Елена Кабардина

Елена Кабардина

Четвёртое измерение № 19 (547) от 1 июля 2021 г.

Вагонное

цикл

 

1.

Приходят и снова садятся на выжженный склон,

считают вагоны и смотрят на рельсы и шпалы.

По правую руку – рябина, по левую – клён,

над лесом июльский закат опьянительно-алый.

Наполнят стаканы и выпьют, и сплюнут слова

о дальних путях, островах, городах или странах,

от слов подорожных качнётся к земле мурава,

и думы качнутся, и станет тревожно и странно.

Подпрыгнув на кочке, стаканчик слетит под уклон,

расплещется водка, свернётся скатёркой беседа,

у них на глазах промелькнёт полуночный вагон,

но знаю: они никогда никуда не уедут.

 

2.

В августе шум поездов так отчётливо слышен…

Люди куда-то стремятся, наверное, к морю.

Сны их под стрёкот колёсный надеждами дышат.

Слышишь, промчался в полуночи с посвистом скорый?

Мне бы туда, в Джемете, на охряные пляжи,

где на солёном прогретом жарой волнорезе

можно затихнуть и слиться с анапским пейзажем,

можно, забывшись, о чём-нибудь солнечном грезить

и, до разреза восточного очи сощурив,

вымести мусор из мыслей своих захолустья,

тело подкрасить непрочным загаром каурым

и – соскользнуть с волнореза, предсердьями хрустнув,

томно и тихо улечься на дно не отпетой,

видеть, как море меня глубиною пронзает.

Думаешь, мысли о смерти? Возможно, и это.

Думаешь, мысль о побеге? А чёрт его знает...

 

3.

Когда слова пусты или темны,

не отражают истинных мотивов,

к иной воде и берегам иным,

к морским волнам и лунным переливам

я выбираю одинокий путь

и там зависну взглядом над волною

и переговорю сама с собою

о том, чего, вернувшись, не вернуть,

о том, чего, вернувшись, не простить

и не понять, и не принять надолго,

и отрясу их пух и прах с подола, –

зажав остатки гордости в горсти.

 

4.

Расплескается Земун молоко,

под окошком зарябит резеда –

я уеду далеко-далеко,

я уеду навсегда-навсегда.

Там не будет ни коварства, ни лжи,

только думы в облака, в облака,

только в бережном саду миражи,

только лёгкий ветерок у виска.

 

5.

У нас сегодня дождь для антуража.

Не грей мне руки, не пытайся даже:

я нынче непристойно холодна.

Так хочется послать кого-то на –

на юг, на занзибар или в манилу –

пускай самой мне лета не хватило,

должно же чьё-то эго быть в тепле.

Смотри, как помертвели на стекле

и медленно сползают на откосы

мои причуды, лишние вопросы,

туман белёсый их влечёт к земле,

а к декабрю сожрёт их всех до капли

смешная и проворная, как цапля,

зима, –

и разлетятся семена,

и в облацех споются имена,

и письмена зажгутся, словно хворост,

тогда, преодолев хандру и хворость,

под электричек мерный перестук

я таволгой поволжской прорасту.

 

6.

С этой дамой на перроне

распрощался бывший милый,

под осенний крик вороний

дама руки уронила,

опустила очи долу,

а потом взглянула в небо

и смотрела очень долго

в предназначенную небыль.

Нервно сумку теребила

дама, стоя на перроне,

и не верилось, что милый

стал отныне посторонним.

Электричка укатила,

и стоял,

себя не слыша,

на перроне бывший милый,

воротник подняв повыше…

 

7.

Когда по жилам, сжатым добела,

божок (бабай ли) шаркает в сандалях,

мерещится, что людям недодали

заботы, пониманья и тепла,

и мнится, что, куда ни глянешь – пат,

обвалы слева, наводненья справа,

а небо осыпается отравой

и укрывает с головы до пят,

но ты смеёшься, словно нет беды,

грустишь, как будто радости не знала,

и кажутся прокуренным вокзалом

твои семирамидовы сады,

а осень, шестипала и худа,

вздымает клочья заячьего меха, –

и хочется куда-то ехать, ехать,

незнамо как, неведомо куда, –

на головном очнётся третий глаз

и озарятся дали-без-просвета.

К обочинам столкнув лета и лета,

колёса жахнут вслед железный джаз.

И люди всю, какую есть, беду

оставив на загаженном перроне,

толпой вплывают в мир потусторонний

и в тамбуры ныряют, как в бреду,

где, косточками честности давясь,

раскусывают цитрус разговора,

потом идут вагонным коридором

себя в окне разглядывать анфас.

…Над головой качается рука

уснувшей в простынях на верхней полке.

Я, стряхивая шпильки и заколки,

валюсь в купель купейного мирка.

 

8.

Давай рискни, шагни через провал,

куда, как в пропасть, кто ни попадал –

смешные тётки, дети, три собаки,

нелепый дедка в кепке набекрень –

вступи в купе,

достань французский крем,

намажь лицо,

а пледом цвета хаки

укройся непременно с головой

и думай, что открылось пред тобой,

какие дали, – воля и простор!

Но ангел боли крылья распростёр,

а в твой простор ворвался крик вороний

и волю раскачал на волоске,

а кто-то на оставленном перроне

сутулится и молится в тоске…

Тогда очнись, живи едва живой

и думай, что

закрылось за тобой.

 

9.

Откуда мы едем,

во что мы ворвёмся

гудком паровозным?

Купейные леди

в колготках от omsa

белы, как берёзы,

мужчины им шёлково

смотрят на ноги

во снах крепдешинных.

Верстами отщёлкав,

дорогам дороги

мечты искрошили.

 

Путей перекрёстки,

бесед передряги,

гудков переклички,

зажатые в горстку

обрывки сермяги

признаний привычных.

Снега полустанков

и станций далёких

за бежевой шторкой.

Меня – наизнанку

дорог подоплёки,

путей оговорки.

 

Куда мы спешим

и откуда нас гонит,

я точно не знаю,

ан анну души

под идущим вагоном

мне вновь разрезает.