Иосиф Куралов

Иосиф Куралов

Четвёртое измерение № 9 (465) от 21 марта 2019 года

Подборка: Позвони мне из тысяча девятьсот семидесятого года

Иосиф, или Трамвайный народ

Маленькая трагедия

 

Пела песню женщина в трамвае

Голосом Вахтанга Кикабидзе:

– Па аырадрому, па аырадрому

Лайныр прабэжал, как па судьбэ...

 

Милая, нетрезвая, родная.

Коренная наша сибирячка.

Продавщица? Штукатур? Доярка?

Из души и сердца состояла.

Запахом духов шибала шибко.

Бижутерией сверкала ярко.

 

Как она, бедняжка, надсаждалась,

Чтоб изобразить акцент грузинский,

Бархатный душевный баритон

Славного красивого Вахтанга!

 

Я не выдержал! Я ей ответил!

Я ответил голосом Кобзона.

«Артиллеристы, Сталин дал приказ!»

Спел державным голосом всю песню.

Громко спел. И тихо замолчал.

 

Замерли в трамвае пассажиры.

Стало слышно, как летают мухи

Сквозь пространство тихого трамвая

И штурмуют стёкла понапрасну.

 

Тут моя приспела остановка.

Распахнулись двери на свободу.

Я спокойно вышел из трамвая.

И пошёл туда, куда мне надо.

И в пространстве мира растворился,

А народ трамвая вдруг взорвался

Криком небывало громким, страстным:

– О, вернись любимый наш Иосиф!

Наш Иосиф ясный и прекрасный!

На кого ты бедных нас покинул?!

Наш великий, мудрый, гениальный,

Дальновидный, скромный и родной!

 

Я конечно, слышал эти крики.

Но решил на них не откликаться.

Потому что я предполагал.

Что народ трамвая страстно, громко

Из пространства мира вызывает

Не меня. Иосифа другого.

(Звать в трамвай меня или Кобзона

У народа не было резона).

 

А трамвай поехал по маршруту.

Бесконечно долго – круг за кругом.

Бесконечно долго – год за годом.

И всё время в нём звучала, песня.

Пела песню женщина в трамвае

Голосом Вахтанга Кикабидзе.

 

Ей никто уже не отвечал.

И народ трамвая не взрывался

Криком небывало громким, страстным

Весь народ трамвая тихо-тихо

Ехал-ехал и молчал-молчал.

 

Я в трамвай тот больше не садился.

Я пешком ходить предпочитаю.

А красивый белоснежный лайнер

В небесах летит, неся во чреве

Не трамвайный, а другой народ.

 

Стихи о сиянии следов М. Смирновой

 

На фоне окружающей среды

Артистка местной драмы М. Смирнова

Шепнула в ухо мне такое слово,

Что потускнели все её следы.

 

А как сияли все её следы,

Когда она по воздуху ходила!

И как она прекрасно наследила

На фоне окружающей среды!

 

А я в сиянье каждого следа

Читал: «Люблю, люблю тебя, мой милый,

За то, что ты с неистовою силой

Вознёс меня неведомо куда!»

 

Тут я, конечно, соглашаюсь: да!

Да, я вознёс, среда не возражала.

Но так при этом плотно окружала,

Что даже страшно вспомнить, господа!

 

Но козни окружающей среды

Легко нейтрализует М. Смирнова,

Мне в ухо прошептав такое слово,

Что вновь сияют все её следы.

 

* * *

 

Бутылка вина – на столе, под Луной.

Ты – в раме окна, высоко надо мной.

 

И всё же мы вместе вдвоём, до утра,

Пьянствуем в чёрном квадрате двора.

 

Собственно, пью я один. И тебе

Читаю стихи о нелепой судьбе

 

Поэта, который один, до утра,

Пьянствует в чёрном квадрате двора.

 

И, слыша из окон людские «хи-хи»,

Звёздам небесным читает стихи.

 

Голая баба

 

По дороге идёт солдат.

Солдат идёт с войны.

Дорога хорошо-о-о видна.

