишь люди

(Сразу видно, что не коты).

Так вот Кот и сидел, и смотрел, и гадал, что будет, –

И вдруг появился ты…

 

…Ты идёшь и чувствуешь: ты не слаб.

У тебя под курткой урчит мохнатый комок тепла.

Ему – дом, молоко, тебе – чай, с чабрецом и с грушей.

А ещё тебе – благодарные чуткие уши,

А ему – тебя. Своего. До кончиков лап.

 

А над городом Некто, ответственный за зажигание звёзд,

Ни о чём существенном больше не беспокоясь,

Закрывает дописанную в кои-то веки повесть

И вздыхает: «Ну, вот, наконец, сошлось».

 

Стихи на вырост

 

Ксении Ермолиной

 

Нет, на самом деле всё просто: есть ты. Есть я.

За излучиной речки есть клёны и тополя.

Есть вселенная и тысячи звёзд при ней.               

Есть сады. Есть камни. И даже сады камней.

 

Есть трамвай, есть поезд и есть прицепной вагон.

В холодильнике есть сгущёнка и есть лимон.

Есть кино и книги. Ещё есть мечты и сны.

Есть коты, собаки, а в Африке есть слоны.

 

Есть земля. Есть вода и небо. Есть соль. Есть хлеб.

Есть попса. Есть рок, а также хип-хоп и рэп.

Ноги, крылья, хвосты есть… Копыта есть и рога.

Есть iPhone, а в iPhon’e – фоток на полгига.

 

Есть имбирь. И зелёное яблоко. И грейпфрут.

Есть Сибирь, есть Зеландия. Есть Бирма, и есть Бейрут.

Есть зима и лето. Есть засуха и есть дождь.

Есть моря. Есть равнины, горы. Есть правда. Бывает – ложь...

 

Есть тепло и холод. Есть враг и, конечно, друг.

А ещё есть счастье – простое, как всё вокруг.

Пусть порою оно нелепо, как этот стих,

Но…

 

… Всё ты поймёшь... Однако пока – расти.

 

* * *

 

У Маши халат – как ряса – и бигуди.

Плита – алтарём и кастрюля с борщом – кадилом.

Детки – ангелы, муж – Господь её: ах, прости,

Если не угодила.

Помыта посуда, машинка стирает бельё,

Сгущается сумрак  в квартире, уснули дети…

Она завершает просмотр сериала, встаёт

И гладит рубашку мужу, завидуя Свете.

 

У Светы «Карден» – спецодеждой – и декольте,

И ноги длинны,  и раскрашены ногти броско.

В лэптопе – котэ… да она и сама котэ.

Славься, великий взвод пиротехников мозга.

Но если поклонник уже не идёт её провожать –

Дескать, всё кончено, детка – после ужина в ресторане,

Света плетётся домой одна и, ложась в кровать,

Долго не может уснуть, завидует Яне.

 

У Яны «варёнки», в компе фрилансера арсенал;

Она на пяти языках говорит свободно,

Увлечена фэн-шуй и пишет в Живой Журнал,   

И, кажется, собралась штурмовать Сорбонну.

Однако работа доводит до слёз и до искр из глаз.

Три ночи без сна, заказчики, блин, достали…

Яна пинком выключает компьютер и, дымом давясь и злясь,

На кухне над кружкой кофе завидует Алле.

 

У Аллы косуха, берцы, «Харлей» и шлем,

В наушниках – панки, на шее – кило металла.

Газ до отказа – и никаких проблем,

А все ваши правила Алла в гробу видала.

Птичья свобода, ветер и жизнь вверх дном.

Не нужно вставать в пять утра или гладить рубашки…

Но, останавливаясь в мотеле очередном,

Алла порой вздыхает: везёт же Машке…

 

Ангел

 

Я смотрю на тебя... Ты продрог от дождей и похмелий,

проходя через девять кругов – там запомнится каждый твой шаг.

Ты похож на химер, но они бы как ты не сумели

Остро чувствовать каждый порез – и для них ты чужак.

