Илья Сельвинский

Илья Сельвинский

Вольтеровское кресло № 3 (315) от 21 января 2015 г.

Подборка: Новаторство всегда безвкусно

 

Молитва

 

Народ!

Возьми хоть строчку на память,

Ни к чему мне тосты да спичи,

Не прошу я меня обрамить:

Я хочу быть всегда при тебе.

Как спички.

 

1962

 

Кредо

 

Я хочу быть самим собой.

Если нос у меня – картофель,

С какой же стати гнусить, как гобой,

И корчить римский профиль?

Я молод. Так. Ну и что ж?

К философии я не падок.

Зачем же мне делать вид, что нож

Торчит у меня меж лопаток?

Говорят, что это придёт,

А не придёт – не надо.

Не глупо ли, правда, принимать йод,

Если хочется шоколада?

Я молод и жаден, как волк,

В моем теле ни грамма жиру.

В женских ласках, как в водах Волг,

Я всего себя растранжирю.

Мне себя не стыдно ничуть,

Я хочу быть самим собою:

Звонами детскости бьёт моя грудь,

И я дам ему ширь – бою.

Нет, не Байрон я, не иной,

Никакой и никак не избранник;

Никогда ничему я не был виной,

Ни в каких не изранен бранях;

Не сосет меня ни змея,

Ни тоска, ни другая живность

И пускай говорят: «Наивность».

Хоть наивность – зато моя.

 

1918

 

Осень

 

Битые яблоки пахнут вином,

И облака точно снятся.

Сивая галка, готовая сняться,

Вдруг призадумалась. Что ты? О чём?

Кружатся листья звено за звеном,

Черные листья с бронзою в теле.

Осень. Жаворонки улетели.

Битые яблоки пахнут вином.

 

1919

Дер. Ханышкой на Альме

 

Юность

(Венок сонетов)

 

1

 

Мне двадцать лет. Вся жизнь моя – начало.

Как странно! Прочитал я сотни книг,

Где мудрость все законы начертала,

Где гений все премудрости постиг.

А всё ж вперёд продвинулся так мало:

Столкнись хотя бы на единый миг

С житейскою задачей лик о лик

И книжной мудрости как не бывало!

Да, где-то глубина и широта,

А юность – это высь и пустота,

Тут шум земли всего лишь дальний ропот,

И несмотря на философский пыл,

На фронтовой и на тюремный опыт,

Я только буду, но ещё не был.

 

2

 

Я только буду, но ещё не был.

Быть – это значит стать необходимым.

Идёт Тамара за кавказским дымом:

Ей нужен подпоручик Михаил;

Татьяна по мосточкам еле зримым

Проходит, чуть касаяся перил.

Прекрасная тоскует о любимом,

Ей Александр кровь заговорил;

А я ничей. Мне все чужое снится.

Звенят, звенят чудесные страницы,

За томом возникает новый том.

А в жизни бродишь в воздухе пустом:

От Подмосковья до камней Дарьяла

Души заветной сердце не встречало.

 

3

 

Души заветной сердце не встречало…

А как, друзья, оно тянулось к ней,

Как билось то слабее, то сильней,

То бешено, то вовсе обмирало,

Особенно когда среди огней

На хорах гимназического зала

Гремели духовые вальсы бала,

Мучители всей юности моей.

Вот опахнет кружащееся платье,

Вокруг витают лёгкие объятья,

Я их глазами жадными ловил.

Но даже это чудится и снится.

Как томы, как звенящие страницы:

Бывал влюблённым я, но не любил.

 

4

 

Бывал влюблённым я, но не любил.

Любовь? Не знаю имени такого.

Я мог бы описать ее толково,

Как это мне Тургенев объяснил,

Или блеснуть цитатой из Толстого,

Или занять у Пушкина чернил…

Но отчего – шепну лишь это слово,

И за плечами очертанья крыл?

Но крылья веяли, как опахала.

Душа моя томилась и вздыхала,

Но паруса не мчали сквозь туман.

Ничто, ничто меня не чаровало.

И хоть любовь – безбрежный океан,

Еще мой бриг не трогался с причала.

