Кира Османова

Кира Османова

Четвёртое измерение № 33 (561) от 21 ноября 2021 г.

Подборка: Петербургское

* * *

 

Не ожидаешь – а подарок прибыл.

Довольно щедр сегодняшний залив.

Затеешь суп из большеротой рыбы,

Которую соседи принесли.

 

Ей вспорешь брюхо (да какой там трепет! –

Не ты её убил, в конце концов)

И обнаружишь – прямо в рыбьем чреве –

Серебряное узкое кольцо.

 

Возможно, обручальное. Возможно,

Здесь – душераздирающий сюжет.

Стоишь, в руке сжимая верный ножик,

И есть совсем не хочется уже.

 

Скажи себе: мол, не надейся шибко;

С тобой в сравненьи – чудо тот налим.

Тебя неоднократно потрошили –

Ан никаких сокровищ не нашли.

 

* * *

 

Никто не ты. И никогда не станет

Никто – тобой.

Вот мимо старых и знакомых зданий

Бредёт герой.

 

Кто знает, на пути своём обратном

Что видит он.

Что вправду видишь – привыкаешь прятать.

Хороший тон.

 

Но был же рядом кто-то сопричастный,

В любой момент

С тобой деливший радость и несчастье!

А вот и нет.

 

А вот и врут, что кто-то инотелый

Тебя постиг.

Герой пытался много лет не теми

Себя спасти,

 

Сопротивляясь мысли, что спасенье –

Не в том, что – вне.

Не в иллюзорной общности со всеми,

Не в болтовне.

 

Герой предчувствует квартал – раздолье

Для бедноты.

Предполагаешь, обращаться стоит

К себе на «ты».

 

Как будто ты и есть тот образцовый

«Другой», кому

Возможно даже в самой страшной ссоре

Сказать: «А ну!

 

Смотри в меня, в окно чужого дома,

Там есть и свет!»

И то ли ты окажешься фантомом,

А то ли нет.

 

Герой вернулся. Мир его – расколот.

Бери сюжет.

Никто не ты, как это ни прискорбно.

Смирись уже.

 

* * *

 

Чердак, на который забраться трудно

(И возраст, и пыл не тот):

Тенёта, верёвки, коробок груды,

Потрескавшийся комод,

 

В нём – с детскими песенками пластинки,

Игрушки, колючий плед.

На что ни пойдёшь, чтоб тебя простили

Те люди, которых нет

 

Теперь и в живых, и как будто пусто

Там, снизу, под чердаком, –

Он в воздухе держится странным грузом,

С тобою внутри притом.

 

Ты веришь, что спустишься – станет лучше,

Всё лучшее – впереди.

Хихикает в ящике злой Петрушка:

«Попался ещё один!»

 

* * *

 

Никому не расскажешь о том, как жил.

Рассказать, тем не менее, есть о чём.

Вот и делаешь вид, что особый шик –

В нарочитом молчании. Весь расчёт,

 

Что поверят: ты сам предпочёл – таить,

Ты не любишь досужего карканья.

И загадочны прошлые дни твои,

И в звучании лиственном, камерном

 

Вдруг подумаешь – кем бы ты вправду стал,

Если б смел изъясняться с ошибками.

Копошатся вороны в густых кустах,

Как ожившая жуткая жимолость.

 

* * *

 

Встань у крыльца, чтоб местность обозреть,

Внимательно смотри на огород –

На разоренья, что оставил крот,

На сорняки, разросшиеся дерзко…

Здесь нечего персонам праздным делать –

Давай обратно в город побыстрей.

 

Здесь нужно воспитать к работе вкус

И не бояться радикальных мер…

Ведь всякий сад включает жизнь и смерть.

Но что за пламя в небе на востоке!

Стоишь – и полыхаешь от восторга,

И сам себе – неопалимый куст.

 

Поди, эклогу сложишь невзначай.

Никто бы не подумал никогда:

Такой ты пасторальный негодяй –

Ты ничего по саду не умеешь,

А знай себе вздыхаешь да глазеешь

На невозможно жёлтый молочай.

 

* * *

 

Теснятся книги – те, что помнишь с детства,

У самых старых – корешки проклеены.

Но шкаф закрыт на ключ, который где-то,

Бог знает, а искать – жалеешь времени.

 

Я так живу сейчас: и скорость – выше,

И каждая минута – невозвратная.

Я ничего из прошлого не вижу,

И этому, скорее, даже радуюсь.

 

Ни одному сегодняшнему делу

Я в дне вчерашнем не ищу аналога.

И если бы я в спешке налетела

На прежнюю себя – то не узнала бы.

 

Я стала предприимчивой и шустрой,

И то, в чём есть нужда, – теперь беру себе.

Но иногда охватывает чувство,

Как будто настоящее – иллюзия,

 

Как будто передышка вдруг случится:

В окно посмотришь в перерыв обеденный –

А по траве вышагивает птица

Из детской – под замко́м – энциклопедии.