Ты привык – через дебри, до хрипа в груди, до разрыва аорты;

проводник твой махнул на тебя и решил пробираться в объезд.

Да и ты устаёшь, хочешь взять и послать всё к чёрту –

но не можешь, поскольку оно уже там и есть, 

и давно. И безвыходно. И без других вариантов.

Темнота. Безнадёга. Депрессия. Пустота.  

Раньше ты в этом случае пил и читал бы... к примеру, Данта,

но теперь... ты звонишь ей – да, вроде бы, просто так. 

 

...Для неё это вроде игры: она тоже химера,

ведь она и не вспомнит навскидку число таких  

(у тебя она двести двенадцатая, как её «Carolina Herrera»). 

И была бы она неприметной меж всяческих прочих лих…

Но в ней нет ни гордыни, ни злобы, ни яда, ни шлака,

и смеётся она, будто знает, в чём истинный смысл…

Тебе жутко, когда вспоминаешь порядковый номер от «Paco

Rabanne» (но, усмехнувшись, ты отгоняешь такую мысль).  

 

Ты не хочешь любить. И не дразнишь себя перспективой

быть ей ближе, чем есть (да какая жена и мать?!

Она слишком сильна, чтоб однажды проснуться счастливой –

но и ты не слабей, и не дашь ей себя сломать)...

Вам не надо ночей, где бессонница ноет раной,

где молчит телефон и дыханье вмерзает в оконный лёд...

 

Я смотрю... У тебя на плече

притаился ангел... Настоящий... хотя и странный.

Чем ты кормишь его?.. Ничем?!

Не боишься, что он умрёт?

 

Теплообмен

 

Если Бог зачем-то устроил наш мир вот так,

То не нам судить, что в нём правильно и неправильно…

У Тамары Михайловны есть тридцать два кота.

У котов, соответственно, есть Тамара Михайловна.

 

У Тамары Михайловны квартирка мала и доход не ахти –

Много ли купишь со среднепечальной пенсии?

У неё в этой жизни одна только радость –  её коты,

Несмотря на шум и на запах, слышный уже на лестнице.

 

Сосед ночь-полночь матерится: я в суд на тебя подам,

Стучит (может, ему на стены сделать обивку мягкую),

Трындец, говорит, и тебе, убогая, и твоим котам,

Если ещё замявкают.

 

Но не она спасает котов… Это коты её берегут от стуж,

От тишины ночной, пустоты в углах – от чего угодно…

…У Тамары Михайловны были и сын, и муж.

Первый погиб в Чечне, и второго уже нет два года…

 

Хлипкий, убогий мир, состоящий из мягких стен, –

Только в них и стучат, когда ты по корки выжат…

Быть может, только странный душевный теплообмен –

Это и есть здесь единственный способ выжить,

 

Каждый свой день завершая нулём, начинать с нуля

С новым рассветом, размеренным шагом дойти до горба и гроба,

Ощущая при этом – да, под ногами осталась земля…

 

Кажется, просто, ведь правда?

Поди попробуй.

 

Верю

 

Я свято верю, что Виктор Цой вечно жив,

Что Рей Брэдбери и многие прочие вечно живы.

Верю, что Луна от скуки создаёт прилив и отлив.

В теорию заговора… И в теорию большого взрыва…

 

И что придёшь куда надо, даже если идёшь неизвестно куда.

Что, если хочешь, можно делить на ноль, как на один, на два, и

По диплому мне также положено верить: слова – вода,

Но не простая, а мёртвая или живая.

 

Верю, что каждый ребёнок получит семью, животное – дом;

Что волку проще быть одному, но теплее в стае…

В летающего макаронного монстра я верю с большим трудом,

Но, если он, правда, хороший – пускай летает.

 

Вот верю в счастливый случай. В любовь до гроба.

В вечность Земли. В невечность моих простуд.

Что мы отобьёмся от киборгов и злобных разумных микробов,

Если они когда-нибудь нападут.

