Иосиф Бродский

Иосиф Бродский

М. Б. 
  
I 
  
Наподобье стакана, 
оставившего печать 
на скатерти океана, 
которого не перекричать, 
светило ушло в другое 
полушарие, где 
оставляют в покое 
только рыбу в воде. 
  
II 
  
Вечером, дорогая, 
здесь тепло. Тишина 
молчанием попугая 
буквально завершена. 
Луна в кусты чистотела 
льет свое молоко: 
неприкосновенность тела, 
зашедшая далеко. 
  
III 
  
Дорогая, что толку 
пререкаться, вникать 
в случившееся. Иголку 
больше не отыскать 
в человеческом сене. 
Впору вскочить, разя 
тень; либо – вместе со всеми 
передвигать ферзя. 
  
IV 
  
Все, что мы звали личным, 
что копили, греша, 
время, считая лишним, 
как прибой с голыша, 
стачивает – то лаской, 
то посредством резца – 
чтобы кончить цикладской 
вещью без черт лица. 
  
V 
  
Ах, чем меньше поверхность, 
тем надежда скромней 
на безупречную верность 
по отношению к ней. 
Может, вообще пропажа 
тела из виду есть 
со стороны пейзажа 
дальнозоркости месть. 
  
VI 
  
Только пространство ко’рысть 
в тычущем вдаль персте 
может найти. И скорость 
света есть в пустоте. 
Так и портится зренье: 
чем ты дальше проник; 
больше, чем от старенья 
или чтения книг. 
  
VII 
  
Так же действует плотность 
тьмы. Ибо в смысле тьмы 
у вертикали плоскость 
сильно берет взаймы. 
Человек – только автор 
сжатого кулака, 
как сказал авиатор, 
уходя в облака. 
  
VIII 
  
Чем безнадежней, тем как-то 
проще. Уже не ждешь 
занавеса, антракта, 
как пылкая молодежь. 
Свет на сцене, в кулисах 
меркнет. Выходишь прочь 
в рукоплесканье листьев, 
в американскую ночь. 
  
IX 
  
Жизнь есть товар на вынос: 
торса, пениса, лба. 
И географии примесь 
к времени есть судьба. 
Нехотя, из-под палки 
признаешь эту власть, 
подчиняешься Парке, 
обожающей прясть. 
  
X 
  
Жухлая незабудка 
мозга кривит мой рот. 
Как тридцать третья буква, 
я пячусь всю жизнь вперед. 
Знаешь, все, кто далече, 
по ком голосит тоска – 
жертвы законов речи, 
запятых языка. 
  
XI 
  
Дорогая, несчастных 
нет! нет мертвых, живых. 
Все – только пир согласных 
на их ножках кривых. 
Видно, сильно превысил 
свою роль свинопас, 
чей нетронутый бисер 
переживет всех нас. 
  
XII 
  
Право, чем гуще россыпь 
черного на листе, 
тем безразличней особь 
к прошлому, к пустоте 
в будущем. Их соседство, 
мало проча добра, 
лишь ускоряет бегство 
по бумаге пера. 
  
XIII 
  
Ты не услышишь ответа, 
если спросишь «куда», 
так как стороны света 
сводятся к царству льда. 
У языка есть полюс, 
север, где снег сквозит 
сквозь Эльзевир; где голос 
флага не водрузит. 
  
XIV 
  
Бедность сих строк – от жажды 
что-то спрятать, сберечь; 
обернуться. Но дважды 
в ту же постель не лечь. 
Даже если прислуга 
там не сменит белье. 
Здесь – не Сатурн, и с круга 
не соскочить в нее. 
  
XV 
  
С той дурной карусели, 
что воспел Гесиод, 
сходят не там, где сели, 
но где ночь застает. 
Сколько глаза ни колешь 
тьмой – расчетом благим 
повторимо всего лишь 
слово: словом другим. 
  
XVI 
  
Так барашка на вертел 
нижут, разводят жар. 
Я, как мог, обессмертил 
то, что не удержал. 
Ты, как могла, простила 
все, что я натворил. 
В общем, песня сатира 
вторит шелесту крыл. 
  
XVII 
  
Дорогая, мы квиты. 
Больше: друг к другу мы 
точно оспа привиты 
среди общей чумы. 
Лишь объекту злоречья 
вместе с шансом в пятно 
уменьшаться, предплечье 
в утешенье дано. 
  
XVIII 
  
Ах, за щедрость пророчеств – 
дней грядущих шантаж – 
как за бич наших отчеств, 
память, много не дашь. 
Им присуща, как аист 
свертку, приторность кривд. 
Но мы живы, покамест 
есть прощенье и шрифт. 
  
XIX 
  
Эти вещи сольются 
в свое время в глазу 
у воззрившихся с блюдца 
на пестроту внизу. 
Полагаю, и вправду 
хорошо, что мы врозь – 
чтобы взгляд астронавту 
напрягать не пришлось. 
  
XX 
  
Вынь, дружок, из кивота 
лик Пречистой Жены. 
Вставь семейное фото – 
вид планеты с луны. 
Снять нас вместе мордатый 
не сподобился друг, 
проморгал соглядатай; 
в общем, всем недосуг. 
  
XXI 
  
Неуместней, чем ящер 
в филармонии, вид 
нас вдвоем в настоящем. 
Тем верней удивит 
обитателей завтра 
разведенная смесь 
сильных чувств динозавра 
и кириллицы смесь. 
  
XXII1 
  
Все кончается скукой, 
а не горечью. Но 
это новой наукой 
плохо освещено. 
Знавший истину стоик – 
стоик только на треть. 
Пыль садится на столик, 
и ее не стереть. 
  
XXII 
  
Эти строчки по сути 
болтовня старика. 
В нашем возрасте судьи 
удлиняют срока. 
Иванову. Петрову. 
Своей хрупкой кости. 
Но свободному слову 
не с кем счеты свести. 
  
XXIII 
  
Так мы лампочку тушим, 
чтоб сшибить табурет. 
Разговор о грядущем – 
тот же старческий бред. 
Лучше все, дорогая, 
доводить до конца, 
темноте помогая 
мускулами лица. 
  
XXIV 
  
Вот конец перспективы 
нашей. Жаль, не длинней. 
Дальше – дивные дивы 
времени, лишних дней, 
скачек к финишу в шорах 
городов, и т. п.; 
лишних слов, из которых 
ни одно о тебе. 
  
XXV 
  
Около океана, 
летней ночью. Жара 
как чужая рука на 
темени. Кожура, 
снятая с апельсина, 
жухнет. И свой обряд, 
как жрецы Элевсина, 
мухи над ней творят. 
  
XXVI 
  
Облокотясь на локоть, 
я слушаю шорох лип. 
Это хуже, чем грохот 
и знаменитый всхлип. 
Это хуже, чем детям 
сделанное «бо-бо». 
Потому что за этим 
не следует ничего. 
  
          1978 
  
* Датировано по переводу в PS. 
  
1 Эта строфа отсутствует в СИБ и в ЧР, 
     источник неизвестен.

Популярные стихи

Арсений Тарковский
Арсений Тарковский «Порой по улице бредешь...»
Николай Доризо
Николай Доризо «Прошу, как высшее из благ...»
Борис Рыжий
Борис Рыжий «Господи, это я...»
Корней Чуковский
Корней Чуковский «Головастики»
Иван Крылов
Иван Крылов «Ворона и Лисица»
Михаил Матусовский
Михаил Матусовский «С чего начинается Родина?»
Борис Пастернак
Борис Пастернак «О, знал бы я, что так бывает»