Илья Тюрин

Илья Тюрин

Четвёртое измерение № 14 (39) от 23 мая 2007 г.

Подборка: Майский чёрный – как молотый сорт...

1 Мая 1996. Лубок

 

Звуки марша, соскользнувшего на чарльстон.
Красный день календаря. Среда. Погода.

Тем сильнее ощущаешь государство,

Чем ничтожней о тебе его забота.

Дети. Голуби. Отцы семейств. Их жены.

Тенью дома – на асфальте дремлет стая.

Населенье, глядя невооружённым,

Большей частию лишь там, куда пускают.

А пускают – лишь туда, где населенье:

К парадоксам вообще пространство склонно,

Ибо столь необъяснимо от рожденья,
Как валун, впитавший бдительность Горгоны.

 

1.05.96

 

Разговор с деревом

 

Если и есть черты

Лиц, или оного

В этих ветвях – то Ты

Смело зовись: «Его»,

Или же: «Их», «Тобой» –

То есть, смени лицо.

Это и будет твой

Взгляд в небеса отцов.

Взгляд – поворот и взмах

Век (через свой же мрак)...

Это и будет знак

Непревращенья в прах.

Это и будет вихрь –

Знак, что и я, избрав

Слово – как вид любви –

Не был уж так не прав.

 

4.05.96

 

Письмо

 

Оставьте всё. Оставьте всё, что есть:

За нами, в нас, над нами, перед нами.

Оставьте всё: как музыку, как месть

Жестокого стекла оконной раме.

Оставьте всё. Оставьте прежде свет –

Во всех его телах: в свечах, и возле

Свечей, и возле тех, которых нет,

Но – надо полагать, что будут после.

Оставьте всё. Оставьте день – для глаз,

Его конец – для губ, сказавших «Amen».

Оставьте ночь: она запомнит вас,

Забыв себя, заполненную вами.

И всё останется. И лишь часы,

Спеша вперед, зашепчут: Альфа, Бета...

...Омега. Всё. Оставьте росчерк – и

Оставьте Свет. Но не гасите света.

 

10.05.96

 

К стиху

 

Ты не можешь покинуть меня, о, моя незаметная часть,

Потому что и я не смогу отпустить на дорогу

Твоё странное тело, не нужное ей, и подчас

Незнакомое мне, и ещё неизвестное Богу.

Ибо лишь для того, чтобы стать таковым, – рождено.

И не сетуй, что жизнь удалась недостаточно бурной:

Некто жаждет во сне досмотреть окончание снов...

В результате чего – пробуждается в чреве Сатурна.

Что и есть окончание. Лучше прийти к нему, стих,

Через чёрную лестницу, дабы избегнуть хотя бы

Поклонения слуг, как волхвов – но настолько святых,

Что на юрких телах незаметна расцветка Каабы.

 

18.05.96

 

Дождь в Москве

 

Немногие увидят свой конец

Таким, каким я вижу этот ливень,

Где медленно из облачных овец

Вдруг молния высвобождает бивень.

 

На улицах спокойно. Полных вод

Хватило для того, чтоб все колёса,

Все фары, каждый каменный завод,

Все небеса – удвоились без спроса.

 

И время ненаказанным бежит,

Но розга не впустую просвистела.

Во всём, к чему он сам принадлежит,

Глаз не находит собственного тела.

 

А значит, всё на месте, всё с тобой.

Жизнь и разлука с ней неразличимы,

Но первая отходит от второй

На полшага: мы делаемся зримы

 

Самим себе и миру самому.

Таков последний миг, но не расплаты.

Мы вытесняем, погрузясь во тьму,

Свет в последождевую кутерьму –

На плиты стен и кровельные латы.

 

1.05.97

 

Потомству

 

Как стар я ни кажусь себе один –

На людях старость пустят за уродство.

За то, что с телом с ними я един –

Двойным расплачиваюсь инородством.

 

Лишь в худших мыслях и в легчайших снах

Я отделял себя от их народа.

Но прежде, чем минута на часах

Пройдёт, наш круг дополнится природой.

 

Я двигаюсь. Движение моё
По комнате, судьбе – не сила тренья,

А злое производное её –

От вашей новой массы отделенье.

 

И треньем масс, а не земли и стоп,

Закон впускает чудные поправки.

Не верю времени: в нем глаз находит то,

Что нужно для спасения от давки –

 

Слепую протяжённость. Я не дам

Пришедшему за мною руководства:

Нет будущего. Не решить годам,

Чьё превосходство или первородство.