 

Я искренне верю в реальность моста в Терабитию –

В ту самую, где боли и горя попросту нет

(Хотя, наверное, сколько можно уже теребить её

Без малого в тридцать-то лет?).

 

Верю во всё, что сама придумаю на ходу,

А также в кубинский молдавский ром и в китайскую обувь из Польши…

В общем, я склонна верить во всякую лабуду –

Вы, главное, говорите больше;

 

Я даже верю в полезность сэндвичей с колбасой,

Во все преимущества рекламируемого лимонада,

И в то, что каждому яблоку место упасть, как пел мне бессмертный Цой

(Даже если я – то яблоко, что сроду не хочет падать,

 

Не хочет потом лежать, истекая соком через разбитый бок,

Где-нибудь, где от подобных упавше-побитых тесно…

А сверху будет на это смотреть, улыбаясь, Бог,

Пригревший для моего паденья такое место).

 

Может, на то у Него есть свои расчёты

(Что Он всевидящ – ну не просто же болтовня).

Да, в Бога я верю – конечно, а как ещё-то.

 

…Осталось понять, верит ли Он (и хоть кто-нибудь, кроме Него) в меня…

 

Дурочка

(рассказ)

 

Ты терпеть не можешь хот-догов,

А потому

В этот день однозначно нацелена на шаурму.

Это штатная ситуация – на ходу обедать вне дома.

На остановке толпится народ, собирается дождь.

Ты теребишь в кармане сотню и очередь ждёшь –

Тебе бы и соком запить, если так, по уму.

«Да что ж

Они там – коллективно все впали в кому»?!

Боже мой, шаурма, она есть шаурма, а лапша – она есть лапша!

Да о чём тут спорить-то?! Жуй давай и другим не мешай...

Твой не кормленный сутки живот

Уже выдаёт

Такие соло,

Что не снились в кошмарных снах музыкантам КиШ’а.

Говорят, он не тётка – голод...

 

Вдруг тебя толкают, дёргают за рукав,

Ты оглядываешься, как цепной волкодав –

Какого чёрта, блин, кто там в танке?!

– Извините, – шепчет бабулька в сером платке,

Задевшая сеткой-авоськой тебя по руке.

Бабулька в чужом залатанном пиджаке,

В авоське – смятые жестяные банки

И пустые пивные бутылки...

И ты выскальзываешь из очереди под дождь...

Достаёшь

Из кармана помятую сотню... Люди глазеют – кто-то с ухмылкой,

Кто-то многозначительно чешет в затылке...

Бабка смотрит на тебя, как на пришельца из космоса – даром что без антенн.

На неё всю жизнь было наплевать – глубоко и всем...

И тут она понимает всё, начинает трясти  

Головой в платке, заклиная Бога тебя спасти,

Говорит, что поставит тебе за здравие свечку в церкви.

А тебе, идиотке, стыдно за свою сотню почти до слёз, как будто твоя вина,

Что вот эта бабка никому, к чертям, не нужна,

Что она

Под дождём собирает бутылки – и молча терпит...

 

Можно долго трепаться, что ты не понимаешь простых вещей,

Что жизнь не та,

Что инициатива наказуема вообще,

А особенно доброта,

Что даже если ты просто на улице подберёшь кота –

Всегда

Найдётся тот, кто ухмыльнётся: куда?!

Или ты собралась кошатиной торговать на вес?

Тебе же растить ребёнка, платить кредиты...

 

…И ты говоришь трясущейся бабке: «Идите,

Иначе промокнете – вон начинается какой дождь».

И отворачиваешься, поскольку почти ревёшь,

Скрываешься под навес.

Как в театре – «аплодисменты, занавес».

_____________________________________________

Ты терпеть не можешь хот-догов, но на шаурму

Сегодня уже не хватит, и потому

В ожидании маршрутки ты давишься сухой булочкой...

 

Что с тебя взять, раз ты дурочка.

 

 

Компот

(рассказ)

 

– Верочка, я налила компот! Вставай, а не то

Остынет… – Верочка смотрит в стену, свернувшись в калачик.