Вдали показалась баба.

Баба стоит на дороге.

И прозрачна как будто,

И вроде бы в дымке она...

Стоит так баба на дороге

И платье через голову снимает.

Солдат пошёл быстрее.

Баба стоит на месте.

А не приближается.

Солдат идёт,

Баба стоит.

Солдат идёт,

А она стоит.

Солдат бежит,

А баба уже лежит.

Солдат ещё быстрее бежит,

Пить хочет.

Добежал до ручья,

Приник губами к воде,

Попил.

Глядь на дорогу,

А никакой бабы нет на дороге.

– Эх, чёрт! – сказал солдат.

Махнул рукой.

И пошёл нормально.

И песню запел.

 

Аляуллю, или Воспоминание о 17-летии

 

Аляуллю! – свищу в два пальца.

Звенит в ответ твоё окно.

Скорей по лестнице спускайся!

Пойдём, пожалуйста, в кино!

 

Прокопьевск высвистан апрелем!

И с крыш – когда, куда хотят,–

От ветерочка озверели,

Аляуллюйчики летят!

 

Театр, витрины, магазины,

Копры, балконы, терриконы...

И ты – со мной, и я – с тобой –

Просвистан трелью голубой!

 

Звени-играй, сквозная скрипка!

Хватай всю душу в оборот!

Пускай цветёт моя улыбка

Пошире заводских ворот!

 

Аляуллю! – ручьи стремятся.

Аляуллю! – скучай, тоска.

Давайте, люди, обниматься!

Покрутят пальцем у виска...

 

Ну да! Ну да! Совсем с приветом!

С хорошей девочкой при этом!

Идём вперёд! На красный свет!

Апрель! Капель! Семнадцать лет!

 

Я шёл по воздуху – сквозь воздух

 

Стояла полная Луна.

Ко мне любимые входили.

И среди них была одна.

Водила пальчиком по пыли.

 

Ударился я сердцем о

Несовершенство бледных линий

И от удара моего

Они свернулись в чашки лилий.

 

Я стал из чашек пить вино,

Чтоб утонуть без лишней муки.

Я много выпил, но оно

Не заменило свет и звуки.

 

И пригляделся я к душе.

Душа моя опять парила.

Я на десятом этаже

Встал на балконные перила.

 

Легко по воздуху пошёл

Над современностью железной.

Моих любимых алый шёлк

Дышал, держа меня над бездной.

 

Хрустальный звон стоял в ушах.

Я шёл по воздуху – сквозь воздух.

Сверкала ночь. И каждый шаг

Звенел и отзывался в звёздах.

 

А на земле завода пасть

В огнях призывная зияла.

И я мечтал в неё упасть.

И напоследок вспыхнуть ало.

 

Но я себя не дописал.

И так любимые сияли,

Что я в пространстве повисал,

Как в достижимом идеале.

 

Я до земли не долетал.

Как прочие земные грузы.

Напрасно душу я пытал,

Мои возлюбленные музы.

 

Воспоминание о школе

 

Двадцатый век. Семидесятый год.

В дыму – индустриальный небосвод.

И ночью не видать небесных тел.

А на земле тебя я разглядел.

 

Вокруг тебя сверкает каждый атом!

В девятом классе ты, а я в десятом.

Мы на пороге жизни, как на старте,

Стоим, стоим... Не объявляют старт!..

И позабыли мы портфели в парте,

И прогуляли вместе целый март!

 

Я на год старше! Полон оптимизма!

Мне нравятся старания твои!

Ты мне читаешь свод соцреализма!

А я тебе читаю А. Виньи!

 

И если «женщина всегда ребёнок»,

Как молвил упомянутый француз,

То юбка на девчонке – вид пеленок,

И нет тебе, ребёнок, равных Муз!

 

…Гляди! Идут прекрасные созданья

Ветхозаветного воспоминанья,

Вдруг разглядев во тьме ученья тело,

Решительно, хотя и неумело,

Природы юной выполнив заданье

И сокрушив до самого предела

Библейскую основу мирозданья,

После уроков – прямо в зданье школы!..

