Елена Севрюгина

Елена Севрюгина

Новый Монтень № 9 (501) от 21 марта 2020 г.

Лики экзистенциализма в современной русской поэзии

на материале книги Алёны Овсянниковой «Диалоги о…»  К.: «Друкарский двор Олега Фёдорова», 2019. – 112 с.

 

«Диалоги о…»:

Часть первая в №21 (441)

Часть вторая в №22 (442)

Часть третья в №23 (443)

Часть четвёртая в №24 (444)

Часть пятая в №28 (448)

Часть шестая в №30 (450)

Часть седьмая в №31 (451)

Часть восьмая в №32 (452)

Часть девятая в №34 (454)

Часть десятая в № 35 (455)

Межглавие в № 9 (501)

 

Определяя ближайший культурно-философский источник, из которого «вырастает» постмодернистское сознание, любой исследователь в первую очередь упомянет экзистенциализм. Напомним, что это учение сформировалось в Европе в середине XX века, а основные положения были сформулированы его основоположниками: датским философом Сереном Кьеркегором, норвежским поэтом Иоганном Себастьяном Вельхавеном и французским писателем Жан-Полем Сартром.

Как и постмодернизм, экзистенциализм затрагивает вопросы бытия, стремится выразить невыразимое, но при этом отличается большей логической стройностью и последовательностью своих идей.

В частности, центральным понятием данного учения является экзистенция, постигаемая через модусы человеческого существования – такие, как забота, страх, решимость, совесть и т.д. Чаще всего, это какие-либо негативные эмоции, в особенности – страх. Человек постигает экзистенцию как корень своего существа в экстремальных, пограничных ситуациях, к которым можно отнести стихийное бедствие, болезнь, смерть, страдание, борьбу и т.д.

В процессе такого постижения нередко открываются новые истины, происходит самоидентификация личности, определение её роли в жизни и мироздании.

В сущности, вся мировая литература экзистенциальна, но то, что мы наблюдаем в последние десятилетия, доказывает незыблемость данного учения именно в структуре современного постмодернистского сознания, которому присущи такие черты, как неопределённость, эклектизм, стремление заново выстроить нравственные ориентиры в десакрализованном пространстве.

Книга Алёны Овсянниковой «Диалоги о…» является наглядным образцом постмодернистского романа, пронизанного экзистенциальными настроениями. Следуя тезису Л. Фидлера «пересекайте границы, засыпайте рвы» [тезис взят из монографии: Курицын Вячеслав. Русский литературный постмодернизм – burn before reading, 2012 – 672 стр.], Овсянникова в своей работе создаёт многоуровневое поле смысла; пользуясь «двойным кодированием», формирует два сюжета – для простого и для элитарного читателя.

Простой читатель, взяв в руки «Диалоги о…», увидит увлечённый разговор двух лирических героинь о современной поэзии и поэтах. В отдельных «откровенных» главах книги кто-то даже заподозрит авторский эпатаж, стремление подогреть внимание читателя нетрадиционными размышлениями о взаимоотношениях полов.

Элитарному, вдумчивому читателю откроется иная сторона этой книги – именно о ней и стоит поговорить в рамках данной статьи. Концептуально значимое, скрытое за внешне неприхотливым сюжетом содержание романа позволяет нам за каждым новым диалогом увидеть некий ментальный образ – экзистенцию. Скорее, это даже сплетение экзистенций: авторской, читательской, а также той исходной экзистенции, которая продемонстрирована в каждом выбранном для анализа стихотворении.

При этом по ходу чтения сам собой приходит вывод, что магистральным модусом человеческого существования является страх. Каждое произведение – позиционирование страха в той или иной форме и параллельное стремление что-то этому страху противопоставить, вывести себя из духовного коллапса.

Из этого противоборства разнонаправленных устремлений и рождается формула постмодернизма с экзистенциальным уклоном: «лики страха» растворяются в игровом пространстве поэтической материи.

