Геннадий Кацов

Геннадий Кацов

Четвёртое измерение № 5 (533) от 11 февраля 2021 г.

Подборка: Я цвёл сиренью как-то в мае

* * *

 

на гладь нью-йоркского залива

прощальным взглядом насмотреться:

опять сентябрь; не персик – слива

сезонно завоюет сердце

 

слова, свидетели молчаний,

уже медлительны в гортани, –

как громко ни звени ключами,

ты тишиной здесь также станешь

 

поймав ладонью луч бездомный,

его накроешь позже пледом –

прощаясь с летнею истомой

потусторонним бабьим летом

 

и словно чайка, в белом флаге

запутавшись, к волне несётся,

стремится слово вниз к бумаге,

устав от скорости, и солнца

 

* * *

 

прошедшее время – в нём всё, что могло

осталось, в нём запах забытый жилья,

за окнами век расцветает магно-

лия, за столом не стареет семья

 

не слышен ни голос, ни скрип половиц,

из крана годами вода не течёт,

и тот, кто капустниц идёт половить,

всегда не находит в чулане сачок

 

здесь нужен какой-нибудь сыщик мегрэ,

чтоб всё отыскать и вернуть день за днём,

и даже – пусть мама привычно: «мигрень

опять, – говорит  – это перед дождём»

 

нефть

 

сверху взгляд на дневное шоссе наблюдает движение тел,

уходящее вдаль в обе стороны множество маленьких точек,

словно из муравьёв, у которых по горло задуманных дел,

к муравейнику и от него пролегает с десяток цепочек

 

как из скважины рвётся наружу чудовищной силы поток –

в чёрном, масляном виде реликтовых фауны с флорой останков,

так же и муравейник по плану вершит ежедневный потоп,

в чём ему подражает в порту до отказа заправленный танкер

 

и, ударившись оземь, густая энергия тёмной волны

распадётся на чёрные сгустки, что сразу же по автострадам,

отвердев, муравьями помчатся. Лишь сверху и со стороны

это птичьим увидеть, и тем, что над ней открывается, взглядом

 

* * *

 

жизнь, как дар, нечастый случай,

пробивающийся лучик

(на конце его – душа),

невообразимый шанс:

из бессмертья сделать шаг

 

быть зародышем и, старясь,

выйти к свету, в люди, в танец

с каждым прожитым дыханьем,

с вещим ёжиком в тумане –

прежде, чем в туман он канет

 

быть под вечным звездопадом,

рай, как продолженье ада

еженощно посещая;

по утрам, за чашкой чая,

возрождать себя с вещами

 

быть, угадывая местность,

отстрадав свою телесность,

и, как жертва карнавала,

на который, длясь, попала,

знать, что дней осталось мало

 

а потом, прощаясь с даром,

наблюдать, как сводит далью

всё – бесследно, постепенно,

уносимо летой пенной

под куранты с песнопеньем

 

и из дали, не моргая,

наблюдать, как жизнь другая

появляется и дышит:

я зову её – не слышит...

пусть прочтёт, что луч мой пишет

 

* * *

 

я съеден, мне снится, закончен десерт,

и некто корявою вилкой

ещё ковыряет открытое серд-

це, –

чтоб он в этот миг подавился

 

неспешна беседа наевшихся всласть –

под джазовый ритм зубочисток,

их лица пусты, словно тщательно ласт-

ик

черты и приметы зачистил

 

на скатерти крошки, в салфетке, измят,

блед хрящик средь прочих объедков:

друг другу в застолье здесь каждый прият-

ен,

и льнёт людоед к людоедке

 

пред ними – под трапезу собранный мир,

и, в роли привычной хозяев,

пространство для них – стол, накрытый для пир-

а,

и время – не слопать нельзя им 

 

уже закурили сигары, в саду

чирикают птички о счастье…

и только моя, воспарив, плачет ду-

ша,

к земному теперь непричастна

 

27 января

 

