Инна Ряховская

Инна Ряховская

Четвёртое измерение № 18 (510) от 21 июня 2020 г.

Подборка: Жажда Слова

Жажда Слова

 

На муку что ль дана мне эта жажда Слова?

Сказать... Назвать... Всё сказано – и впрок.

Но силой непреклонной и суровой

зачем-то в руку вложено перо?

В открытое окно вошло пространство ночи,

кружение светил и аромат земли.

Чем глуше тишина и чем в ней одиноче,

тем ярче свет в душе, слышней ребёнка всхлип.

И постигая суть предметов и явлений,

увидит сердце то, чего не знает ум, –

зрачок мой и радар, моё второе зренье…

В черёмуховый снег плыви, хмельной Колумб!

Когда накроет вал волны воображенья,

наитьем обретёшь гармонии лады

в хаосе, в суете подспудного движенья,

и строфы возведёшь, и звучных рифм ряды

(сродни здесь зодчего размеренный талант).

За строчками лечу, вперёд, не поспевая.

Что будет? Мне, увы, неведом тайный план.

Гортанью воспалённой выпеваю

мелодию, звучащую во мне, –

раба её и созидатель наравне.

 

Апрель

 

Поёт Орфеевою лирой даль,

ей вторит эхом голос Эвридики.

Апреля нежность и весны печаль,

листвы проклюнувшейся лёгкая вуаль,

зимы стираются последние улики.

Счастливый бомж разнежился с утра

на разогретой солнечной скамейке,

чинарик закурив. И бликов перестрелка,

и гвалт, и щебет птиц – у них своя игра.

Долой из города – на волю, на простор,

где розовы берёзы на закате,

и росный жемчуг катится на платье,

и мать-и-мачехой сияет косогор.

Трудяга-дятел, оглашает лес

своим весёлым барабанным стуком.

Столпотворенье запахов и звуков.

В зерцалах вод бессмертен лик небес,

и проницательно Всевидящее Око

взирает снисходительно до срока.

Дышать – не надышаться! Пить вино

весны, хмелея с каждым шагом

и наполняясь юною отвагой,

и верить, что не всё предрешено.

Утраченная в каменном мешке,

нам здесь ещё так явственна свобода,

живая жизнь даёт упорно всходы,

и пребываю от восхода до восхода

со всей Вселенною накоротке.

Но в воздухе разлитая тревога

сгущается у самого порога.

 

Ночь 19 августа

 

Падаю, падаю в звёздное небо,

падает небо навстречу ко мне.

Этот пробитый алмазами невод

Землю, как в люльке, качает во сне.

 

Зыблется нежно-туманно стремнина –

Млечный текучий и призрачный Путь,

словно Вселенной родной пуповина

греет Земли одинокую суть.

 

Преображенье.

Глубин постиженье,

смыслов и знаков, намёков и снов,

и потаённых, подспудных движений,

несокрушимых и вечных основ.

 

Стук спелых яблок и шорохи ночи,

месяц – но близко явленье луны.

Весь ты наполнен и сосредоточен,

будто несёшься на гребне волны

 

августа, взмывшего к финишу лета.

Апофеоз – и паденье в сентябрь.

Следом – дожди без конца, без просвета,

дальше – промозглый московский декабрь.

 

Не торопись уходить, благодатный

месяц прозрений, прощанья, любви,

тысячеусто и тысячекратно

лозами песен поэтов увит.

 

Пир урожая, вина молодого,

проливень звёздный – и тишина.

И притяженье родимого дома,

где вся душа этой ночью бездонной

мудростью августа напоена.

 

Июньское утро

 

Иван-да-марья, иван-чай,

разлучница разрыв-трава,

и сон-травою невзначай

дурманится вдруг голова.

И таволга, и бересклет,

осот, осока – сабель строй,

и слёт лягушек на совет

в пруду, в тени береговой.

Ласкает бархатный камыш,

и рыба плещет у мостков.

Вставай скорей – ты всё проспишь,

и завтрак на столе готов:

яичницы глазастой зрак

и кофе ароматный дух –

и кружев тени кавардак,

жужжанье пчёл, шмелей и мух.

Счастливых летних дней покой

и разнотравья аромат,

кружащий голову настой

цветов, заполонивших сад.

А рядом – леса волшебство,

тропинок юрких беготня.

И всё земное естество,

ликуя, в плен берёт меня.

 

* * *

 

Ещё не все погасли свечи –

одна, упрямая, горит.

Перед беспомощностью речи

молчанье больше говорит.

 

И память птицей сизокрылой

своим крылом обнимет нас.

Я ничего не позабыла –

я помню каждый день и час:

 

слова, что ты шептал мне тихо

в осеннем сумраке ночном,

беду и радость, счастье, лихо,

сирени запах под окном.

 

И этот неостывший пламень

осветит путь в аду, в бреду,

когда неверными стопами

по краю пропасти пойду.

 

* * *

 

Коснёшься тёплыми губами

Моей щеки в рассветный час,

И всё, что было между нами,

Вновь вспыхнет и очнётся в нас.

 

Ведь нужно, в сущности, так мало:

Лишь нежности родник живой,

Морщинки глаз твоих усталых

И запах табака родной.