Так, стихотворение Александра Кабанова «говорят, что смерть боится щекотки» можно воспринять, как смелый вызов неизбежности, стремление упрятать подлинную авторскую интенцию в нарочитый юмор, вульгарную шутку или немыслимую браваду:

  

Но, когда я увидел, что бедра её –
     медовы,
грудь – подобна мускатным холмам
     Кордовы,
отключил мобильник, поспешно задёрнул
     шторы,
засадил я смерти – по самые помидоры.
 

Как отмечает сам автор, «в акте совокупления героя со смертью чётко считывается код садомазохизма» [Алёна Овсянникова. Диалоги о…, с. 12]. Стремясь овладеть смертью, лирический герой Кабанова её приумножает и делает ещё более неуязвимой. Так реализуется одна из идей экзистенциализма о тщетности человеческих усилий в неравной борьбе с непостижимым и неизбежным концом земного существования.

Понятно, что эта мысль, включаясь в мировоззренческое поле магистральных вопросов человечества, всецело поглощает и автора книги, и её читателей.

Упоминаемое далее стихотворение поэта Дмитрия Коломенского вообще воспринимается как зримая и на всех уровнях сенсорного восприятии ощутимая иллюстрация к символической пьесе Мориса Метерлинка «Слепые»:

 

Слепой неспешно идёт по мосту
Сквозь память, сквозь забытьё.
Слепой несёт свою темноту –
К груди прижимает её,
Лелеет, как больное дитя.
И мир, неизбежным томим,
Распахивается пред ним и, пыхтя,
Захлопывается за ним.
Слепой идёт. В его темноте
С рожденья кишит кишмя –
Ночной кошмар, скрежетанье когтей,
Зазубренный клык, клешня…

 

Слепота лирического героя Коломенского – отнюдь не физическое увечье, а духовная беспомощность перед лицом судьбы, непостижимой и страшной. Оттого на ощупь, при полном отсутствии какой-либо физической опоры или зримых ориентиров, слепой устремлён в чуждый для него мир, не имеющий чётких границ. Всё, что есть у героя – это его тревожные предчувствия и внутренние монстры – страхи, которые он лелеет и подпитывает своей энергией всю жизнь. А страх, как ему и положено, рождается неизвестностью.

В итоге стихотворение воспринимается как жуткий акт медитации – глубокого погружения в свои фобии без какой-либо перспективы выйти из этого состояния. В связи с этим название второй части книги «Диалоги о…» («Посмотри в глаза чудовищ») – это более чем удачный отсыл к знаменитой строке из стихотворения Валерия Брюсова о волшебной скрипке.

Следующий лик экзистенции, представленный в книге Овсянниковой, – это стихотворное откровение Рахмана Кусимова. Внешне автор в границах отведённого ему художественного пространства кажется более спокойным и умиротворённым, чем его «предшественники» Коломенский и Кабанов:

 

И если потом ничего не вспомнится, так даже проще,
Поскольку и прошлое тоже бывает невыносимо,
А нынче большой снегопад, посмотри, заметает площадь,
И это очень красиво, действительно очень красиво.
 
В такие моменты не надо времени, месяца мая,
Бесперебойного транспорта, рабочих звонков кому-то,
Когда так стоишь посреди этой площади, понимая:
Самое важное в жизни длится считанные минуты.

 

Однако и здесь спокойствие и умиротворённость героя мнимые. Чего же он боится? Он боится своего прошлого, которое нередко докучает, тревожит, лишает покоя и сна. В целом ощущению времени, которое, как известно, не стоит на месте, автор предпочитает ощущение покоя и тихого созерцания – это некая точка небытия или инобытия, некая призрачная возможность обмануть неумолимость временного потока, исход которого всем известен.

Стало быть, это снова не что иное, как завуалированный страх смерти. В своей книге Овсянникова приводит ещё одно стихотворение данного автора, из которого становится ясно, что он не столько боится исчезнуть физически, сколько опасается быть навеки стёртым из культурной памяти своей эпохи – пройти по ней, не оставив ощутимого следа:

 

Вот он – ты, дорогой. И покуда ещё живёшь:
Приготовься, что в срок, отведённый тебе сгореть,
Мир в масштабе тебя не изменится ни на грош.
Мир в масштабах иных поменяется лишь на треть.
 

