Иван Рассадников

Иван Рассадников

Четвёртое измерение № 21 (21) от 22 ноября 2006 года

Подборка: Дрейф

* * *

 

Бесконечные проводы…

Листьев продрогшая горсть –

Мой случайный гербарий.

Лоскутьями лунной туники

Упадают под ветер. Покорно плывут на авось.

Все мгновения слитны.

Сердца до обиды безлики.

 

Клёны хлопают крыльями.

Липы безмолвно кричат.

Ты в нелепых сандалиях месишь размокшую глину.

Одинокая статуя

Дремлет, сырая свеча,

Налетевшей тоске подставляя щербатую спину.

 

На поверхности времени –

Серая зябкая рябь.

Не засматривай в озеро.

Воды неймут отраженья.

Ядовитое облако

Чёрно-рудая заря

Давит в мёртвые уголья, множа лучи напряженья.

 

Панихида отслужена.

Холод в пустотах глазниц.

Заколочены двери.

Гниют плесневелые доски.

Все мгновения слитны,

Лежат, словно пленные, ниц.

И тяжёлая тень, ниспадая, скрывает подмостки.

 

* * *

 

Полустанок – лодка в море медуницы –

Уплывает, увлекаемый приливом.

Проводите нас обратно, проводницы,

До неправды, до несчастия счастливых.

 

Простодушные шаги звучат белёсо,

Налетая на ромашковые мели.

Разгадала ты: гадание – на слёзы,

Островами костровища каменели.

 

На ступенях, не торгуясь, разменяли

Чёт и нечет, письмена очарованья.

Разлетятся оловянными перстнями

Послесловий одиноких волхвованья.

 

Две горсти и две молитвы, но едва ли

Вертолётный шмель сведёт одну с другою,

На бурунах поцелуи обрывая,

Ленты света оставляя за собою.

 

Белый бубен

 

Бремя буден.

Сердце в лентах пулемётных.

Белый бубен

Окропи водою мёртвых.

 

На востоке

Серебрятся стрелы ружей.

Кровотоки

Отворяются наружу.

 

Разыскать бы

Тонкий след, изгиб тропинки.

После свадьбы

Сразу справили поминки.

 

За порошей

Полегла ночная стая.

Позаброшен

Дом, и лестница – пустая.

 

Жду расплаты.

Купина и купол серный.

Виноваты

Каждый первый, каждый верный.

 

Брызжет злоба

Режет небо на торосы.

Льды до гроба.

Вековечные вопросы.

 

Разве чудо

Свинтит с курса провиденье?

Ниоткуда

Упаду в безбрежный день я.

 

Белый бубен

Рвёт ветра, рождая ритмы.

Мы не будем

Бормотать твои молитвы.

 

Неподсуден

Диалог живых и мёртвых.

Бремя буден

Книга судеб перемётных.

 

Сильвия. Осень

 

Слышали озеро пасмурным утром?

Птичье молчание в сером картоне.

Сильвия дремлет. Листы как ладони.

Жёлтые слёзы, табачная пудра.

 

Дерево-море сторуко, суставы

Медленно кутает дымом-туманом.

Мелочь каменьев по тонким карманам

Сыплется…

Дайте другие уставы!

 

Слово «уста» невзначай уроните,

Но – безотчётно, вовне ностальгии.

Мы – те же самые, только другие.

 

Следом потянутся «очи»… «ланиты»…

Чёрной печурки ольховые яства…

Храм… егеря… слобода… дилижансы…

Юноша, отрок, читающий стансы –

Что-то насчёт красоты и коварства.

 

Галки, как нищенки, пристально глядя

В морок давно облетевшей сирени,

Видят внутри преклонивших колени

Призраков серых при полном параде.

 

В камне – орёл на вершине колонны, –

Кажется, миг – и рванёт с пьедестала.

«Озеро, звонкое, словно зерцало…» –

Не осекитесь, во имя мадонны!

 

Шагом шепчите закон узнаванья,

Сильвию, словно поэму, листая.

Бредит полётом утиная стая.

Сон камышовый, канун расставанья…

 

* * *

 

Появляешься вечером, влагу в ресницах тая.

Облака осыпаются, лишь накренится основа.

Проплываешь немая-немая, ничья, не моя.

В лабиринте прощаний забыто секретное слово.

 

Инвалидные лодки – большие речные жуки.

Ты, вжимаясь в уключины, молишься высохшим телом.

Остаётся гадать, глядя с берега Леты-реки –

Что ты хочешь услышать, зачем появляешься в белом.

 

Твои хрупкие вёсла – всего лишь стекло, зеркала.

Слева быстрое зеркало, медленно зеркало справа.

Ослепляя блистают два солнечных диска-крыла.

Два кривых ятагана.

Разъятое время.

Расправа.

 

Волны чёрные вязкие мнут отражения лиц,

Где дрожат небеса – под водой перевёрнутый купол.

Ты – последняя женщина древнего племени птиц –

Слишком долго живёшь в этом городе каменных кукол.

 

Трамвай

 

Не случившееся чудо моё…

Незабвенная забытая – ты…

Вырастает из обиды быльё,

Разрушаются дороги, мосты.

 

Рельсы ржавые ведут в тупики –

Хоть собакою с тоски завывай –

Где резвился, высекал огоньки

Наш заветный разноцветный трамвай.

 

Мы друг друга сочиняли взапой,

Чтобы после прочитать по слогам.

Дождик ласковый забавный слепой

Истончался по лучам-берегам.

