Георгий Садхин

Георгий Садхин

Четвёртое измерение № 5 (533) от 11 февраля 2021 г.

Подборка: В далёких дворах

Акцент-45. Давнему другу и автору альманаха Георгию Садхину 5 февраля исполнилось 70 лет.

Здоровья, любви и новых стихов, дорогой юбиляр!

* * *

 

Лёгкий столбик свирели из рук ускользнул

в бузину.

И когда рассвело,

вспомнил только как внук одуванчики дул,

как отец меня стриг наголо.

 

* * *

 

Игорю Спивакову

 

Высокие яблони густо цвели,

И юность пока отпускала бородку,

 

их ветви склонились до самой земли

и яблоки падали в лодку,

 

которую для властелина колец

древесной пружинистой стружки

 

в саду мастерил наш кумир – твой отец.

И лодки его, как игрушки,

 

резцами кроили заросшей реке

покров из стремительных линий.

 

И девочки прятались на островке

от нас под венками из лилий.

 

С откоса Чайковский Пётр Ильич

Махал:

– Не испортьте поклёвку!

 

И ты улыбался мне:

– Пальцем не тычь!

И гнал за Низы под Шпилёвку.

 

* * *

 

Я брожу в далёких дворах,

пустоту рукой охватив,

и пою стихи в соцсетях

и ещё забываю мотив,

 

когда слышу твоё «Лови!»,

Догоняю в пятнадцать лет,

тогда знали мы о любви:

до шестнадцати её нет.

 

Вовка Белый, на нос – картуз,

а в руках – семья голубей,

извещает Советский Союз:

Жорик женится на тебе!

 

Яркий свет проливает окно,

зонт раскроет сирени куст.

Перемешивай домино.

Пусто-пусто. За нас дуплюсь.

 

И в сирень тебя наряжать.

И сирень пышна, хороша.

И взрослеть, сиренью дыша.

И ещё сидеть, не дыша.

 

Я брожу в далёких дворах,

и повсюду цветёт сирень.

Ходят голуби в двух шагах

от скамейки, укрытой в тень.

 

* * *

 

Клёво кружок фуражки

метить пером ножа –

с нашей пятиэтажки

верхнего этажа.

 

Ветхий фронтон собора

щурься на пыльный миг!

Не ощутить укора

камню за птичий крик.

 

В луже, недосягаем,

крестит Седой котов.

В «жёсточку» обыграем,

в «стеночку» и  в «котёл».

 

Поторопись, эпоха,

в летний кинотеатр!

Чтоб  избежать подвоха

мятой колоды карт,

 

смойся в кинокартину,

и освещай лицом

зала середину,

если пришёл с отцом,

 

а если – нет, герою –

с дерева фильм смотреть,

ветви его укроют,

стырят экрана треть.

 

А отряхнёт от пыли

и заморозит взгляд

девочка из квартиры

с номером шестьдесят.

 

* * *

 

Мише Ведмедере

 

Фитиль керосиновой лампы потух.

В сарайчике сжалось начало,

когда ураган, как соседский петух,

влетел и сорвал одеяло.

И тень отступила. И стало светло.

Огромный испуганный фикус

ладонями листьев упёрся в стекло,

стараясь из рамы не выпасть.

Вихрь ворохом склянок оклеил юлу.

И нас у соседей искали.

Тогда сорванцы на Казацком валу

кривой самолёт запускали.

Кружа кукурузника рваную тень,

разбрасывая листовки,

держись, ураганом отмеченный день,

за памятные зарисовки!

Расхристанный ветер, давай, отрывай

лаптопа заветную дверцу.

И падает в речку сарайчик со свай

в кувшинки к зелёному сердцу.

 

* * *

 

 – Испанцы! – кричал ассистент режиссёра. –

Испанцы! – Испанцы. Вот это умора!

Двух братьев еврейских и смуглого Вовку.

С порога Ленфильма зазвали в массовку.

 

Ах, Вовка! Наколка господней шпаргалки

сотрётся быстрей, чем со стен коммуналки

сосед-выпивоха; там дверь на крючке,

где водка лежит в туалетном бачке.

 

Шуршали одеждами белые ночи.

Сметая под стол хлебных крох многоточья,

садилась на угол тетрадки панама.

Какое влеченье к стихам Мандельштама!

Каким увлеченьям отдать предпочтенье

подскажет ли девичье головокруженье

от Века Серебряного, однолюб,

иль Гена-картёжник по прозвищу «Рубль»?

 

Мы сами с усами. Их мода – каприз.

Ты – под «Песняров». Я растил их под «Битлз».

По пятницам – клуб, где всегда горячо.

Там Слава Полунин – до славы ещё…

 

Твоих коммуналок забыл адреса.

Lost ticket to ride back in USSR.

 

Ах, Вовка! И вот уже песня пропета.

И можно закутаться в плед интернета,

когда обнимаясь поём в караоке,

хоть ты далеко-далеко на востоке.

И можно на друга попялиться

под пиво и водку по пятницам.

 

* * *

 

Саше

 

Я бы троицкий снег

закатал в белый ком.

И унёс для потех,

подхватив рюкзаком.

 

Пенсильванские ветры

ему не страшны.

Он, не ведая смерти,

лежит до весны.

 

От Пучкова по полю

и укрытой Десне

поспешу за тобою

опять по лыжне.

 

Поскользнусь. Упаду

на распаренный бок...

Там, где ивы во льду,

пусть хранит тебя Бог!

 

* * *

 

Снежное утро. На горке детишки.

Женщина в чёрном, как будто из книжки,

с зонтиком чёрным и таксою чёрной,

с американской улыбкой притворной.

Такса, как вакса, как гуталин.

Снег белый-белый и пудель один

белый соседский, из штата Айдахо,

вид – молодецкий с упрёком без страха.

Шахматы. Белым предсказан успех

и трехходовый одержанный верх.

 

* * *

 

Проснусь от зажжённого света.

Балконной двери белизна

качнётся от сильного ветра.

На скользкой верёвке из льна

заплещет простая рубаха.

И, крылья в испуге поджав,

прищепки забьются от страха

за детский короткий рукав.

 

* * *

 

Схоронишься во мне,

завязав глаза льном,

укрывая счастья вину.

Мы сердец глубину

промеряли ножом

и, как дети, играли в войну…

 

* * *

 

Гори, гори, моя звезда,

звезда царя Давида.

Течёт холодная слеза,

бессонная обида.

А в ней цветные рыбки,

наивные и храбрые.

Все делают ошибки,

а погибают слабые.