Ещё один герой «Диалогов», Иван Жданов, описывает весьма интеллектуальный и довольно мучительный страх собственной греховности. Греховность для него – некое тотальное заблуждение, одевающее на человека сеть самоограничений, патологическая боязнь Богом данной природы, в которой априори нет ничего запретного. Поэтому путь «вверх» – это путь избавления от страха своего несовершенства перед лицом вселенной, осознание себя его неотъемлемой частью:

 

Когда неясен грех, дороже нет вины,
и звёзды смотрят вверх, и снизу не видны.
 
Они глядят со стороны на нас, когда мы в страхе,
верней, глядят на этот страх, не видя наших лиц,
им всё равно, идёт ли снег нагим или в рубахе,
трещат ли сучья без огня, летит полёт без птиц.

 

А вот у Людмилы Дербиной, которая прославилась не только как поэт, но и как убийца собственного мужа – знаменитого поэта Николая Рубцова – страх совсем иного рода:

 

Болота грязны и вязки,
и круп, как свинцом налит.
Без крика и без огласки
сердце моё болит.
Однажды оно перестанет,
замрёт на последнем толчке,
и никто, никто не узнает
о звёздной моей тоске.
Лишь осенний ветер промозглый,
этот мрачный лихой танцор,
будет сыпать снежные звёзды
в запрокинутое лицо.

 

Перед читателем – монолог женщины-кентавра, держащей на своей спине свинцовую тяжесть быта и собственной несостоятельности в этом быту. Это уже не страх смерти, а напротив боязнь продлить мучение жизнью, в которой нет просвета. Знаково, что в конце этой главы своей книги автор, вспоминая в связи с образом кентавра мифы древней Эллады, отмечает, что ценность человеческой жизни в них ничтожна. Содержание стихотворения в полной мере подтверждает данный тезис.

 

 

Вообще стихи, выбранные Овсянниковой для обсуждения, имеют ярко выраженную гендерную принадлежность. Например, в стихотворении Полины Беспрозванной явственно ощутим страх обезличить и опустошить мир отсутствием в нём любви – в целом, страх потерять любовь. Единственная возможность сохранить это чувство – нечто противоположное энтропии, сокровенная память двоих о том великом чуде, которое им суждено было пережить как мистический акт совместного существования:

 

От любви остаётся так мало. Но всё-таки остаётся,
там, где тать не крадёт и ржа не уничтожает.
Темнота обнимает за плечи и принимает
сказанное просто так – за истину.
                                          Сердце бьётся
В такт давно позабытой песне.
                                    Плакать
легче всего. Лучше попробуй вспомнить:
то ли снежную марлю в окне, то ли пух нетопырий,
то ли двоих, заключённых в ягоде виноградной,
любящих, одиноких…

 

Один из самых благородных и «возвышающих человека» страхов показан в стихотворении Антона Прозорова: здесь темы любви и смерти пересекаются. Умирающий человек в последние секунды своей жизни не думает о смерти – он думает о той, причиной страданий которой станет его смерть – о своей возлюбленной, жене:

 

рвётся:
– какой, к черту, скальпель, вы что, не слышите, вы глухой?
мой телефон звонит, снимите трубку, вы слышите зуммер?
трубку снимите, господи, трубку, снимите трубку, какой покой...
господи, Таня, господи...
 
врач отвечает:
– умер.

 

Здесь последнее обращение умирающего к врачу становится пиком катарсиса – молитвой, в которой между Богом и объектом любви уже нет никаких различий. Иначе откуда этот вопль ужаса и это сакральное обращение «господи, Таня, господи…».

 

В этой череде экзистенциальных страхов стихотворение Владимира Гандельсмана «Цапля» становится для автора, по его собственным словам, «синергией одиночества и торжественной печали». Один из тех немногих случаев, когда авторская интенция в высшей мере продуктивна, а негативная на первый взгляд эмоция преобразуется в творческую энергию, избавляющую от мнимого страха одиночества:

 

Тогда, на старте медля,
та стрела,
впиваясь в воздух, в свет ли,
два крыла
расправив – тяжело, определённо –
и с лап роняя капли,
над прудом
летит – и в клюве цапли
рыбьим ртом
разинут мир, зияя изумлённо.