 

5

 

Ещё мой бриг не трогался с причала.

Его еще волнами не качало,

Как затянулась молодость моя!

Не ощутив дыханья идеала,

Не повидаешь райские края.

Все в двадцать лет любимы. Но не я.

И вот качаюсь на скрипучем стуле…

Одну, вторую кляксу посадил,

Сзываю рифмы: гули-гули-гули!

Слетают: «был», «быль», «билль», «Билл», «бил».

Но мой Пегас, увы, не воспарил.

Как хороши все девушки в июле!

А я один. Один! Не потому ли

Ещё я ничего не совершил?

 

6

 

Еще я ничего не совершил,

Проходит мир сквозь невод моих жил,

А вытащу – в его ячеях пусто:

Одна трава да мутноватый ил.

Мне говорит обычно старожил,

Что в молодости ловится негусто,

Но возраст мой, что всем ужасно мил,

Ведь этот возраст самого Сен-Жюста!

Ах, боже мой… Как страшен бег минут…

Клянусь, меня прельщает не карьера,

Но двадцать лет ведь сами не сверкнут!

Сен-Жюст… Но что Сен-Жюст без Робеспьера?

Меня никто в орлы не возносил,

Но чувствую томленье гордых сил.

 

7

 

Но чувствую: томленье гордых сил

Само собою – что б ни говорили

Не выльется в величественный Нил.

Я не поклонник сказочных идиллий.

Да и к тому ж не все величье в силе.

Ах, если бы какой-нибудь зоил

Меня кругами жизни поводил,

Как Данта, по преданию, Вергилий!

Подруги нет. Но где хотя бы друг?

Я так ищу его. Гляжу вокруг.

Любви не так душа моя искала,

Как дружбы. В жизни я ищу накала,

Я не хочу рифмованных потуг

Во мне уже поэзия звучала!

 

8

 

Во мне уже поэзия звучала…

Не оттого ли чуждо мне вино…

Табак, и костяное домино,

И преферанс приморского курзала?

Есть у меня запойное одно,

С которым я готов сойти на дно,

Все для меня в стихе заключено,

Поэзия – вот вся моя Валгалла.

Но я живу поэзией не так,

Чтобы сравнить с медведем Аю-Даг

И этим бесконечно упиваться.

Бродя один над синею водой,

Я вижу все мифические святцы,

Я слышу эхо древности седой.

 

9

 

Я слышу эхо древности седой,

Когда брожу, не подавая вида.

Что мне видна под пеной нереида.

Глядеть на водяную деву – грех.

Остановлю внимание на крабах.

Но под водою, как зелёный мех,

Охвостье в малахитовых накрапах,

Но над водою серебристый смех,

Моя душа – в её струистых лапах!

И жутко мне… И только рыбий запах

Спасает от божественных утех.

Как я люблю тебя, моя Таврида!

Но крымец я. Элладе не в обиду

Я чую зов эпохи молодой.

 

10

 

Я чую зов эпохи молодой

Не потому, что желторотым малым

Полгода просидел над «Капиталом»

И «Карла» приписал в матрикул свой

В честь гения с библейской бородой.

Да, с этим полудетским ритуалом

Я стал уже как будто возмужалым,

Уж если не премудрою совой.

И все же был я как сама природа.

Когда раздался стон всего народа

И загремел красногвардейский топ.

Нет, я не мог остаться у залива:

Моя эпоха шла под Перекоп.

О, как пронзительны её призывы!

 

11

 

О, как пронзительны её призывы…

Товарищ Груббе, комиссар-матрос!

Когда мы под Чонгаром пили пиво,

А батарейный грохот рос и рос,

Ты говорил: «Во гроб сойти не диво,

Но как врага угробить – вот вопрос!»

И вдруг пахнули огненные гривы,

И крымским мартом сжёг меня мороз.

И я лежу без сил на поле брани.

Вот проскакал германский кирасир.

Ужели же не помогло братанье?

Но в воздухе ещё дуэль мортир,

И сладко мне от страшного сознанья,

Что ждёт меня забвенье или пир…

 

12

 

Что ждёт меня? Забвенье или пир?