 

* * *

 

Не ускользай от меня, погоди!

Не уходи в ледяные дожди,

в охряно-сумрачный свет ноября,

взмахом руки на прощанье даря.

Оцепененье души и ума.

Дышит на стёкла седая зима.

Встречным дыханьем протаю окно –

крутится снежное веретено.

Пусть помело равнодушной пурги

спрячет следы и твои, и мои.

Я отыщу те тропинки любви,

где в вешних рощах поют соловьи,

где медуниц голубые глаза

вторят лазурной реке в небесах.

В яростном мире непросто найти

к сердцу от сердца дороги-пути,

душу родную в потёмках сыскать.

Нет, невозможно друг друга терять.

 

* * *

 

Огнём полыхают созвездья калины

из ржавой листвы под осенним дождём.

Тяжёлые ветви любовно раздвину

и куст обниму: мы ещё поживём!

 

Как женщины зрелой вечерняя нежность,

налившихся ягод согреет пожар.

Горчащая сладость. Зимы неизбежность.

Жгут прелые листья – и дыма угар.

 

Закончилось лето. Багряная осень.

Грозит впереди ноябрём календарь.

А время всё тает... Его не попросишь:

постой, не спеши, передышку хоть дай.

 

И я – как калина под ветром осенним.

Дрожа, воротник поднимаю пальто.

Одна на юру, позабытая всеми,

ныряю в разверстую глотку метро.

 

Стократно острей одиночества мера

в толпе, равнодушной, усталой и злой.

И, корчась, сгорает в людей моя вера,

становится пеплом и серой золой...

 

Мне стали дороже обычные вещи:

уютного пледа ласкающий ворс,

цветок, на окошке под утро расцветший,

и твой: «Это ты?» – на звонок мой – вопрос.

 

В ожидании бабьего лета

 

В ожидании бабьего лета

смотришь с грустью в белёсый туман.

Моросящая муть без просвета...

Это просто мечта и обман?

Нет! придёт в золотистом свеченьи,

свой багряный костёр разожжёт.

Вот сентябрь при его приближеньи

протрубил уже в медный рожок.

Напоследок теплом утешая,

нежность мудрую в сердце прольёт

и, взмахнув разноцветною шалью,

обречённо по тропке уйдёт.

Но аккордом крещендо прощальным,

словно женщина в поздней поре –

яркой страстью с горчинкой печали,

куст рябиновый будет гореть.

 

* * *

 

Век ищет краткости – он строг

и в отношениях, и в слоге.

Едва наметившись в прологе,

уж состоялся эпилог.

 

И, как курьерский, жизнь летит.

Дай насладиться, наглядеться…

Мелькнуло полустанком Детство –

а вот и Юность позади.

 

Прекрасны Зрелости года,

осенней мудрости прозренья.

Мёд собран. Времени даренья

пришла счастливая страда.

 

В одном лишь перегоне Старость...

Ещё чуть-чуть – конец пути.

…О, как непросто нам пройти

с достоинством то, что осталось.

 

* * *

 

Мир исчислен, измерен и взвешен

на Всевышних весах роковых,

найден лёгким, ничтожным, кромешным

в устремлениях ложных своих.

«Мене», «текел» и грозное «фарес» –

на стене проступают слова...

Что осталось и что с нами сталось?

Хлеб – полынь… Горький дым… Трын-трава...

 

* * *

 

Истончается день, увядает,

стрелки еле ползут на часах.

Тихо сумерки в город вползают,

и летит снежный тающий прах.

 

И сиротства вселенского эхо –

в суетливой усталой толпе.

Декабря одинокая веха.

Монотонного ветра распев.

 

О, согрей мне озябшие пальцы

и вдохни тёплой радости свет.

Подари мне волшебные пяльцы,

чтоб я вышила летний букет.

 

Пусть иголка, порхая, спроворит

васильков и ромашек наряд,

зимним вечером, будто бы зори,

пусть в нём алые маки горят.

 

Показалось, что в комнате тесной

нам защёлкали вдруг соловьи,

и слетелись все птицы небесные

в луговые поляны мои.

 

И стежки вдохновенные лягут

на пустынную почву канвы.

А под снегом мерещится взгляду

разноцветье цветов полевых.

 

* * *

 

Пью воздух, пьяный и прозрачный,

мелодия в душе слышна,

и, как старательная прачка,

отстирывает грязь весна.

Подспудно, в суетных заботах

отчётливей и ярче мысль,

что за ближайшим поворотом

откроются и суть, и смысл.

 

* * *

 

Земную жизнь пройдя до половины,

Я очутился в сумрачном лесу.

Данте. «Божественная комедия», песнь «Ад»

 

Так же будет небо без меня

Голубеть и хмуриться прилежно,

Зреть и падать яблоки, звеня,

Птицы – слух голубить песней нежной.

 

Жизнь свою земную перейдя

Далеко уже за середину,

Сумрачного леса жуть и явь

Проживаю в самой сердцевине.

 

Жизни смысл, наверно, в ней самой,

Суетной, трагической – прекрасной,

Пусть нелепой, горькой, – но одной,

В сполохах негаданного счастья.