Екатерина Малофеева

Екатерина Малофеева

Четвёртое измерение № 17 (545) от 11 июня 2021 г.

Подборка: И отразится в зеркале праматерь

* * *

 

посвящается:

всем тем,

кто осторожно несёт по больничным коридорам

своё новорождённое раскровавленное материнство;

всем тем,

кто пьян от счастья и недосыпа;

всем тем,

кто сходит с ума от беспокойства и неуверенности;

всем тем,

кому страшно;

всем тем,

кто полон нежности, света и беспредельной любви;

 

нам –

мамам.

 

Большое в малом или малое в большом,

Звериное – в людском и материнском.

Я сотворю.

Увидишь – это хорошо.

И станет жизнь, и будет больше смысла.

 

Я сотворю дитя.

И вечность в малых сих

Продолжится, проступит, прорастая.

И прежнее в текущем воскресит,

И точку смерти детства запятая

Изменит, отдалит, сотрёт совсем,

И древнее проступит в современном,

И прекратит пугать небытием

Сердитый Бог за давнюю измену.

 

Нам – в новой расцветающей любви

Продолжить первобытные начала.

Ты воплоти её, яви, овеществи.

 

И, выгибаясь, женщина кричала.

 

* * *

 

«умножая умножу скорбь твою в беременности твоей;

в болезни будешь рождать детей…»

(Бытие, 3:16)

 

в приёмном жарко, тикают часы,

на стенах – аллергическая сыпь

потеков краски, и на убыль ночь,

не ново, закольцовано кино,

невыносимо тянет

поясницу,

 

и кафель сбит, и рукомойник ржав

о хватит Боже умножая умножать всё длится боль и тикают часы и сыро у окна и не спешит мой сын в холодный спящий мир скорей

родиться

 

за что ты так со мной за что же ты накатывают волны дурноты –

мелькает лампа в перекрестьях лестниц,

боль неотступна, 

не-стер-пи-мый вес

внутри меня

 

Да будет  человек.

 

Три триста,

пятьдесят

и девять/десять.

 

* * *

 

и солнечная светлая палата,

и долгая беспомощная ночь,

молочный запах мокрого халата,

я первый раз сказала слово «дочь»

и удивилась новой перемене

и лёгкости свершившейся судьбы.

а май плескал черёмухой весенней

в проёмы окон нежно-голубых.

 

* * *

 

не спать, ловить прерывистые вдохи,

и чутко слушать каждое движение,

а поутру в домашней суматохе

не пропустить, как он всё совершеннее

 

оттачивает навык бытия, осваиваясь в жизненном пространстве,

то тихою улыбкой просияв, то выпевая в небо ассонансы.

 

* * *

 

мама учила масло прокипятить –

ставь «винегретное» на паровую баню.

падают ватные шарики из горсти,

голову кружит в бессонном ночном дурмане.

 

стопкой – пелёнки с зайцами на столе,

и медсестра участковая ворковала:

«пахнет салатиком маленький водолей»,

кутая ножки в колючее одеяло.

 

запах нагретой байки в окно плывёт,

гнёздышко комнаты гасит чужие звуки.

сыну приснилось, что кто-то его зовёт –

вскрикнул тревожно, и, вздрогнув, раскинул руки.

 

* * *

 

разноцветная клумба колясок –

у ступеней районной больницы.

тишина и дремота сончаса,

но не дремлется в нём и не спится.

и прохладой больничного парка

веет март из открытой фрамуги.

Иванова из третьей, бунтарка,

на мятеж подбивает подругу –

убежать втихаря до обхода

к отказным на часок незаконно.

 

свет оконный и вполоборота –

силуэт подмосковной мадонны,

своё счастье обретшей безгрешно.

убаюкивая, окуная

одинокую в чуткую нежность,

тихо шепчет:

«Родная.

Родная…»

 

* * *

 

зима в когтях мороза держит город,

не расцепляя даже к февралю.

родители за пёстрые заборы

сквозь мрак и холод, стылую зарю

ведут свои капризные цветочки

с корнями в новый грунт пересадить.

 

на лавочке сидит, сосредоточен,

/и долгий, невозможный, впереди

день без тебя/

в игрушечном исподнем

среди такой же грустной детворы.

а как чужие взрослые сегодня

к ним отнесутся, будут ли добры?

 

а сонные кутята-недотроги,

всё делая неловко и вразлад,

на коврике пушистом греют ноги,

храня в себе домашнего тепла

остатки, так стараясь неуклюже

колготы натянуть и обогнать

соседку.

 

каждый – солнечен, жемчужен

и каждую растроганную мать

волнует – во вселенной младшей группы

орбитами столкнутся, повзрослев,

прокладывая новые маршруты

в беззвёздной одинокой пустоте

все тридцать центров маленького мира,

ступившие в огромный новый мир.

 

и дремлет опустевшая квартира,

и тихо-тихо радио шумит.

 

* * *

 

отделение патологии.

иззябшие, голоногие.

на стенах запреты – нельзя-нельзя, приказ министерства пятнадцать бис, всяк заходящий боись-боись.

усталая врач говорит:

сальпингит, тонус, опять лейкоциты повышены, я бы вас всех из больницы вышибла,

старородящие доходяги, кто же вас стерпит, Господь всеблагий.

в ночнушках порванных, бесстыдно распахнутых, дыша контрабандным табачным запахом,

соседки стращают новеньких чисткой без обезболивания:

рогатое кресло ледяные-рукояти

из кабинета глядит внимательно.

кто каши не ест, молока не пьёт, того ночью сестра увезёт-увезёт,

с каталки скинет, давай не стони, а с мужем не больно спать?

это тебе, дорогая, не спа,

это карательная гинекология.

ну не сохранили, не боги мы.

санитарочка Вера над шваброй бормочет: «ииих

женская доля тяжкая, терпите, мои хорошие».

 

расходятся после выписки палаточные попутчицы.

кому – за-вторым-приходите, кому – другой-раз-получится.

кто – с выписной парадной,

кто – с чёрного входа украдкой.

 

и шепчешь, и шепчешь:

прости

прости

не всем семенам дано прорасти,

 

пусть время на мукомольне

размелет в пылинки зёрна,

отмолит сорокоустом.

 

но, Боже мой, как же больно.

но, Боже мой, как же пусто.

 

* * *

 

память рода – что-то дикое, животное,

общеженское, запрятанное вглубь.

расстилаясь летописными полотнами

в первозданный инь, сырую полумглу,

превращаясь в безграничное принятие,

в соль и мудрость, растворяется в родстве.

и вперёд идти упрямо новой матери,

 

через боль – к любви

 

и сквозь тревогу – в свет.

 

* * *

 

Вчера – девчонка, а сегодня – мать.

Жизнь – лестница, и годы в ней –  ступени,

И свойственно всем юным забывать

о тьмах и тьмах предживших поколений.

Беспомощным любуясь божеством,

Подумала легко и горделиво:

«Я первая придумала его.

Я первая!»

И тает в перспективе

Среди других, кто пересочинил

Жизнь наново, смешной изобретатель.

 

Проснувшись в полночь, я зажгу ночник –

И отразится в зеркале праматерь.