Галина Польски

Галина Польски

Четвёртое измерение № 25 (50) от 11 сентября 2007 г.

Подборка: Дайте мне точку отсчёта

* * *


Медлит время у рассвета,
растворяется в эспрессо,
догорает сигарета
возле стопки свежей прессы,
где вчерашнее – построчно,
суррогат привычной жизни,
гороскоп опять пророчит
свет любви, удачный бизнес,
воду льют передовицы,
и на мир глядят герои –
ретушированы лица,
престарелые ковбои –
каждый взгляд – молодцеватый,
вот чуть-чуть, и – явит чудо
в пиджаке, подбитом ватой,
и с улыбкой Голливуда.
Не потонет наше судно,
пусть кругом грохочут громы,
пусть бывает нынче трудно,
но мы помним, где мы, кто мы...
И – уверенно. И – разом.
И всё те же – штампы, штампы...
Выпит кофе. Блёкнут фразы.
И тускнеют в люстре лампы –
и ползёт по небосводу
диск из солнечной латуни.

Новый день пришёл. С восходом.
Тот, что прожит накануне.

 

Абсент

 

Холодно. Сыро от ветра,
с крыши срываются капли.
Полуразорванный аплинк –
это,
длиной в километры,
связь от вчера и до завтра...
А настоящее – бездна,
что тут искать?
Бесполезно.
Марионеткой стал автор
странной сумбурной поэмы,
где перепутаны главы,
где виноватые –
правы,
красноречивые – немы.
Где за стеклянной стеною
кажется мир
не пропащим...
Смотришь в мерцающий ящик –
ночи идут стороною.
Автор ли? Кукла?
Ты – между.
Ты на сверкающей грани,
видишь себя на экране –
крепко вцепившись в надежду,
тянешь дорогу до завтра,
станешь для Мары обедом –
так говорил
Кастанеда,
перечитав Жан-Поля Сартра.

Холодно. Ветрено. Сыро.
Тонет в бокале абсента
время –
законная рента
за ограниченность мира.

 

Северный ветер


Желтобокий шар луны
леденеет над домами,
кое-где едва видны
окна сонные – как пламя
угасающих свечей
в храме полночи осенней.
Город замер. Он ничей.
И ничьи крадутся тени
по пологим скатам крыш,
по асфальту и бетону,
ты открой балкон, услышь,
как бормочут обречённо –
то ли звёзды в небесах,
что в ночной туман одеты,
то ли стрелки на часах –
что отсчитывали лето.
Просчитались. И теперь
время тонет в чёрных лужах.
Бродит осень – рыжий зверь –
и приманивает стужу,
и приманивает снег,
и дорожные заторы.
И метель. И зимних рек
неподвижность. Очень скоро
мир скукожится. Войдёт
в сводку метеопрогноза:

– Завтра будет гололёд.
Ветер северный. Морозы.

 

Театр


Кисейных берегов ажурные полоски
и бархатного леса живые лоскутки,
поплиновые маки, велюровые осы
и две смешных фигурки у шёлковой реки.

У Бога на коленях – раскроенное лето,
лекалами и мелом он сделал всё, что смог –
с любовью и терпеньем он сшил марионеток,
ну а с людей, скажите, какой в хозяйстве прок?

В придуманном театре одни остались куклы,
играющие роли, поющие на «бис».
А в них бросают розы, протухшие продукты,
их не волнует «браво!» или позорный свист.

Мы – две марионетки в разрушенном театре,
среди цветов лоскутных у потускневших вод,
цитируем Шекспира, участвуем в поп-арте,
нас дергает за нитки уставший кукловод.

 

* * *

 

Мысли сгущаются ближе к полпервого ночи,
звёзды выводят луну на променад.
Жизнь – это множество верно расставленных точек
или окружность в системе координат.

Дайте мне точку отсчёта и верные оси –
я нарисую окружность, в ней – белый квадрат,
пусть этот день у весны разноцветного просит,
но и «не чёрному» будет по-зимнему рад.

Верные оси, как ручки с эмблемою Parker
не подведут, не оставят на жизни пятно,
выведут к свету тропинкой в заснеженном парке,
дальняя точка пусть будет – родное окно.

Жизнь и проходит отрезками меж многоточий.
Циркуль, линейка и россыпь фигурных лекал...
Мысли такие являются к полночи. Впрочем,
спать! Над системой пусть думает этот... Декарт. 