Бабушкин голос далёкий, с колодезной глухотой.

Верочке хочется застрелиться. И не иначе.

Боль – настоящая, повод не важен – когда проступает холодный пот,

Когда тянут на все девяносто счастливые девятнадцать…

…Вера идёт на кухню, садится и пьёт компот.

Бабушка смотрит, и надо ей улыбаться.

 

Будет, как было не раз: улыбаешься – и внушаешь себе: ожила, ожила.

Душу не видно, вокруг – лишь пространственно-временной отрезок,

Внешний уютный мир: глаза бабули, клетчатость стен и стола.

Здесь годы идут, не трогая кружек и стареньких занавесок…

… А Верочка думает: легко ли мне через все круги ада одной,

Сквозь непонимание, холод, сквозь грязь и копоть…

 

У глупенькой внучки душа в рваных ранах – с метр длиной

И глубиной по локоть.

Бабуля не то чтоб очень уж понимала её,

Но, щёлкая в кухне газовой зажигалкой,

Ставит кастрюлю с водой на плиту, говорит про житьё-бытьё…

Верочка – дурочка, но родная, родную-то жалко.

Да и у бабули тоже свои невзгоды – годы  неумолимо берут своё…

Верочка ходит к ней, чтобы та не выжила из ума…

Хоть руки трясутся, бабуля старается, варит свои компоты

К её приходу.

– Верочка, может, ещё? – Подожди, я налью сама!

 

И Верочка честно берёт стакан,

Улыбаясь всё так же, из

Морщинистых рук, несмотря на количество внутренних рваных ран…

Улыбка её начинает косить уголками вниз;

Кажется, мир покачнулся и накренился под странным

Углом, в этот раз стекло, сжатое так, что больно рукам,

Точно не выдержит, треснет, вопьётся в ладони, брызги взлетят фонтаном,

Донышко звякнет и упадёт на стол…

Стоп.

Вера справляется, делает первый глоток.

В стакане играет солнце и плавают вишни.

 

…Когда-нибудь бабушку, а после и Верочку призовёт Всевышний,

И спросит, какой от них на земле был толк,

В чём заключалась их роль, важнейшая их работа…

И обе они сквозь поток

Разных своих прегрешений вспомнят каждый стакан компота,

Выпитый друг для друга с тех самых времён,

Когда Верочка была совсем ещё глупой девчонкой…

Прочее – просто сон, нелепый сон…

 

…И обе они, улыбаясь друг другу, ставят стаканы сквозь клетчатую клеёнку

На чашу огромных весов…

 

Чепуха о чеширском коте

 

Карамельное счастье, как в детстве, Страна Чудес…

Да, наверное, где-то есть…  А сейчас и здесь

Ночь, компьютер, дела и чай (он крепче любого джина).

Да, я знаю, не время думать о чепухе: вся соль

В том, что годы бегут всё быстрее к отметке «три-ноль»

И всё туже и туже закручивают пружину.

 

Да, я знаю: когда-нибудь не останется сил и слов,

Знаю, что я устану, что почернеет кровь –

И не хватит духу открыть в своё карамельное счастье двери.

Заржавел замок, и ключей не найдёшь – так из года в год…

…Но однажды ко мне из Чешира приедет кот.

(Я не знаю, когда, просто хочется в это верить).

 

Я не знаю, как он найдёт меня – может быть, по IP?

Улыбнётся в окошко и скажет: «Давай не спи!».

Мы пойдём по карнизам с пакетиком «барбарисок» –

Или, может, других карамелек, забыв про все беды и все дела.

Я вздохну и скажу: «Ну, спасибо, котяра, я так ждала!

Я навеки твоя Алиса». 

 

Радиация

 

Мне так жутко, когда ты приходишь... Внутри начинает пищать,

будто доза превышена. Будто весь мир – Фукусима.

Я не знаю, куда мне деть руки, бросаюсь заваривать чай...

Ты на всё это смотришь, улыбаясь легко и красиво.