 

Но только от вины остерегу

За споры о своем предназначенье:

В вас воля, от которой я бегу,

Мне внятная через чужое зренье.

 

Для вас я бессознательно примкну

К противовесу – к вашей вечной муке.

Но только заодно мою вину

Хочу признать, тем развязав ей руки.

 

Сквозь нас вы видите, что мир не нов,

А плавает, как скорлупа, в прошедшем:

Меня считают выходцем миров,

Но ни один не называл Вошедшим.

 

3.05.97

 

* * *

 

Слышишь? Ночью так хочется пить.

Значит, кончено с новой зимою.

Нам дано и в молчании жить,

Как не могут ни реки, ни море.

 

Майский чёрный – как молотый сорт –

Чёрный час налегает на веки,

Но сознанье поставит рекорд –

И проступит окошко в прорехе.

 

Далеко ли теперь до него?

Тишина расстоянью не мера.

И в обеих для нас ничего

Не оставлено: воля и вера.

 

Ночью слово само по себе.

Мы находим в беззвучии место –

Это вера диктует судьбе

Непонятное силою жеста;

 

Это воля – ты знаешь ли сам? –

Божья матерь, материя, милость

Так же тихо сопутствует нам,

Как Эдипу в молчанье открылась.

 

4.05.97

 

* * *

 

Случайный том, как разбирают печку,

Моя рука достала из других,

И медного заглавия насечку

Лучом не тронул будущий мой стих.

Чугунные не встрепенулись кони,

И перед богом не раздалась мгла.

Но пыль запомнила толчок ладони,

И в мозг минутной тяжестью легла.

Я всё забыл. Но, отразившись в речи,

Тот мелкий жест определил другой.

Мы лепим из секунд стихи и печи,

Чтоб было им, где шарить кочергой.

 

5.05.97

 

* * *

 

Прикрыв от тяжести лицо,

Я передал его ладоням –

И только голое яйцо

Сидит на теле постороннем.

 

Но видеть продолжал зрачок,

Но слышать требовали уши, –

И только наблюдать я мог,

Как мир младенцем рвётся в душу.

 

По прихоти его стеклись

Такие силы отовсюду,

Что недостойную причуду

Я принял за слепую высь.

 

И миг оформился в слова,

И ринулся в ее пустоты.

И давит честную зевоту

Нетронутая голова.

 

7.05.97

 

Рублёв

 

Мне чудится счастье, не данное мне,

Когда посторонним пятном на стене
Я вижу богиню и сына её

И тело теряю своё.

 

Мне кажутся знаки их временных бед

Навечно влитыми в мой собственный свет,

Как будто узла этих лиц тождество

Дало мне моё Рождество.

 

Здесь два расстоянья меж них сочтены.

Одно – сокращённое взглядом жены,

Второе – Ему в складках мглы золотой

Открылось доступной чертой.

 

И воздух сгустился. И трещины дал

Трагических судеб единый овал,

И мимо две жизни прошли, и года –

Как им и хотелось тогда.

 

И слезы встают за пропавшей спиной,

Минутой терпенья скопляясь за мной.

И в недрах земли, где минуты не жаль,

Со звоном сломалась деталь.

 

8.05.97

 

* * *

 

Живущему, как прежде, на Земле,

Отравленному, как ни разу прежде, –

Мне кажется, что вещи на столе

Всё те же, и изъяна нет в одежде.

В кармане звякнет (если протянуть

К нему в живот неласковую руку):

Так было утром. И полдневный путь

В окне купе не обновил округу,

И свежестью спасают не слова.

Привычка к ним нас убедит в обратном:

Стежки у хирургического шва,

Они ценны в повторе многократном.

 

10.05.97

 

* * *

 

Как будто правда создает стихи!

Вот правда: два стола и стул меж ними,

Да время перед девятью ночными

Часами сна – лежи и стереги
Родные тени стула, двух столов,

И собственные полминуты блажи:

И ничего от этого (ни даже

Бездушия) в квадрате новых слов.

 

10.05.97

 

* * *

 

В мгновенной и чуткой отваге –

Вот словно по зову блесны –

Я ощупью лезу к бумаге

И не узнаю белизны.

 

К сплетению равных волокон

Пытаясь добавить свой след, –

Вот я отшатнулся от окон,

Когда зажигается свет.

 

Вот копится пыль на деталях

Ребёнком разобранной тьмы,

И мерно качает усталых

Движенье гранитной кормы.

 

И буквы выходят из пальцев,

(Я сделал, и лег на живот)

Как будто бы племя страдальцев

Во мне неизменно живёт.

