Георгий Яропольский

Георгий Яропольский

Четвёртое измерение № 33 (561) от 21 ноября 2021 г.

Подборка: Дурная привычка

Соврамши

 

Нет, никогда, ничей я не был…

О. Мандельштам

 

Есть слова, от которых тошнит.

Например, «современность». «Соври мне!» –

различит в нём лингвист-эрудит,

что «гимен» раскумекает в «гимне».

 

«Ну а сов? – кое-кто возразит. –

С их ременчатой мудростью вещей?»

Современчатость? О паразит!

О ремень, обернувшийся – сечей!

 

Возопят: «Слово-куб! Совокуп-

ность прозренья, добра и картечи!»

«Совращенье!» – движением губ

оборву недостойные речи.

 

Скука мира

 

Не облечённая в слова,

но ведающая о сроке,

прёт-продирается трава,

ещё не слышавшая строки:

 

«Что восхитительней, живей

войны, сражений и пожаров?»

Легко разгонит суховей

беду на тысячи гектаров.

 

Огня известен аппетит –

на всё накладывает руку!

Но живость бойни мне претит –

не предпочесть ли мира скуку?

 

Не сделать ли её полней,

отгородившись от кошмаров

«кровавых и пустых полей,

бивака, рыцарских ударов»?

 

Всё длится, длится бранный пир,

гремят глумливые копыта!

…Но что такое скучный мир

в том мире, где война забыта?

 

Трюизм

 

Солнце сіяетъ на злыя и благія,

и дождитъ на праведныя и неправедныя.

(Мат., 5: 45)

 

Не чтобы враз прихлопнуть опыт,

с горы спускается скрижаль.

Свет проникает и сквозь копоть,

и видишь – ласточку, стрижа ль.

 

Сиять «на злыя и благія»

привыкло солнце с давних пор,

а стало быть, и невралгия –

лишь пытка, но не приговор.

 

Не обойдёшься без трюизма

и без высокопарных фраз:

пускай неярок, свет струится,

как в самый давний, дивный раз.

 

Склоняясь к Авраама лону

(о, бедный старый Авраам!),

на склоне лет взбеги по склону

на зов прекраснейших из дам.

 

Обзаведись мечтой на вырост,

не ребусом в один присест, –

тогда свинья тебя не выдаст,

а Бог, естественно, не съест.

 

Памятник

 

В чём основа и суть ваянья?

Если поезд возьмёт разбег,

не успеешь прочесть названья

безоглядно мелькнувших рек.

 

В торопливом окне топорщась,

режут глаз, невпопад белы,

средь набухших болотных рощиц

омертвелых берёз стволы.

 

Словно кто-то дефолиантом

их облить получил приказ;

в этом выверте вороватом –

поступь времени без прикрас.

 

То, что призвано жизнь тиранить,

ничего само не хранит;

против времени – только память,

воплощаемая в гранит.

 

Так, являясь из дальней дали,

застывает мужик в пальто:

«Это ж памятник! – чтоб сказали. –

Не посадит его никто».

 

Морлок

 

В будущем – свет или муть?

Страх или совесть?

Вздумалось мне заглянуть

в старую повесть.

 

Нет бы улечься в кровать –

в кресле угрелся…

Ох, не к добру задремать

в дебрях от Уэллса!

 

Остерегаясь берлог,

злоблюсь в ознобе…

Лезет из шахты морлок –

засланный зомби!

 

Невмоготу требуху

жрать и помои?

Лезь, только знай: наверху

ждут не элои.

 

Нет здесь пушистых котят

под опахалом.

Лезь, и тебя угостят

свежим напалмом.

 

Ша, работяга тупой!

Под караоке

песенку, что ли, напой

нам о морлоке.

 

В зеркало прямо взгляни –

что, упоролся?

Ни просветлённости, ни

трохи прононса.

 

Стоит ли вякать, морлок,

без аусвайса?

Есть у тебя уголок –

в нём и сховайся!

 

Воля, она не для всех,

holiness in it!

…Что, коль морлок, как на грех,

в штольне не сгинет?