 

Кажется, что образ цапли – это некая модификация вселенской гармонии, сакральная точка отсчёта или мистическая ось вселенной, сохраняющая естественное равновесие добра и зла в мире, готовом вот-вот разрушиться. Пожалуй, единственная боязнь автора – это боязнь подобного разрушения, и он всеми силами пытается ему противостоять.

Подобной эпической масштабностью отличается «экзистенция» Виктора Кривулина. Его стихотворение воспринимается как поэтическое переложение статьи представителя немецкой классической философии Шеллинга «Об отношении реального и идеального в природе». Это уже качественно иной этап бытования экзистенции, когда страх перед неизбежностью преодолён и сознанию открывается высшая истина, существующая вне пространства и времени:

 

Но встретится лицо – не то, что лица.
Придвинется Лицо – что в озере утра
всех серебристых рыб влюблённая игра,
всех солнечных колёс сверкающие спицы.
 
Тогда-то и себя увидишь, но вдвоём:
над озером струится светлый дом,
его зеркальный брат на круге зыбком замер...
 
Один во множестве и множество в одном –
два одиночества, две силы движут нами.
Меж небом в озере и в небе небесами
есть как бы человеческий проём.

 

Постижение себя и мира как единого во многом и множественного в одном, открытие вечности и бессмертия внутри собственной души – вот путь подлинного прозрения, лекарство от страха смерти. Это уже не экзистенция, а полученный ею результат как следствие напряжённой работы духа и ума.

И этот опыт, не имеющий себе равных, читатель проживает вместе с автором книги «Диалоги о…», достигая высшей точки блаженства в стихах двух авторов, завершающих цикл «экзистенций». Речь идёт об Олеге Чухонцеве и Элине Леоновой.

Стихотворение Олега Чухонцева – это гармоничное слияние экзистенции и трансценденции, когда человеческое сознание, отрешившись от всего временного, наносного, стало частью окружающего мира, его естественным продолжением. Эта идея гениально воплощается и в непередаваемой пластике художественных образов, яркости метафор:

 

Заплачет иволга, и зацветёт жасмин.
И догадаешься: ты в мире не один. 
 
Так тишь колодезна. Так вёдро глубоко. 
Гроза промчалась – и прокисло молоко. 
 
И дуб струящийся, вобравший небосвод, 
как конь от мух, листвою нижнею прядёт. 
 
Живи как можется, вдыхай до ломоты 
озон жасминовый и банный дух тщеты! 
 
Тебе ли не было отпущено с лихвой? 
Так слушай: иволга кричит над головой...

 

Творчество молодой поэтессы Элины Леоновой сам автор не без основания относит уж к пост-постмодерну – направлению возрожденческому, стремящемуся из хаоса и беспорядочности видимых форм воссоздать мир в его целостности и сакральности, в его дихотомичности ангельского/человеческого, бытового/запредельного, реального/призрачного:

 

Ты не был поэтом, и я не была поэтом.
Мы были фантомами, пылью, фонарным светом
в квартире художницы на этаже высоком,
где пахло бумагой, маслом, лимонным соком.
 
Покуда мы спали, и после, когда проснулись,
хозяйка квартиры сидела на жёстком стуле
в тельняшке на вырост и тёплых носочках алых.
И бог её знает, что она рисовала.
В рассвете, неповторимом по-петроградски,
испачкав скулу случайно лазурной краской –
бессчётные мысли чужие, узор обоев,
пустынную площадь,
но точно не нас с тобою.

 

Итак, если смотреть на «Диалоги о…» Алёны Овсянниковой взглядом искушённого, элитарного читателя, то можно увидеть, как в них «открываются» не только лики экзистенций, но и сам путь поэтапного познания мира, поиска смысла бытия: от пограничной ситуации, мучительного переживания страха до открытия подлинного смысла существования через ощущение своей сопричастности всему мирозданию.

Добавим ещё, что особая композиция книги, использованный автором принцип закольцованности повествования на уровне внешнего и внутреннего сюжета рождает ощущение непрерывности и повторяемости самого процесса познания, который становится конституирующим признаком не только творческого бытования поэта, но и человеческой жизни в целом.