 

Застигнутым на месте преступленья,

На самой высшей точке ослепленья,

Теперь нам долго не спрягать глаголы!..

 

Теперь идём – и всюду тает снег!

А подо льдом кипит волна, играя!

Нигде не предусмотрен наш ночлег:

Нас только утром выгнали из рая!..

И по указу грозного райкома –

Из школы! А родители – из дома!

 

А нам плевать, хоть школа вся – сгори!

Вот так и заявляем добрым людям:

Мы мокрые от влаги изнутри,

Но эту школу мы тушить не будем!

 

Святая Русь

 

Кто не ослеп под властью Сатаны,

Тот видит всё как есть на белом свете.

Нет той страны, в которой рождены

Ты сам, твои родители и дети.

 

А есть какой-то голый стыд и срам,

Многоканальная теледубина.

Базарный хам заполнил Божий храм,

А Родину заполнила чужбина.

 

И крик, что я в груди своей держал,

Наружу рвётся, сердце обнажая:

Я из родной страны не уезжал,

Так почему вокруг страна чужая?!

 

Лишь в сердце для чужбины места нет.

В сердцах людей живёт-горит, не тая,

Один на всех неистребимый свет.

Он – Родина моя, он – Русь Святая.

 

Непроходимая свобода

 

Под Всероссийским небосводом

Шагает мой родной народ.

И я – с моим родным народом.

И вырвался чуть-чуть вперёд.

 

Покинув плоскость небосвода,

Перстами жирными грозя,

Руководители народа

Сказали: обгонять нельзя!

 

И вновь с небес орут: свобо-о-ода!

Я от свободы не устал.

И от любимого народа

Сознательно чуть-чуть отстал.

 

Опять на землю с небосвода

Слетели, пальцами грозя,

Руководители народа,

Сказали: отставать нельзя!

 

И я пошёл с родным народом,

Не размышляя на ходу,

К почти немыслимым свободам,

Пути не вижу. Но иду.

 

Аж от земли до небосвода

Непроходимая свобода

Стоит, пуская пыль в глаза.

Течёт слеза из глаз народа.

Непроходимая свобода:

Всё можно – ничего нельзя.

 

Давай вдвоём пройдём по сентябрю

 

Давай вдвоём пройдём по сентябрю.

Я о любви с тобой поговорю.

 

На ушки накрошу цветной лапши.

Не просто так, а ото всей души.

 

И будет эта яркая лапша,

Как ты в осенних красках – хороша.

 

Давай по сентябрю пройдём вдвоём.

И «Хванчкары» бутылку разопьём.

 

В аллейке, на сентябрьском ветерке.

Пускай твоя рука – в моей руке.

 

Я обращу внимание твоё

На то, что всё прозрачно бытиё.

 

Что дождь оставил капельки в траве.

А тополь топит листья в синеве.

 

В пластмассовых стаканах звона нет.

Зато вино имеет красный цвет.

 

Воспламенюсь. Ладонь сожму в кулак.

И выпью про себя за красный флаг.

 

Тому назад лет восемь или семь

Я был еще молоденький совсем.

 

Красней вина был красный мой пиджак.

И я не сочинял про красный флаг.

 

А в красном пиджаке, горячий сам,

Ходил по всем горячим адресам.

 

А вот теперь мне полных пятьдесят.

Руины СССР на мне висят.

 

Ношу повсюду драгоценный груз.

Поскольку был прекрасен наш Союз

 

А пиджачок давненько не ношу.

Куда ходил в нём – больше не хожу.

 

Но ежегодно в каждом сентябре

Вновь воскресает бес в моем ребре.

 

И в результате действий на ребро

Из моего героя прёт нутро.

 

И я себя на том уже ловлю,

Что я тебя, красивую, люблю.

 

И время есть до окончанья дня,

Чтоб ты влюбилась к вечеру в меня.

 

Но чтобы увидать финал игры,

Не хватит нам бутылки «Хванчкары».