 

Что, коль за козни воздаст,

терний не стерпит?

Сдуйся, британский фантаст,

гибельный Герберт!

 

Я пробуждаюсь в поту,

но поволока

тянет меня в темноту

взглядом морлока.

 

Дым

 

Мы заплутали: нет ни оград, ни вех.

Бах ли поможет или подскажет Блок?

Сизые нити дыма струятся вверх,

сизые нити дыма вдыхает Бог.

 

Впрочем, навряд ли: всё поросло быльём.

Нет нам ответа, смутен нам Божий лик.

Блёклое небо пялится вниз бельмом,

ангелы скрылись, всяк прикусил язык.

 

Бог позабыл ли с нами Своё родство?

Равен эпохе каждый протяжный вздох.

Можно ли рушить зыбкое статус-кво,

если застряли мы посреди эпох?

 

«Явственно только чувство – не здесь, не так», –

строчка сложилась – в прошлом, с чего невесть.

Зло прорастает, ровно какой сорняк,

и не изводит – множит мерзавцев месть.

 

Как раскурочить цепь, что сковали нам?

Станет ли время – без дураков – иным?

Верится, что охранит нас заветный храм,

зренье вот только застит прогорклый дым.

 

Смешенье жанров

 

Что за напасть? В который раз хочу

звучать печально и проникновенно,

но это словно мне не по плечу –

в мой слог насмешки шмыгают мгновенно.

 

Раёшник – это тот ещё сорняк,

ни мора не страшится, ни пожаров…

Опять не совладать мне с ним никак,

опять меня гнетёт смешенье жанров!

 

А между тем, с небес посыпал снег –

искрящийся, трепещущий и нежный.

Как чужд безмозглый ёрнический смех

мне в этот миг, священный и безбрежный!

 

Снег вновь напоминает мне тебя,

сошедшую с пленительных полотен.

Стою под ним, любуясь и скорбя, –

как ты, он чист. И столь же мимолётен…

 

Ну вот! Кренюсь, как видно, в мадригал.

Гормоны ли причиной служат крена?

Меня почти никто не подвигал

на это дело, ты же – неизменно.

 

Но в мадригал проникнуть норовит

какой-нибудь разнузданный куплетик…

Я головой качаю: вот так вид!

Ужели Цветик шлёт мне свой приветик?

 

Все жанры в жизни смешаны, увы,

и оттого мой стиль какой-то пегий.

Смятенье чувств – в сумбуре головы,

где прибаутки пляшут средь элегий.

 

Апофеоз нуля

 

Не хочу быть добычей

и останусь ничьим;

отрекусь от обличий,

увернусь от причин.

 

Слишком просто – туманом,

грязью под колесом.

В этом мире гуманном

только ноль и спасён.

 

Живо слёзы утрите –

то не Божья роса.

Ноль – он круглый! Смотрите

сквозь меня в небеса.

 

Попытка отречения

 

Ахи, вздохи, чернильная сырость, –

ты избыт, сочинительский вирус!

       Не потянешь меня за язык.

Хоть я с прежним собою и вижусь,

но из собственных чаяний вырос,

       а живу – потому что привык.

 

Полно пялиться в небо пустое:

не отыщется в этом отстое

       человеческих искренних чувств;

остаётся глумленье простое –

что ни яблочко, то налитое,

       яду надо дорваться до уст.

 

Эй, гибискус, фиалка и кактус,

приобщаю вас к этому факту-с,

       дым пуская в вас ночь напролёт:

божеством остаётся лишь Бахус,

осознание этого – лакмус

       (посинеет любой, кто поймёт).

 

Жизнь сгорает быстрее, чем клубы.

Кто трубит в проржавевшие трубы?

       Не берусь описать этот звук.

Я бы мог заговаривать зубы,

да к чему? Эти фокусы грубы,

       кто бахвалится ловкостью рук?

 

До свиданья, счастливые дети,

тёти, дяди, – тепло вам на свете:

       вы и в shit различаете sheet,

ну а я разорвал ваши сети…

Но откуда же строки вот эти?!

       Да и в горле немного першит.

