Иосиф Бродский

Иосиф Бродский

I 
  
Если кончу дни под крылом голубки, 
что вполне реально, раз мясорубки 
становятся роскошью малых наций – 
после множества комбинаций 
Марс перемещается ближе к пальмам; 
а сам я мухи не трону пальцем 
даже в ее апогей, в июле – 
словом, если я не умру от пули, 
если умру я в постели, в пижаме, 
ибо принадлежу к великой державе, 
  
II 
  
то лет через двадцать, когда мой 
     отпрыск, 
не сумев отоварить лавровый отблеск, 
сможет сам зарабатывать, я осмелюсь 
бросить свое семейство – через 
двадцать лет, окружен опекой 
по причине безумия, в дом с аптекой 
я приду пешком, если хватит силы, 
за единственным, что о тебе в России 
мне напомнит. Хоть против правил 
возвращаться за тем, что другой 
     оставил. 
  
III 
  
Это в сфере нравов сочтут прогрессом. 
Через двадцать лет я приду за креслом, 
на котором ты предо мной сидела 
в день, когда для Христова тела 
завершались распятья муки – 
в пятый день Страстной ты сидела, руки 
скрестив, как Буонапарт на Эльбе. 
И на всех перекрестках белели вербы. 
Ты сложила руки на зелень платья, 
не рискуя их раскрывать в объятья. 
  
IV 
  
Данная поза, при всей приязни, 
это лучшая гемма для нашей жизни. 
И она – отнюдь не недвижность. Это – 
апофеоз в нас самих предмета: 
замена смиренья простым покоем. 
То есть новый вид христианства, коим 
долг дорожить и стоять на страже 
тех, кто, должно быть, способен, даже 
когда придет Гавриил с трубою, 
мертвый предмет продолжать собою! 
  
V 
  
У пророков не принято быть здоровым. 
Прорицатели в массе увечны. Словом, 
я не более зряч, чем Назонов Калхас. 
Потому прорицать – все равно, что 
     кактус 
или львиный зев подносить к забралу. 
Все равно, что учить алфавит по Брайлю. 
Безнадежно. Предметов, по крайней мере, 
на тебя похожих на ощупь, в мире, 
что называется, кот наплакал. 
Какова твоя жертва, таков оракул. 
  
VI 
  
Ты, несомненно, простишь мне этот 
гаерский тон. Это лучший метод 
сильные чувства спасти от массы 
слабых. Греческий принцип маски 
снова в ходу. Ибо в наше время 
сильные гибнут. Тогда как племя 
слабых – плодится и врозь и оптом. 
Прими же сегодня, как мой постскриптум 
к теории Дарвина, столь пожухлой, 
эту новую правду джунглей. 
  
VII 
  
Через двадцать лет, ибо легче вспомнить 
то, что отсутствует, чем восполнить 
это чем–то иным снаружи; 
ибо отсутствие права хуже, 
чем твое отсутствие, – новый Гоголь, 
насмотреться сумею, бесспорно, вдоволь, 
без оглядки вспять, без былой опаски, – 
как волшебный фонарь Христовой Пасхи 
оживляет под звуки воды из крана 
спинку кресла пустого, как холст 
     экрана. 
  
VIII 
  
В нашем прошлом – величье. В грядущем – 
     проза. 
Ибо с кресла пустого не больше спроса, 
чем с тебя, в нем сидевшей Ла Гарды 
     тише, 
руки сложив, как писал я выше. 
Впрочем, в сумме своей, наших дней 
     объятья 
много меньше раскинутых рук распятья. 
Так что эта находка певца хромого 
сейчас, на Страстной Шестьдесят 
     Седьмого, 
предо мной маячит подобьем вето 
на прыжки в девяностые годы века. 
  