 

А значит, будет их и две и три,

Цыплёнок-табака, картофель-фри,

 

Дыханье листьев белоствольных рощ,

И вечер, превращающийся в ночь,

 

Четыре круглосуточных кафе.

И множество влюбленных подшофе.

 

Кавказец-продавец живых цветов

Средь ночи мир в цветы одеть готов.

 

И я всегда готов, как пионер,

Чтоб ты являла в мире всем пример.

 

А за цветами очередь стоит

Таких, как я. Но я-то хоть пиит...

 

В хвосте орут: зачем даёшь по семь?

А продавец орёт: хыватыт всэм!

 

Живые розы – страстные цветы!

А украшенье мира будешь – ты!

 

И поцелуи будут на миру,

И всё, за что люблю я «Хванчкару»!

 

Люблю. При этом чувствую вину,

Что посвятил свои стихи вину.

 

И пиджаку. И флагу. И стране.

Ещё тому, что истина в вине.

 

Ещё себе. И собственной судьбе.

А должен был – единственной тебе.

 

А чтоб одной тебе всё посвятить,

Должно мне фактов жизненных хватить.

 

На этом основанье говорю:

Давай вдвоём пройдём по сентябрю!

 

* * *

 

Была мечта. Осталось сожаленье

О том, что всё распалось поколенье.

 

Мечтали мир строкой перевернуть.

Пришлось улечься мирно и заснуть.

 

По разным адресам, по всем сугробам,

По всем благоустроенным берлогам.

 

Мы спим надежно, то есть безнадежно.

Нас пробудить от спячки невозможно!

 

Хотя будильник есть. И он звенит!

Но мы во тьме проспали свой зенит.

 

Гори и догорай, моя лучина!

Прости меня, бескрайняя Отчизна!

 

За то, что я надежный твой медведь

И на судьбу свою могу реветь.

 

* * *

 

Забыть любимых имена!

Как будто не было на свете!..

Тоска по самой первой Свете

Теперь не очень-то нужна.

 

Неплодотворная тоска

И в памяти не шевелится...

И сверху наслоились лица,

Дороги, города, века...

 

Нарос такой культурный слой,

Что хочется считать золой!

И разгребать его лопатой,

И скрыться в нём спиной горбатой

 

И там, во мраке юных лет,

Найти нетленный постоянный –

Первоисточник, слово, свет,

Древней, чем уголь,

Безымянный.

 

Позвони мне из тысяча девятьсот семидесятого года

 

Давно ты упала на землю с высот

Прозрачного небосвода.

Позвони мне из тысяча девятьсот

Семидесятого года.

 

Тогда нам было по 17 лет.

У каждого за спиной – пара крыл.

И в будущее трамвайный билет

Кондуктор нам подарил.

 

Рядом со мной прекрасная ты

Состояла из света и огня.

И страшную силу своей красоты

Сознавала, улыбкой дразня.

 

А я сознавал, что мне всё по плечу –

Не в копии, а в оригинале.

Но не сознавал, кого больше хочу –

Тебя или Клаудию Кардинале.

 

Из твоего имени сиял свет,

От тела твоего шёл жар.

Но в тот год я был не Донжуан, а поэт.

Мне дороже тебя был мой дар.

 

Чтоб не чувствовать рядом твоих красот,

Обжигающих душу в вечерней мгле,

Закинул тебя на небесный свод

И ушёл один по земле.

 

Ты в небе сияла вместо звезды.

Меня по планете везли поезда.

Пока я скитался, сгорела ты.

Невечная, как любая звезда.

 

Не встретил и Клавочку Кардинале.

Даже среди самых ослепительных звёзд.

Они мне быстро надоедали.

Я новых ловил, за хвост.

 

Сгорели все! Сгорела ты!

Я разучился вдохновенно лгать.

И страшная сила твоей красоты

Уже не может меня пугать.

 

Упал твой пепел на землю с высот

Прозрачного небосвода.

Позвони мне из тысяча девятьсот

Семидесятого года.