 

Раненый лось

 

На башке нет волос,

а во рту нет зубов,

но, как раненый лось,

я бросаюсь в ljubov.

 

Мой последний рывок,

напряжение жил, –

чтобы знал Господь Бог,

для чего я здесь жил.

 

Чтобы даже скелет

помнил весь этот зной –

через полчища лет,

во Вселенной иной.

 

Дурная привычка

 

Дурная привычка: при свете

над ворохом книг засыпать.

Пусть яркие полости эти

заполнятся дёгтем опять.

 

Коль примесью мёда (you promise!)

пахнёт из клубящихся лет –

смолчу, с головою укроюсь:

всё сходит – и с рук, и на нет.

 

Что будет – прибавка ли, вычет, –

когда перережется нить?

Дурнее всех прочих привычек –

привычка настырная жить.

 

Звездочёт

 

Непостижимое пространство

разверзлось, грезя и грозя,

и смотрит пристально и страстно

в расширившиеся глаза.

 

В молитве преклонить колени?

Но кто-то тянется опять –

в земном изгнанье, в прахе, тлене –

миры небесные считать.

 

Категорический императив

 

Я пьяного довёл до дома.

Он был, как говорится, в дым.

Мне удалось расслышать «Дима»,

но он запамятовал дом.

...............................

 

«Спасибо, – с жестом, и виконта

достойным, Дима молвил, – кент!»

А что? Я действовал по Канту.

Хороший был философ – Кант.

 

Политанатомический анализ

Элегия

 

В дождь (после десяти) ворчливый частник

меня за рупь подбросил до «Шанхая»*.

Он крыл ГАИ, честил нальчан несчастных

и чуть не выл, погоды наши хая.

 

Твердил он: – Голова у нас одна лишь –

Москва, а Питер – сердце, как известно... –

политанатомический анализ

заканчивая Нальчиком нелестно.

 

Приехали, я вымолвил: – Спасибо, –

и так и не узнал, чего он злится.

Стоял сентябрь. Сияла грязь красиво,

а дождь, казалось, вечно будет литься.

 

Он затекал за ворот, бил наотмашь.

В нём влажным блеском исходили рельсы...

Что есть «Шанхай»? Не скорая, но помощь,

дабы могли согреться погорельцы.

 

...Когда ж я возвращался в дом без друга,

в автобусе народу было мало,

и лишь в дымину пьяная старуха:

– Зачем я так красива? – повторяла.

___________________________

* «Шанхаями» в разных городах

назывались районы трущоб и самостроя,

жители которых промышляли

круглосуточной торговлей спиртным.

 

Russian Malaise

 

В чём-то подобном стыдно признаться…

            Если подробно,

то у сердчишки прыть, что у зайца, –

            бьётся о рёбра.

 

Вот бы свернуться, словно в утробе!

            Страхи б не лезли…

Что получило статус в Европе

            русской болезни?

 

Сон равен смерти… Мыслям проворным

            время приспело.

Здесь не поможешь даже снотворным,

            в том-то и дело.

 

Спать неспособность – скверная штука,

            склонная к мести.

Нет, не укрыться от перестука

            капель по жести!

 

К спящим питая чёрную зависть,

            разумом сбитым

русской болезнью снова терзаюсь

            вместе с Бахытом.

 

Воздержанность

 

Ах, как светит яблоко в её

нежной, но решительной ладони –

золотого воздуха литьё,

сплав побега – вызова – погони!

 

Матово-прозрачна кожура,

на просвет – видать, как зреют зёрна...

О грядущем грезивший вчера,

что ты ждёшь? Сомнение – позорно!

 

Рыская в потёмках городов,

небрезглив, в застольях – до отрыжки,

что ты понадкусывал плодов,

в ночь швыряя ржавые огрызки!

 

Но плода во всей судьбе твоей

не было запретнее и ближе.

Будет всё. Не медли у дверей,

пропуск в завтра – яблоко. Бери же!

 

Нет... Уже не в силах и солгать,

ты лишь повернёшься с боку на бок –

поздно, слишком поздно предлагать.

У тебя оскомина от яблок.