IX 
  
Если меня не спасет та птичка, 
то есть если она не снесет яичка, 
и в сем лабиринте без Ариадны 
(ибо у смерти есть варианты, 
предвидеть которые – тоже доблесть) 
я останусь один и, увы, сподоблюсь 
холеры, доноса, отправки в лагерь, 
то – если только не ложь, что Лазарь 
был воскрешен, то я сам воскресну. 
Тем скорее, знаешь, приближусь к 
     креслу. 
  
X 
  
Впрочем, спешка глупа и греховна. Vale! 
То есть некуда так поспешать. Едва ли 
может крепкому креслу грозить погибель. 
Ибо у нас, на Востоке, мебель 
служит трем поколеньям кряду. 
А я исключаю пожар и кражу. 
Страшней, что смешать его могут с кучей 
других при уборке. На этот случай 
я даже сделать готов зарубки, 
изобразив голубки голубки. 
  
XI 
  
Пусть теперь кружит, как пчелы ульев, 
по общим орбитам столов и стульев 
кресло твое по ночной столовой. 
Клеймо – не позор, а основа новой 
астрономии, что – перейдем на шепот – 
подтверждает армейско–тюремный опыт: 
заклейменные вещи – источник твердых 
взглядов на мир у живых и мертвых. 
Так что мне не взирать, как в подобны 
     лица, 
на похожие кресла с тоской Улисса. 
  
XII 
  
Я – не сборщик реликвий. Подумай, если 
эта речь длинновата, что речь о кресле 
только повод проникнуть в другие сферы. 
Ибо от всякой великой веры 
остаются, как правило, только мощи. 
Так суди же о силе любви, коль вещи 
те, к которым ты прикоснулась ныне, 
превращаю – при жизни твоей – в 
     святыни. 
Посмотри: доказуют такие нравы 
не величье певца, но его державы. 
  
XIII 
  
Русский орел, потеряв корону, 
напоминает сейчас ворону. 
Его, горделивый недавно, клекот 
теперь превратился в картавый рокот. 
Это – старость орлов или – голос 
     страсти, 
обернувшейся следствием, эхом власти. 
И любовная песня – немногим тише. 
Любовь – имперское чувство. Ты же 
такова, что Россия, к своей удаче, 
говорить не может с тобой иначе. 
  
XIV 
  
Кресло стоит и вбирает теплый 
воздух прихожей. В стояк за каплей 
падает капля из крана. Скромно 
стрекочет будильник под лампой. Ровно 
падает свет на пустые стены 
и на цветы у окна, чьи тени 
стремятся за раму продлить квартиру. 
И вместе всё создает картину 
того в этот миг – и вдали, и возле – 
как было до нас. И как будет после. 
  
XV 
  
Доброй ночи тебе, да и мне – не бденья. 
Доброй ночи стране моей для сведенья 
личных счетов со мной пожелай оттуда, 
где, посредством верст или просто чуда, 
ты превратишься в почтовый адрес. 
Деревья шумят за окном и абрис 
крыш представляет границу суток... 
В неподвижном теле порой рассудок 
открывает в руке, как в печи, заслонку. 
И перо за тобою бежит вдогонку. 
  
XVI 
  
Не догонит!.. Поелику ты – как облак. 
То есть облик девы, конечно, облик 
души для мужчины. Не так ли, Муза? 
В этом причины и смерть союза. 
Ибо души – бесплотны. Ну что ж, тем 
     дальше 
ты от меня. Не догонит!.. Дай же 
на прощание руку. На том спасибо. 
Величава наша разлука, ибо 
навсегда расстаемся. Смолкает цитра. 
Навсегда – не слово, а вправду цифра, 
чьи нули, когда мы зарастем травою, 
перекроют эпоху и век с лихвою. 
  
          1967


Популярные стихи

Линор Горалик
Линор Горалик «Жалко тихого дурака»
Юлия Друнина
Юлия Друнина «Наказ дочери»
Евгений Евтушенко
Евгений Евтушенко «Неразделённая любовь»