 

Нитка-ниточка в ладони судьбы

И сама-то истончилась на нет…

Рваной музыкою медной трубы

Ночка-ноченька плыла на рассвет.

 

На рассвете-то всё рухнуло вдруг –

Костным хрустом, треском каменных свай.

Мы простились на Проспекте Разлук…

 

А назавтра отменили трамвай.

 

Полюс

 

А.Л.

 

Мариенбург. Обледенелый сон.

Сиротская строка одноколейки.

Оконца словно серые наклейки.

Бездомных псов протяжный вой ли, стон.

 

Два силуэта утлых «Жигулей».

Четыре-семь, а номер таксопарка

Забрызган в дым… Ты всё ждала подарка,

Но не хватало мыслей и рублей.

 

Сидим сам-друг, «Дом Яго» из ларька

Венчает стол. Закуска на тарелке.

Напольные часы сомкнули стрелки.

Но телефон работает пока.

 

И башенки завода Рошаля

Гудят под жестяными колпаками.

Цыганка-ночь просторными руками

Закручивает время до нуля.

 

И опадают звуки. Чёрный час.

На перегоне встал зелёный поезд...

 

Но… чувствуешь? Вселенной тайный полюс

Явился здесь. На кухне. Возле нас –

 

Шифрованный, горячий, именной,

Вмонтированный в сердце. В сердцевину.

Обледенелый сон скрывал – лавину,

Таился Космос – в скудости земной.

 

Безденежье, бессилье декабря,

Обшарпанные лестницы, простуда

Сезонная – не значимы, покуда

В твоей улыбке плещется заря.

 

И красное дешёвое вино

Прекрасно, словно первое причастье.

Моё несвоевременное счастье,

Ты спрашивала чуда? –

Вот оно.

 

* * *

 

Не раздумывай, уезжая.

Улетая – лети бегом…

Недоласканная чужая.

Вот он поезд и вот вагон.

 

Тропы памяти перекрыты.

А иначе стократ больней.

Очертания в уголь смыты.

Люди – тени своих теней.

 

Псы-колёса грызут, глодая,

Рельсы.

Тянется лай стальной…

Не раздумывай, пропадая

В горизонте, за тишиной…

 

В дыму

 

Оборви мой покой,

Как бывало всегда.

И тогда

Родниковой рукой

Зазмеится чужая вода.

 

Кандалами луны

Прогрохочут цепные года.

Рупора тишины

Возопят.

И плетьми – провода.

 

Кармазинным листом

Упадаю с гремучих дерев.

Протянувшись пластом,

На две тысячи слов постарев,

Буду по-над теплом

Холодеющим пеплом дышать.

Буду благо со злом

До скончания строк разрешать,

Эпитафий шары

Выпуская себе самому.

 

Житель чёрной норы.

Бриолиновый карла в дыму.

 

Рыба-рыба

 

Хвоинки, залучённые в янтарь…

Мы бесполезны. Воздух – словно глыба.

Нам приговор пролаял пёс-январь.

Ни хода. Ни исхода. Рыба-рыба.

 

Студёным утром кончился полёт.

Вторые сутки головокруженья.

Нас намертво вмораживают в лёд,

Конвульсии. Агония движенья.

 

На наших думах – каменный пустырь.

Предрешено, здесь утвердится свалка.

Врастает в сердце ледяной костыль.

Мы умерли. Нас нет. И нас не жалко.

 

Дрейф

 

По водяной суровой простыне,

Когда мосты давно разведены,

Мы медленно дрейфуем на спине,

Невидимые с каждой стороны.

 

На глубине лоснится чешуя –

Сновидных рыб холодная броня.

Сафьяновая скорбь небытия

Укутывает зыбкого меня.

 

Закутаны в щербатый парапет,

По набережным пятятся авто –

Ленивые подобия торпед;

В пустых салонах ёжатся никто.

 

Гранитный бог стоит на стременах,

Оскароносен, горд, богат, горбат…

Простудный мегаполис, как монах,

Презрев мирское, принял целебат.

 

Восходит, словно студень на дрожжах,

Иссиня-жёлтый драповый туман;

Шестиконечной лапой на вожжах

Трясёт пустой изодранный карман.

 

Сочится, пузырится плёнка-плеть,

Касаясь языками сорных стен.

Разборная готическая клеть

Испещрена тенями слова тлен.

 

Карманная старуха-нищета

Срамно кудахчет, прячется в стене…

Мы – два полуистлевшие листа.

Мы – медленно дрейфуем на спине.

 

Среди сырых громадных грузных глыб

Река – большая чёрная змея –

Влачит броню холодных мёртвых рыб –

Бесслёзную тоску небытия.

 

Последний кадр

 

Иди, покуда голос не угас,

Держа в ладони вещую синицу.

На вдохе выжимая полный газ,

Молиться на пустую плащаницу.

 

Стоп-кадры чёрно-белого кино,

Календари, отметки, эпизоды

Выкладывай костями домино

На шерстяные груди непогоды.

 

Гранаты града грянут на шоссе.

По тормозам – протяжный звук мышиный.

Жан-Поль Марат братается с Мюссе,

Изобретая новые аршины.

 

Не выпускай синицу из руки

По-над крылом вселенского аркана.

Занесены стальные кулаки.

Сверкают зубья волчьего капкана.

 

Струясь, искрит расплавленный свинец.

Плывёт на город атомная вата.

Последний кадр. Написано – конец.

Указана сегодняшняя дата.