Тюремный дворик, точно у Ван-Гога.

Вокруг блатной разноголосый клир,

Что дружно славит веру-печевь-бога…

Ворвётся ли сюда мой командир

С седым броневиком под носорога?

Или, ведя со следствия, дорогой

Меня пристрелит белый конвоир?

Но мне совсем не страшно почему-то.

Я не одену трауром минуты,

Протекшие за двадцать долгих лет.

Со мной Идея! Входит дядька сивый,

Опять зовут в угрюмый кабинет,

И я иду, бесстрашный и счастливый.

 

13

 

И я иду. Бесстрашный и счастливый,

Сухою прозой с ними говоря,

Гремел я, как посланник Октября.

Зачем же вновь пишу я только чтиво?

И где же дот божественный глагол,

Что совесть человеческую будит?

Кто в двадцать лет по крыльям не орёл,

Тот высоко летать уже не будет.

Да что гадать! Орёл ли? Птица вир?

Одно скажу – что я не ворон-птица:

Мне висельник добычею не снится.

Я всем хочу добра. Я эликсир.

Впивай! Не исчерпаешь! Я – столицый!

Мне двадцать лет – передо мною мир!

 

14

 

Мне двадцать лет. Передо мною мир.

А мир какой! В подъёме и в полете!

Люблю я жизнь в её великой плоти,

Все остальное – крашеный кумир.

Вы, сверстники мои, меня поймёте:

Не золочёный нужен мне мундир,

Не жемчуг, не рубин и не сапфир.

Чего мне надо? Все – в конечном счёте!

Сапфир морей, горящих в полусне,

Жемчужина звезды на зорьке алой

И песня золотая на струне.

Все прошлое богатство обнищало,

Эпоха нарождается при мне.

Мне двадцать лет. Вся жизнь моя – начало.

 

15 (Магистрал)

 

Мне двадцать лет. Вся жизнь моя – начало.

Я только буду, но еще не был.

Души заветной сердце не встречало:

Бывал влюблённым я, но не любил.

Ещё мой бриг не тронулся с причала,

Ещё я ничего не совершил,

Но чувствую томленье гордых сил

Во мне уже поэзия звучала.

Я слышу эхо древности седой,

Я чую зов эпохи молодой.

О, как пронзительны ее призывы!

Что ждёт меня? Забвенье или пир?

Но я иду, бесстрашный и счастливый:

Мне двадцать лет. Передо мною мир!

 

1920

Симферополь

 

* * *

 

Как музыкален женский шёпот,

Какое обаянье в нём!

Недаром сердце с детства копит

Всё тронутое шепотком.

Люблю, когда в библиотеке

Тихонько школьницы идут

И, чуть дыша: «Евгеньонегин» –

Губёнки их произнесут.

Иль на концерте среди нот,

Средь пианиссимых событий

Чужая девушка прильнёт

И шепчет в ухо: «Не сопите!»

Но сладостней всего, когда

Себя ты жаром истомила,

Когда ты крикнуть хочешь: «Да!»

А выдохнешь: «Не надо... Милый…»

 

1924

 

К. Моне. «Женщина с зонтиком»

 

Эта кисть – из пламенно-мягких.

Не красками писано – огнями!

Поле в яростных маках,

Небо лазурное над нами.

В лазури – маковый зонтик,

А в маках – лазоревое платье,

Как зной голубой на горизонте,

Зыблется оно и пылает.

Здесь небо босыми ногами

По макам трепетно ходит,

Земля же в небо над нами

Кровавым пятном уходит.

И ясно, что все земное

К идеальному кровно стремится!

Само же небо

от зноя,

От земного зноя томится.

 

1935

Париж

 

Анри де Руссо

 

Да существует на земле всякий утконос!

(Детёнышей рождают все, а он... яйцо снёс.)

Все мыслят через красоту

достичь иных высот,

А он, Руссо,

на холсте

всему ведёт

Уж если дуб, то все листы у дуба сочтены,

Уж если парк, сомненья нет – все пары учтены,

Уж если даже ягуар, то, в сущности, ковёр,

Поэт – и тот с гусиным пером

чуть-чуть не крючкотвор.