 

Что звёзды, их ласковый лепет

Лишь ночью на слух различим –

Ручной и заёмный мой трепет,

Как смерть, не имеет причин.

 

Бумага – их смертное поле.

Спускаясь в последний приют,

Их зрение рыщет на воле,

Не зная, что встретит их тут:

 

Вот ночь, как зовущие блесны,

Вот мы остаемся одни,

Вот пыль, вот и окна (как просто!),

Вот свет – вылетают они.

 

10.05.97

 

* * *

 

Прежде, чем его сны заклюют,

Горемыка снял с тела печаль

И повесил на плечики тут,

Чтобы я её к телу прижал.

 

Нас не боль забирает в тиски,

А примерки портновская нить,

Но сукно стопроцентной тоски

Щегольство не дает нам сменить.

 

Где ты, Божие веретено?

Что угодно мы станем беречь –

Только бед дорогое сукно

Не истлеет на тысяче плеч.

 

Потому что дано за него

Слишком многое первой рукой

И незрячее наше родство

В том, что платим мы долг круговой.

 

Я стою на крыльце темноты,

И от ясности время дрожит.

Я не знаю, что думаешь ты,

Наш портной, наш примерщик и жид.

 

Это ты подобрал мне мой путь.

Благодарность не так велика,

Но от платья свой клок отщипнуть

Не поднимется эта рука.

 

И до рубища не оботру

Благородных обид рукава

Ни в тиши, ни на гнущем ветру –

Пусть их тяжести сносят слова.

 

Знаю, что принужден испытать

Всё до дна отдающий поклон,

Но хочу, приодевшись, узнать,

Чем ещё я с плеча одарён.

 

11.05.97

 

* * *

 

Я только что мой тихий кабинет

Два раза пересёк и сел на стуле –

Но тех шагов уже на свете нет,

И шторы теми легкими вздохнули.

Как радость тех бесплодных двух минут

Свободной паузой отделена от этой,

Перерождённой в летопись и труд,

Её наследницей переодетой!

Глазница та же. Вид жилища в ней

Не просиял и вдруг не стал темней.

Но в том, что ничего не изменилось,

Я вижу только аккуратность дней –

От нас оберегаемый музей,

Тесёмки чувств и послаблений милость.

Исчезновенье на моих руках.

Здесь целый мир нескладною газетой

Клевал шаги и чистился в словах,

В двух половинках сущий и никак

Не различаемый меж той и этой.

 

18.05.97

 

24 мая 1940

 

Год, как я вижу недолжное, лишнее;

Праздную чуждое мне.

Будто сегодня все мёртвые ближние

Пляшут в настольном огне.

Или сознание делает сотую

Злую версту за чертой –

Будто я вижу твой берег за Охтою,

И абажур золотой.

Что там на стенах? Какие за стенами

Звуки доступны тебе?

Кто ты, покуда немыми сиренами

В грубой влеком скорлупе?

Кто тебе дал по канону сочельника

Нимб твоих рыжих волос –

Смутную радость жужжащего пчельника

Будущих слов? или слёз?

Чей ты Иосиф? Где братья соседские,

Где же волы у яслей?

Эти вопросы последние детские

В жизни, покуда мы с ней.

Это для нас любопытство, ребячество –

Но и для Бога простой

Способ повыведать: что обозначится

В Нём этой малой чертой.

Ибо Он знает: пока не отпрянули

Мы к рубежу своему –

В мыслях и голосе, поздно ли, рано ли –

Мы обратимся к Нему.

Это уже Рождество и Успение.

Выберешь сам наугад.

Слышишь за стенкой непрочное пение

Граждан своих, Ленинград?

Души случайные, тени печальные

Слабо выводят сквозь сон.

Город портов, пять утра, и причальные

Блоки затеяли звон.

И исчезает святая окраина

Вдаль над провисшим бельём.

Выпьем за Родину, выпьем за Сталина,

Выпьем и снова нальём.

 

25.05.97

 

Чёрная лестница

 

Конец весны в предместие больниц.

Людей как не было, две-три машины,

И голоса таких незримых птиц,

Что словно купы бесом одержимы.

 

Нельзя запоминать вас наизусть,

Кварталы детства. Дом для пешехода

Уже постольку означает грусть,

Поскольку в нём тот знает оба входа:

 

Парадный первый, видный исподволь,

Как будто жизнь его внутриутробна –

Но вещь сама перерастает в боль,

Когда второй предвидеть мы способны.

 

Исчерпывая кладку стен собой,

И завершая дверцею жилище –

Он боком входит в память, как слепой,

Который трость потерянную ищет.

 

28.05.97