Ирлан Хугаев

Ирлан Хугаев

Золотое сечение № 4 (208) от 1 февраля 2012 г.

Подборка: Сердце-паладин

Дети рисуют

 

Дети рисуют так:

Домик, труба и дым.

Трудно даётся мрак

Малым и молодым.

 

Это всегда потом.

Прежде любой судьбы –

Поле, дорога, дом.

Дым из печной трубы.

 

Поле, дорога, дом.

Этот обычай прост:

Небо всегда потом –

Небо, овраг, погост.

 

Небо, погост, овраг,

Сосны, кресты, столбы.

Это потом, – сперва

Домик и дым трубы.

 

Кладбище Великанов

 

В Сараево есть Кладбище Великанов,

где сербы хоронят своих героев.

 

И у малых народов рождаются великаны:

Их приносят не аисты, а пеликаны.

Когда великан умирает, его хоронят:

Несут всем миром – а всё боятся, уронят.

Под пушечный грохот и бой барабанов

Великанов хоронят на кладбище великанов,

Где могилы – не грядки, а целые огороды,

А кресты огромны, как подъёмные краны;

И горько плачут маленькие народы –

И заживают большие раны.

 

Чужой

 

Памяти моего друга, Павла М. Бигаева

 

Прежде солнце в человеке,

и поют его уста,

а потом его навеки –

и по самые по веки –

вдруг заполнит темнота.

 

Не останется другого,

как, закрыв ему глаза,

положить его, чужого,

головой под образа.

 

Дом

 

Говорят: забудь былое;

Завтра – лекарь; знай – живи...

Завтра – время нежилое,

Как его ни назови.

Кто меня целует в темя,

Наставляя и стеня? –

Обитаемое время,

День, ушедший от меня.

Боже, не от укоризны,

От посулов – огради!

Позади всегда отчизна,

И чужбина – впереди.

Что мы сделали –

Наш дом.

Что мы сделаем –

Потом.

 

Мистика

 

Пахучим мхом укутан пень.

О, каждый пень – изрядный мистик:

Он помнит век, как будто день,

И ветку каждую, и листик.

 

Из древней грёзы и мольбы

Он прорастает мхом пахучим,

И на плече его могучем

Сидят семейственно грибы.

 

Маленькая трагедия

 

Виват, союз чумы и пира!

Унынье прочь, и пир горой;

Так: стоит песни гибель мира,

Когда её сложил герой.

 

Но тут не всё; по крайней мере,

Когда заглохнут шум и гам,

Я слышу Мери, только Мери;

Когда бы не бедняжка Мери,

Чего бы стоил Вальсингам!

 

Сердце-паладин

 

Я один из вас, но я один.

Я причастен к вам рукой и оком, –

Только сердце, сердце-паладин,

Сердце человека одиноко.

 

Ни друзей у сердца, ни врагов,

Ни пути, ни сна, ни пут, ни воли –

Только вера в промысел богов,

Только верность сочинённой боли.

 

Ни жены, ни сына, ни отца:

Сердце человеческое сиро;

Нет ему ни гроба, ни венца –

Не от мира сердце, не от мира.

 

По родному изведет тоской,

Хоть и чуждо и чужбин, и родин;

Отберет и разум, и покой, –

А само спокойно, словно Один.

 

Сердцу – как о сердце ни радей –

Что целинный луг, что после плуга.

Одинокие, сердца людей

В этом – главном – повторят друг друга.

 

Рушат руки троны и дворцы –

Сердце презирает и стыдится;

Все сердца на свете – близнецы,

Различаться могут только лица…

 

Оттого в последний, честный час

На лице не страх, а утомленье,

Что бывает сердцу откровенье:

Я один, но я один из вас.

 

Крупная игра

 

Свой замысел пускай я не свершу,

Но он велик – и этого довольно.

М. Ю. Лермонтов

 

Пусть не найдёт ни счастия, ни славы,

Неосторожный дух, стремящийся горе.

Одни постигли правило и право –

Другие знают толк в самой игре.

 

Победный дух, стяжая высь – иль дно –

Не соблюдёт проверенного броду;

Он не спасёт ни разум, ни свободу –

Но даже небо им посрамлено.

 

Море мира

 

Не касайся грубою рукою,

Не тревожь напрасно чуткой мглы;

Даже рифмою не тронь покоя,

Если спят медведи и орлы.

 

Сам дитя заоблачного плёса,

Мутной зыби мировых трясин,

Как отца, люблю туман белёсый,

Заплутавший, но не блудный сын…

 

Ризы зорь давно уже не милы;

Я люблю тебя за прель и прах,

Море мира; за твои могилы

На забытых богом островах.

 

Я люблю холодные руины,

Мшистый камень павших городов;

Паутину, тину и картины

Подмастерьев, но не мастеров.

 

Помню всё, на чём печать забвенья,

Всё, что славно, для меня мертво.

Смирный дух упадка и паденья

Глубже выражает естество.

 

Вспышка сверхновой

 

Грусть требует уюта, стен.

Весёлость хочет простора, воздуха.

В тоске человек сворачивается клубком,

желая стать точкой, раствориться, исчезнуть.

В радости воздевает руки к небу, уподобляясь звезде.

Он сияет: смотрите, каков я!

Я есть!

 

Быть как эхо

 

Лелея благость междометий

И свет неизъяснимый снов,

Я мнил исчерпать хмель столетий

Звенящими ковшами строф.

 

Я верил угадать истоки

И устья мира в струях строк,

Я так хотел, чтоб были строки

Неотвратимы, словно рок!

 

Но отрок был далёк от сути,

Не зная опыта и проб:

Нельзя понять небесных судеб,

Земных не исходивши троп.

 

И мне случилось откровенье

Иной любви, иной тоски:

Вся тайна – головокруженье

Над белой бездною строки…

 

О, надо быть слепым, как эхо, –

И стих, свободный от оков,

Как эхо, сам ответит вехам

Грядущих и былых веков.