А муза его – типичная мамаша лет сорока,

Которая знает свой тариф:

пятьдесят сантимов строка.

Висят картины под стеклом. На каждой номерок.

Подходит критик. Говорит:

«Какой нам в этом прок?

Я понимаю левизну. Вот, например, Гоген.

А это бог убожества! Бездарность в степени «эн».

Ах, что за судьбы у людей кисти или пера!

Руссо погиб. Но осознать его давно пора.

Вы припечатали его под маркой «примитив».

А что, как вдруг страданием

пронизан каждый мотив?

А что, как вдруг Анри Руссо

плюёт на мир буржуа

На музу вашу продажную, без паруса, как баржа,

На вашу романтику дохлую, без ярости и когтей,

На вашу любовь, где парочки и нет совсем детей,

На ваши пейзажи дражайшие,

где в штемпеле каждый лист.

А что, как вдруг Анри Руссо

великий карикатурист?

Схвативши цивилизацию, он с маху её – в гроб.

Палитрой своей,

как выстрелом,

пальнувши в собственный лоб?

 

1935

Париж

 

Hotel «Istria»

 

Предо мной отель «Istria».

Вспоминаю: здесь жил Маяковский.

И снова тоски застарелой струя

Пропитала извилины мозга.

Бывает: живёт с тобой человек,

Ты ссоришься с ним да спорить,

А умер – и ты сиротеешь навек,

Вино твоё – вечная горечь...

Направо отсюда бульвар Монпарнас,

Бульвар Распай налево.

Вот тут в потоках парижских масс

Шагал предводитель ЛЕФа.

Ночью глаза у нас широки,

Ухо особенно гулко.

Чудятся

мне

его

шаги

В пустоте переулка,

Видится мне его серая тень,

Переходящая улицу,

Даже когда огни в темноте

Всюду роятся и ульятся.

И ноги сами за ним идут,

Хоть млеют от странной дрожи...

И оттого, что жил он тут,

Париж мне вдвое дороже.

Ведь здесь душа его, кровью сочась,

Звучала в сумерках сизых!

Может быть, рифмы ещё и сейчас,

Как голуби, спят на карнизах,

И я люблю парижскую тьму.

Где чую его паренье,

Немалым я был обязан ему,

Хоть разного мы направленья.

И сколько сплетен ни городя,

Как путь мой ни обернётся,

Я рад,

что есть

в моей

груди

Две-три маяковские нотцы.

Вы рано, Владимир, покинули нас.

Тоска? Но ведь это бывало.

И вряд ли пальнули бы вы напоказ,

Как юнкер после бала.

Любовь? Но на то ведь вам и дано

Стиха колдовское слово,

Чтобы, сорвавшись куда-то на дно,

К солнцу взмывать снова.

Критики? О! Уж эти смогли б

Любого загнать в фанабериях!

Ведь даже кит от зубастых рыб

Выбрасывается на берег.

А впрочем – пускай зонлишка врёт:

Секунда эпохи – он вымер.

Но пулей своей обнажили вы фронт,

Фронт

обнажили,

Владимир!

И вот спекулянты да шибера

Лезут низом да верхом,

А штыковая культура пера

Служит у них карьеркам.

Конечно, поэты не перевелись,

Конечно, не переведутся:

Стихи ведь не просто поющий лист,

Это сама революция!

Но за поэтами с давних лет

Рифмач пролезает фальшивый

И зашагал деревянный куплет,

Пленяясь легкой наживой.

С виду все в нем крайне опрятно:

Попробуй его раскулачь!

Капитализма родимые пятна

Одеты в защитный кумач;

Мыслей нет, но слова-то святые:

Вся в цитатах душа!

Анархией кажется рядом стихия

Нашего карандаша.

В поэзии мамонт, подъявший бивни,

С автобусом рядом идёт;

В поэзии с мудростью дышит наивность

У этого ж только расчёт.

В поэзии – небо, но и трясина,

В стихе струна, но и гул,

А этот? Одна и та же осина

Пошла на него и на стул.