Я отвратно готовлю, смеюсь невпопад, говорю ерунду,

крашу ногти в зелёный – и ты это можешь понять, как ни странно...

 

Я в тебе ненадолго, я знаю: к апрелю уйду,

под брезентовой курткой скрывая ожоги и раны.

Ты останешься... будто бы рядом, сочась по частицам вовне –

в новый холод... Но и внутри всё равно не согреться,

потому что реактор рванул... и цепочки огней

друг за другом угаснут в дырявом чернеющем сердце.

Цифры бесятся, датчики шкалят. Сирены кричат,

но не слышно тревоги в весенней ночи под брезентом.

Заикнуться посмеют ли о смертоносных лучах

твоих добрых сияющих глаз мировые газеты?..

Отчужденье... Забавное слово. Обыденность смоет следы

катастрофы. Лечить меня? – тоже не надо.

 

Я опять научусь улыбаться, когда ты пополнишь ряды

не успевших убить за периоды полураспада.

 

Кто гасит свет

 

Далеко за полночь терзаешь модем и Windows

(Никому не мешаешь, ага, починяешь примус)…

Твоя жизнь – атипична, как самый заразный вирус,

Но семь бед, говорят, в итоге – один ответ,

Жёг ли ты посевы, сеял ли лён и просо…

Человеки всю жизнь по сусекам скребут вопросы,

А потом с объяснением явится тот, кто погасит свет –

 

Так легко нас задует, как будто не нас, а свечи.

И тогда-то всё станет понятным, как чёт и нечет,

Разбегутся круги от весла – и крыть тут нечем.

И кивнёт в темноте дряхлый лодочник: хорошо.

Сняты все обвинения, жакет, ботинки и даже порча…

Человеки пришиты к бессмертной части себя непрочно –

И того и гляди, от любой ерунды разойдётся шов…

 

…Самые близкие человеки – всё из того же хлама:

Высоченные своды храмов, тени в огнях рекламы,

Чьи-то тёплые руки, из детства улыбка мамы,

Мотыльки на свет фонарный летят в ночи…

Но планета в движении: раз, и нет нас уже – ни в золе, ни

В огне… И дрожишь, и сидишь в темноте, обхватив колени,

И взахлёб, на пределе сердце в тебе стучит…

 

Умирать… вроде, это не страшно: да просто изменишь форму;

Это как состав от платформы – и помчались другие фоны…

Но иной раз боишься притронуться к телефону:

Вдруг тебе оператор скажет, ответа нет –

И, чтоб просто услышать голос, ты всё отдашь, но…

 

…Я люблю их, пойми (вот любить – это очень страшно).

Не ходи к ним, ты слышишь, и… не гаси их свет…

 

* * *

 

В каждом человеке есть своё одиночество,
Тоже своего рода друг –

Спасительный или опасный (в последнее верить не хочется,

Но такие друзья порой берут на жалость и на испуг).

Строительство перегородок между собой и прочими – зодчество

То ещё. Замкнут порочный круг.

 

Нет, мы неплохо живём тут с моим одиночеством – я шучу,

Оно не смеётся, говорит, что я рухнула если не с дуба, то с верхней полки  

В каком-нибудь поезде… Колет слева внутри... Одиночество тут водило меня к врачу.

Он сказал, там одни осколки.

 

…В поликлинике летом особо печально – все в горах,

На морях; в крайнем случае – на пикнике на даче или в окрестных чащах…

А мы с одиночеством вот сидим, играем в шахматы в телефоне (мне снова шах).

Вообще, одиночество побеждает гораздо чаще.

 

Знаешь что, приезжай. Иначе оно меня просто сожрёт,

Предварительно не сварив. И не подавится (это жалко). И всё такое…

Вдруг одиночества наши встретятся – и пойдут вперёд,

Наконец, нас оставив в покое…

 

О Саньке и белых медведях

 

У белых медведей шкура под цвет их, медвежьих, льдин,

Из мягкого (как в сундуке в прихожей) белоснежного драпа…

…Дед и бабка не в счёт – и как будто живёшь один,

Например, как отважный полярник (такой, как папа).