время было такое когда оплывало сейчас

словно тени стекали со стен при притухших свечах

при живых за холодным столом и в присутствии мёртвых

где разлит по тарелкам морфий

 

те же ржавые рельсы с тех дней о колёса стучат

запах пролежней прелый отрепьем наполненный чан

словно пробку незрячий зрачок выбивает из глаза

дыркой дула с шипящим газом

 

было время такое когда не случилось потом

коль уж ты не включён в этот час в неизбывный поток

и о стену царапают ногти нагих невключённых

свет сменяется белый чёрным

 

бальной паре о-два докружиться б под вагнера в рай

воздух города сделал свободным твой арбайт махт фрай

среди множества слов ученик не найдёт «крематорий»

в накопившей весь опыт торе

 

это время скаталось как катышки на рукаве

авва отче ты выдохнешь эхо уносит вовне

ибо кровь меж своими свернулась давно и чужими

и под пеплом безмолвно имя

 

вот и дальше идти всем умершим кто верят и ждут

кто не знает пути просветит их священный талмуд

хоть над общей могилой звучит для живых guten morgen

будто брошено будьте в морге

 

* * *

 

я встретил ангела – он был,

как и положено, хранитель:

не то, что он меня любил,

скорее, был меня любитель

 

– куда деваться?! – он сказал, –

теперь тобой я обнаружен,

теперь давай – базар-вокзал,

я для того тебе и нужен

 

вот, – говорит, – беда лиха

начало: «жил я по понятьям...»,

а если можешь, то в стихах

давай, чтоб слушать поприятней

 

мол, шёл по жизни не спеша

к киоску, вроде «соки-воды»,

хоть пива жаждала душа

и к виски звал инстинкт свободы

 

держал, бывало, долото

в одной руке, в другой – стамеску,

не представляя, что есть что,

ориентируясь по месту

 

да, жали джинсы, тёр сапог,

носил костюм не по сезону;

всегда стремился, видит бог,

но не пошёл в жидо-масоны

 

из пункта б до пункта а

вела судьба по скользким крышам –

открытым космос был всегда,

но так в него ты и не вышел

 

ну, и т.д., – он завершил,

мой ангел, спич, и вытер лоб свой,

весь, от затраченных им сил,

пунцовый, как варёный лобстер

 

– примерно, так, – он подтвердил,

что речь свою вполне закончил,

одернул ангельский мундир:

– теперь продолжи, если хочешь

 

– да всё, похоже, зашибись, –

талантлив, краток и рассеян

я был; затем мы разошлись

на все четыре... он – на север

 

хоть столько лет с тех пор прошло –

я снова повторю, и снова:

как, всё-таки, нам повезло,

что он не дал сказать мне слова

 

* * *

 

мир теорема ферма

правило правой руки

явь в коей сходят с ума

ложь о теченье реки

 

маленький кто-то в тебе

зная что вновь ты не с ним

сам посещает тибет

мекку иерусалим

 

глядя на свет изнутри

взгляд добавляет в ландшафт

натрия как бы нитрит

в тысяче ли первый шаг

 

дальше второй и пошёл

космос вдыхая рот в рот

ты в ком-то очень большом

фабрики больше «рот фронт»

 

в большем чем вписан в объём

шара мистический куб

праны что вместе с огнём

больше чем в целом ю туб

 

шире того что прошло

вечностней чем предстоит

смерти в которой тепло

жизни с которой знобит

 

знать бы какая в том цель

площадь её вдоль и вширь

может покуда он цел

встретился б малый с большим

 

может как ключик в замок

либо как стрелки в часах

местом для встречи б я мог

быть по велению сам

 

словно и создан затем

неоднократно влюблён

чтоб стать площадкой для тех

мною кто был разделён

 

сентиментальный как пруст

мыслящий словно тростник

я исчерпав свою грусть

жил бы заботясь о них

 

вспомнили б мы число пи

были б вселенной сыны

и как в электроцепи

ома закону верны

 

* * *

 

голоса задают свой вопрос, голоса

на него же, подчас, отвечают:

«как окрашена нынешняя полоса? –

так ведь сам догадайся, начальник»

 

«почему так сложилось всё в этом году? –

уж чего там:  как раз не сложилось! –

говорят голоса, – но те, время крадут

кто, по счастью, пока ещё живы»

 

«не спасёт, очевидно, уже и краса? –

исковеркав крылатую фразу,

вопрошают, хоть знают ответ, голоса

(«кто ж когда её видел, заразу!»)