И, занеся свой занозистый лик,

Твердит он одно и то же:

«Большие связи – поэт велик,

Ничтожные связи – ничтожен,

Связи, связи! Главное – связи!

Связи решают все!»

Подальше, муза, от этой грязи.

Пусть копошится крысье.

А мы, брат, с тобой – наивные люди.

Стих для нас – головня!

Хоть коршуном печень мою расклюйте,

Не отрекусь от огня.

Слово для нас – это искра солнца.

Пальцы в вулканной пыли...

За него

наши предки-огнепоклонцы

В гробовое молчание шли.

Но что мне в печальной этой отраде?

Редеют наши ряды.

Вот вы.

Ведь вы же искорки ради

Вздымали тонны руды.

А здесь?

Ну и пусть им легко живётся

Не вижу опасности тут.

Веда, что взамен золотого червонца

В искусство бумажки суют.

Пока на бумажках проставлена сотня,

Но завтра, глядишь, – миллион!

И то, что богатством зовётся сегодня,

Опять превратится в «лимон».

И после пулей, подхалимски воспетых,

Придётся идти с сумой.

Но мы обнищаем не только в поэтах

В нравственности самой!

Да... Рановато, Владим Владимыч,

Из жизни в бессмертье ушли...

Так нужно миру средь горьких дымищ

Видение чистой души.

Так важно, чтоб чистое развивалось,

Чтоб солнышком пахнул дом,

Чтоб золото золотом называлось,

Дерьмо, извините, – дерьмом.

А ждать суда грядущих столетий...

Да и к чему эта месть?

Но есть ещё люди на белом свете!

Главное: партия есть!

 

1935–1954

Париж

 

* * *

 

Глуп, как поэт.

А. Франс

 

Наука ныне полна романтики

Планк, Лобачевский, Эйнштейн, Дирак...

А где-нибудь на просторах Атлантики

Живёт на краю эпохи дурак.

Атомный лайнер приходит, как облако,

Луч его стаю акул пережёг.

А дурачок невзрачного облика

Тихо выходит на бережок.

Сидит он в чудесной тинистой тайне,

Счастьем лучится все существо.

Ах, поскорей бы умчался лайнер:

Русалка боится шума его.

И лайнер уходит, уходит, уходит,

Как именинник, по горло в дарах...

Вы, умники, знаете все о природе,

А вот русалку целует дурак.

 

1967

 

Прелюд

 

Вот она, моя тихая пристань,

Берег письменного стола...

Шёл я в жизни, бывало, на приступ.

Прогорал на этом дотла.

Сколько падал я, подымался,

Сколько рёбер отбито в боях!

До звериного воя влюблялся,

Ненавидел до боли в зубах.

В обличении лживых «истин»

Сколько глупостей делал подчас

И без сердца на тихую пристань

Возвращался, тоске подчинясь.

Тихо-тихо идут часы,

За секундой секунду чеканя,

Четвертушки бумаги чисты.

Перья

дремлют

в стакане.

Как спокойно. Как хорошо.

Взял перо я для тихого слова...

Но как будто

я поднял

ружье:

Снова пламя! Видения снова!

И опять штормовые дела

В тихой комнате буря да клики...

Берег письменного стола.

Океан за ним – тихий. Великий.

 

1957

 

Perpetuum mobile

 

Новаторство всегда безвкусно,

А безупречны эпигоны:

Для этих гавриков искусство

Всегда каноны да иконы.

Новаторы же разрушают

Все окольцованные дали:

Они проблему дня решают,

Им некогда ласкать детали.

Отсюда стружки да осадки.

Но пролетит пора дискуссий,

И станут даже недостатки

Эстетикою в новом вкусе.

И после лозунгов бесстрашных

Уже внучата-эпигоны

Возводят в новые иконы

Лихих новаторов вчерашних.

 

1963

 

* * *

 

Легко ли душу понять?

В ней дымкой затянуты дали,

В ней пропастью кажется падь.

Обманывают детали.

Но среди многих примет

Одна проступает, как ноты:

Скажи мне, кто твой поэт,

И я скажу тебе – кто ты.

 

1960