 

Мама здесь бывает раз в пару месяцев, как вертолёт,

Привозит конфеты и прочие нужные вещи.

А потом улетает назад, в свой город (ну, она там живёт) –

Дед говорит, что делать там Саньке нечего…

 

Мамы нет месяцами.  А папы и вовсе нет.

Ночью только дедово старое радио, хрипя от вьюги,

Напевает, как в мультике Умке…  А полярнику Саньке пять лет.

Под одеялом полярная станция, минус сорок и в рукавицах руки.

 

…Ночь темна, и планета тихонько, без скрипа вертится

Вокруг оси, убаюкивая – спит полярник, поджав ножонки;

Ему снится медведица – очень белая драповая медведица

С маленьким медвежонком.

 

И она не уедет. Не оставит вместо себя конфет.

И не важно, полярник, медведь ли папа… Пока что снится

Саньке счастье, тихонько подходит к нему дед,

Аккуратно снимает с него рукавицы…  

 

Рисующие солнце

 

Вот ты идёшь – среди таких же собратьев.
Дождь, остановка, маршрутка, работа, дождь, остановка…
Дни сыплются бусами с лески – и не собрать их –
Они, как дождинки, высказывают между пальцев ловко.

 

Всё течёт – иногда ручейком, иногда водопадом,
Ты продолжаешь куда-то идти, что-то ждать, с чем-то даже бороться…
И так живёшь, живёшь, пока не споткнёшься взглядом:
На стекле запотевшем в маршрутке – солнце.

 

Ну да. Пока ты устраняешь в системе сбои,
Болеешь, лечишься, ходишь в гости строго на Рождество,
Периодически меняешь сантехнику и обои,
Покупаешь два каких-нибудь барахла по цене одного,

 

Скачиваешь  себе на выходные побольше жутких
Фильмов, реагируешь или не реагируешь на каждый пустяк,
Кто-то рисует солнце в серой промозглой маршрутке –
Всем. И тебе. Просто так.

 

Возможно, у рисующих солнце секта такая – что ж,
Нынче всё может быть, и сектанты в такси маршрутном.
Но ты выходишь на своей остановке под всё тот же холодный дождь –
И почему-то тебе нелогично теплей, чем утром…

 

Сны о нас

 

…Уже давно идёт война – идёт наощупь, близоруко…

С паршивым видом из окна, с дрянной погодкой времена-

ми и работой допоздна, и что страшней всего,– она

идёт по кругу.

 

«Не ныть,

солдат. Таков приказ. Враги когда-нибудь падут». Но

я так устала от войны, что даже сны

приходят крайне редко – пьяными, под утро.

А снам-то что? – Им горя нет. Срывай замок с ворот ангара,

будь ангел, ведьма, НЛО – летай без страха ПВО…

И всё бы было ничего, когда бы в местное тепло

не пробирался пьяный бред моих несбывшихся надежд, моих разбившихся комет

и запах их же перегара…

А сны хватают за рукав, хотя уже стучит в висках,

ведут с улыбкой нет блаженней

меня на поиски врага (у снов «синдром фронтовика» – 

и снам не верится пока в неотвратимость пораженья).

…Рассвет их застаёт врасплох. А новый день не так уж плох – хотелось б верить…

«Да здравствует сиянье дня». (Туда, где ты, опять маня,

сны не угробили меня,

по крайней мере). 

 

А сила духа, сила мышц… Да чёрт с ним, с Ницше*.

Есть я и ты, есть только мы, и в жизни остаётся смысл, пока ты снишься.

 

---

*Что не убивает меня, делает меня сильнее (Ф. В. Ницше).