 

Уходя – уходи


Уходя – уходи, назад не смотри на город,
то не бабье дело – спасать от огня и злобы,
на дома седые упал челобитной – морок,
чтоб пропало зло и стёрлось из памяти чтобы.

Жизнь не стоит и половинчатой лиры звонкой,
что тебе до весны и до суженых глаз в окне.
Уходи босой, прижимая к груди ребёнка
и молись, чтобы он никогда не искал корней...

Уходя – уходи, твой город больной и бренный,
мчится к солнцу в объятия, выпив дурман вражды,
пусть от млечного страха твои холодеют вены,
не проси напоследок ни хлеба кусок, ни воды.

И пусть пеплом сыта и дымом полна Гоморра,
и пусть тонет в чернушной крови и во лжи Содом,
пусть огнём полыхает дом – колыбель и опора,
уходя – уходи, не жалей ни о чём, ни о ком.

 

Знаю


Знаю каждую морщинку на лбу,
не сжимаюсь от «ёрш твою медь»,
жизнь бурлит котельной в аду,
а идти куда? «Звідси» да «геть».

Знаю наперёд и каждую ложь,
ложка дёгтя не портит медок.
Верить просто, когда любишь и ждёшь.
Согревает пуховый платок.

А к чему такую песню веду –
боль сердечную вряд ли поймёшь.
Гляну в небо – вижу близко беду,
перешла мне путь чёрная кош...

 

Белое солнце


Белое солнце включает небесный табун,
жарится мозг, как пекан, на большой сковородке,
ливня не будет, на ливни – бойкот и табу,
даже на дождик, который слепой и короткий.

Ветер-прислужник готовит замес из словес,
всё перемелется – будет мука то что надо,
сменится норд на умеренный ост или вест,
для сладкоежек добавив орех с шоколадом.

Тесто растёт, набирая объём и слова,
выйдет судьба караваем высоким и сдобным,
скатертью лягут ромашки, ковыль, трын-трава,
путник уснёт, не отведав ни крошки свободы...

Белое солнце печёт и лепёшки, и хлеб,
видно, не боги горшки и судьбу обжигают,
не эксклюзив выдаёт, а, увы, ширпотреб,
сладкий, как песни кукушки, в преддверии рая.

 

По лабиринтам улиц сонных


Ты находишься там, где твои мысли.
Убедись, что твои мысли находятся там,

где ты хочешь быть...

Рабби Нахман, из Брацлава

 

По лабиринтам улиц сонных,
по кругу вечных кольцевых
идут мечты, по два, в колонну.
И начинает сердце выть...
О том, что с нами не случится,
стучит-бренчит веретено,
и вяжут сами сказку спицы,
а нить с иголкой шьёт панно
удачной жизни, где на славу
сплелись реальность и мечты,
но каждый день девятый, ава...
и распадаются
на ты
и я
сто тысяч песен –
не спетых гимнов, серенад,
в них мало зим и много вёсен
в них близок рай, не виден ад...
Там ходят тени, наши тени
по тропам снов, по странам грёз,
там цвет вишнёвый у метели,
и ярко-синий у берёз...
А мы вдогонку нашим мыслям
стремимся быть в стране чудес,
где в турмалиновые выси,
врастает серебристый лес...

Не добежав, смежаем веки

под шорох книжных колесниц...
И снов стремительные реки
шлифуют кончики ресниц...

 

* * *

 

Ночь клонится к восходу,
то и дело вступают в хор разбуженные птицы,
тасует ветер листья.
Неумело. И тихо веет запахом корицы на дом,
уставший от забот и зноя,
на речку, на слова, чужие взгляды...

Уходишь. Остаёшься за стеною.
Так надо, – говорю я. Так и надо.

Останутся мгновения покоя и ожиданий –
сумрачных и зябких. В халате сексапильного покроя,
в малиновых с помпончиками тапках...
И, раскусив таблетку валидола,
уткнусь в сырой туман твоей подушки.
Соседи запустили радиолу.
А за окном – кричит себе кукушка...

Слезами ничего здесь не изменишь.
Прислушаюсь к отмеренным минутам.
Серебряный пригрезится ли Феникс,
иль, крылья распустившая, Гаруда...
Жизнь клонится к закату,
то и дело друзья уходят в росы и туманы...

А я надену белый, вечно-белый.
У грусти, знаешь, тоже цвет обманный.