 

«как-то всё это стерпится, или не так? –

голосам близок мем «дольче вита», –

– всё пройдёт, – сами вслух отвечают, – пятак

наша пробная жизнь в год ковида»

 

«сколько можно об этом и том горевать?» –

голоса больше, всё же, об этом...

сыровата вакцина, скрипуча кровать,

без вопросов всё чаще ответы

 

* * *

 

когда однажды, в долгом мире снов,

ты из себя выходишь произвольно

в реальность, то она сбивает с ног:

война и мир в ней, мир вокруг – и войны

 

идут годами ходики, дожди,

толпа – на удалёнке, на сближенье:

всё это возбуждается в 5G,

в 3D режиме бьёт на пораженье

 

и никуда не скроешься: ты цель

движений облаков и камнепадов,

в реальности – ты есть, покуда цел,

мишень, сиречь тебе туда не надо

 

действительность – витальность действий, в чём

завязки и сюжеты всех историй,

в неё река забвения течёт,

а это значит, плыть туда не стоит

 

трагедии там все себе верны,

и кто смеётся – вовсе не рехнулся:

он вечность ждал, когда вернётся в сны,

вдруг осознав, что только что проснулся

 

* * *

 

я пробудился рано утром

сидели чайки на карнизе

напротив здания

и диверсанты в джонке утлой

шли на задание

 

тянулось время не резиной

автобус двигателем внутренним

гудел сгорания

представить больно как бензина

пары сгорали в нём

 

вчерашний дождь разлит по лужам

похожи сверху пешеходы

на мелких нэцкэ

здесь мост прогнулся неуклюже

чай не венеция

 

на запах бруклинских молелен

на отражения в зеркальных

былых эпохах

шёл новый день и на колени

упал – ну, с богом

 

* * *

 

о, сколько мест посадочных пустуют

в партере под дождём – от кресел тени

лежат до рампы, приставные стулья

не менее заметно опустели

 

театр уж пуст, лежит осенней лужей

от чьей-то пьесы третий акт забытый:

трамвай желаний, проржавев, не нужен,

и окна в нём фанерою забиты

 

никто из труппы не желал остаться,

нет музыкантов в оркестровой яме –

теперь здесь можно жить: средь декораций,

оставив бутафорию на память

 

в суфлёрской будке, в коей мрак и плесень,

пока разыгрывать, возможно, в лицах –

еще не гамлета, но песню песней,

и в ожидании годо не бриться

 

* * *

 

я цвёл сиренью как-то в мае,

в далекой греции был воин,

учился вире, жил по майне,

был целеустремлён, как «боинг»

 

случалось, некошерных устриц

я поливал лимонным соком,

был взят за чтенье «заратустры»

на станции московской «сокол»

 

влюблялся, пил не понаслышке,

шёл на берлин, но брал манхэттен,

мне ни за что давали вышку

и миловали же за это

 

теперь я мудр в свои сто двадцать,

научен жизнью, бит немало,

хоть не умею целоваться

ни где-нибудь, ни с кем попало

 

меня воспитывала школа,

но воспитало производство:

я, помню, с первого укола

вмиг отлетел к петрозаводску

 

и, вышивая в небе гладью,

я слышал голос век от века:

другого нет пути, геннадий,

для тех, кто выбрал путь абрека

 

что мне сказать о жизни? тайну

её познав без тяги к водке,

признаюсь: так с тех пор летаю

над – как его? – петрозаводском