 

* * *

 

Владимиру Николаевичу Курбатову

 

В серые сны пробивается первое солнце – близок
Уже полнокровный осенний рассвет.
В полусне утро по векам рисует сизым
Лицо, например, Мураками и морды «разгульных кисок»,
Тени густеют… крадучись, по карнизам…
И образуется прочный экзоскелет,
Мысли и чувства, накопленные за много лет;
Броня, а не просто платье, пришитая к мясу,
На случай потопа, пожара, других нехороших дел.
Главное, чтобы этот прикид не мялся,
Чтоб хорошо сидел.

 

Не важно, кто на какой глубине сумел зарыться
И на какие высоты подняться, прячась в себе от злой
Воли и силы. Тени – надёжнейший способ укрыться, скрыться.
Тени – защитный слой.
Впрочем, довольно уютно скрываться в нём.
И нам предлагают на выбор разные ткани,
Материи местами высокие (тот же вот Мураками,
Цой, Достоевский)… А дуракам законы не писаны – дураками,
Разутыми и раздетыми, стало быть, и помрём.


Главное, всем напомнить успеть: не парься в жару. От холода не дрожи.
Закон об одёжках к адекватным не был причислен,
Так что ж?! Один ведь и правда охотно носит лохмотья истин
Прописных. Другой – шёлк цинизма и бархат лжи.

 

…Не важно, набросаны они чьей-то кистью или пером,
Приправлены крошкой мрамора, ноткой в пении…
Главное, чтобы с добром (хотя не всегда с добром).
Страшно, что их, говорят, при случае не вырубить топором –
Да как тут их, к чёрту, вырубишь – это ж тени, и
Закон о тенях не приняли в первом чтении
(Вполне вероятно, не примут и во втором,

 

И в третьем не примут). И надо ли это миру –
Здесь без подобных законов жить не до жиру.
…Бывает, сидишь, ловишь тень свою ночь напролёт –
Восход
Застаёт врасплох – так заворожило…
Поскольку мы живы, пока это всё нам в жилу,
Покуда одёжка как надо сидит на нас, нам идёт –
И умираем, если перестаёт…

 

Последняя карта

 

Когда жизнь твоя больше не кажется мёдом, не кажется тортом
И даже конфетой, и слаб ты настолько, что сильнее уже любой,
Если стратегия твоя ныне катится к чёрту,
Все козыри – карта за картой – идут в отбой,
Помни, что я с тобой.


Когда на бегах вновь даётся сигнал на старт,
И ты в потоке прочих начинаешь метаться с граблей на грабли
(Так буря по морю швыряет бумажный кораблик,
А капитану не выдали перед отправкой карт
И не включили звёзд, и море черпает жизнь из него по капле);
Внезапно подкрадывается фальшь,
И грязь окружает, липнет, не даёт увидеть отмашку флагом,
Что финиш близок; спутаны ноги твои, и ты разбит не в мясо уже, а в фарш,
Дышишь с трудом, пробираясь по ямам, кустам и оврагам
(Если не можешь дальше бежать – так шагом
Марш),
Не важно уже, куда;  под дождём и снегом,
Под солнцем в пустыне – чтобы считать потом
Количество рваных ран, ссадин и гематом –
В зависимости от длительности забега;
А зрители воют, беснуются, точат когти,
Им надоело терпеть – быстрей бы бежать в буфет;
И все соперники повключали турборежимы –
Какими они там бесами одержимы? –
(Тебе так отчаянно верится в этот момент
В ложечку мёда в бездонном бочонке дёгтя,
Которая ничего не спасёт, но должна согреть,
В капельку йода – но что может этот йод
В таком-то количестве?! – точно ведь не спасёт);
Ну ладно, ты всё же бежишь – так берите выше,
И даже не важно, которым ты подошёл
К финишу в прошлый раз – молодец, что выжил,

 

И нынче не подведи! …Но чёртово это шоу
Должно продолжаться… И, столько перелопатив
Земли под ногами, неба над головой,
Помни, что между всем этим и тобой –
Между тобой и пропастью лжи и боли,
Практически на грани небытия,
Допитого с вечера палёного алкоголя,
Карточного отбоя,
Всегда остаётся твоя
Последняя карта.
Последняя ложка мёда и капля йода. Последняя Катя.
Я.