 

 

Навык речевой –

Ключ от кладовой.

 

Штука не нова –

Как её назвать?

 

А, е, ё, и, о.

Шёпот или ор.

 

У, ы, э, ю, я.

Серебристый яд.

 

Шариками ртуть.

Косточки во рту.

 

Отойди и плюнь.

Дайте, дайте ключ.

 

* * *

 

Ты думал, это вечно будет нашим –

Словесный мир, словесная война.

Но ничего не вылетит однажды,

И что тогда ловить – и не поймать?

 

Не воробей, не воробей. А как же,

А что теперь, а где мои, ну нет,

Не может быть. Утешь себя, что каждый

С таким способен справиться вполне.

 

Сидишь часами, смотришь в пыльный угол

И чувствуешь, как жалок ты и стар.

И ничего не нужно, кроме звука,

Точней – возможности его издать.

 

Петербургское

 

Кто я такой? Да не смеши, ей-богу.

Я – тот, кого ты раньше где-то видел.

(Спроси ещё себя – зачем живёшь ты.

И без вопросов как-то неспокойно.)

 

Пора идти. Подумаешь, промозглость.

Ведь если бы ты стал её бояться,

То никогда бы и́з дому не вышел.

Тут в целом климат – против человека.

 

И город – до сих пор не по размеру

Парадный головной убор, в котором

Прореха есть, и попадает ветер

С большой воды – вот-вот продует насмерть.

 

Что прежде было здесь? Все пишут – топи,

Пропащее немое захолустье.

И что на этом месте стало? Город,

Шедевр, многоязыкая столица.

 

А на себя взгляни: ты всё такой же,

Как был – трясинный, заунывный – только

Возвёл внутри надменные громады

И думаешь, что вышло грандиозно.

 

Колонны (вертикальные мотивы),

Мосты (горизонтальные резоны),

И сфинксы (соглядатайства идея):

На головах короны из гранита –

 

Двойные, пшент. И кто-то рядом вскрикнет:

«Ого, какая трещина на шапках!»

И вправду, если сбоку приглядеться,

То в эту щель кусочек неба видно.

 

Как будто через трещину такую

И утекает время: вот едва ты

Решил иначе жить – но вышли сроки.

Пора идти. Подумаешь, нечестно.

 

И даже если ты сюда вернёшься –

На в общем-то сомнительную сушу –

То звери исполинские у спуска

Тебя демонстративно не узна́ют

 

И промолчат. Но с явственностью жуткой

Ты всё равно услышишь этот голос:

«Кто ты такой? Кто ты такой?», и дважды

Ты на вопрос знакомый – не ответишь.

 

* * *

 

В августе после купания схватишь простуду гадкую,

сляжешь – и будут компотом из яблок тебя отпаивать,

сваренным на животворной воде из колодца дачного.

Только заснёшь – непременно приснится земля за озером,

где все окажутся взрослыми,

 

стойкими, неуязвимыми (их ни болезнь не трогает,

ни уж тем более – чьи-то слова, и весьма обидные,

вроде последних, мол, мы же тебе говорили, глупому).

Спишь себе, спишь, и, похоже, история подзатянется –

по крайней мере, до осени.

 

В будущем страшно захочешь вернуться на место старое,

необязательно полное воспоминаний радостных

(честно признаться, не в радости дело в конкретном случае),

место, где ты распознал ощущенье своей отдельности –

никто тебе не спасение.

 

Кажется, если чуть-чуть постараешься, то получится

выполнить правки посильные в собственной биографии,

штрих, стилистический ход – скорректировать интонацию

(часто вопросы уместней любых восклицаний в принципе).

Хотя кого ты запутаешь.

 

Речь лишь о том, что не всё удалось заменить подобием.

Не существует, допустим, синонима к слову «яблочный»

(как и к словам «заозерье» и (что там ещё) «колодезный»),

так же, как нет никакого к себе самому синонима,

к себе – ребёнку из прошлого.

 

Этот ребёнок (не то чтоб его полагалось спрашивать,

как ему дышится, трудно ли, что он и вправду чувствует)

детство своё обречён проживать, никуда не денешься,

изо дня в день – в одиночку – встречаться с чужой реальностью:

терпеть, придумывать хитрости.

 

Нет ничего, что сейчас поменяет тебя – тогдашнего.

Даже и спросишь себя, повзрослевшего: «Как ты, маленький?» –

выйдет формальный приём, подстановка, а суть останется.

Но до сих пор удивительно всё-таки – как ты справился,

справлялся – август за августом.

 

В самом-то деле вода в это время всегда холодная.

Только… а вдруг посчастливится – вынырнешь крепче прежнего?

Кто-то из доброжелателей благоразумных с берега

крикнет: «Не вздумай!» («Простудишься снова!», «Ну что за выходки!»)

А ты идёшь – и купаешься.