Кира Османова

Кира Османова

Все стихи Киры Османовой

* * *

 

В августе после купания схватишь простуду гадкую,

сляжешь – и будут компотом из яблок тебя отпаивать,

сваренным на животворной воде из колодца дачного.

Только заснёшь – непременно приснится земля за озером,

где все окажутся взрослыми,

 

стойкими, неуязвимыми (их ни болезнь не трогает,

ни уж тем более – чьи-то слова, и весьма обидные,

вроде последних, мол, мы же тебе говорили, глупому).

Спишь себе, спишь, и, похоже, история подзатянется –

по крайней мере, до осени.

 

В будущем страшно захочешь вернуться на место старое,

необязательно полное воспоминаний радостных

(честно признаться, не в радости дело в конкретном случае),

место, где ты распознал ощущенье своей отдельности –

никто тебе не спасение.

 

Кажется, если чуть-чуть постараешься, то получится

выполнить правки посильные в собственной биографии,

штрих, стилистический ход – скорректировать интонацию

(часто вопросы уместней любых восклицаний в принципе).

Хотя кого ты запутаешь.

 

Речь лишь о том, что не всё удалось заменить подобием.

Не существует, допустим, синонима к слову «яблочный»

(как и к словам «заозерье» и (что там ещё) «колодезный»),

так же, как нет никакого к себе самому синонима,

к себе – ребёнку из прошлого.

 

Этот ребёнок (не то чтоб его полагалось спрашивать,

как ему дышится, трудно ли, что он и вправду чувствует)

детство своё обречён проживать, никуда не денешься,

изо дня в день – в одиночку – встречаться с чужой реальностью:

терпеть, придумывать хитрости.

 

Нет ничего, что сейчас поменяет тебя – тогдашнего.

Даже и спросишь себя, повзрослевшего: «Как ты, маленький?» –

выйдет формальный приём, подстановка, а суть останется.

Но до сих пор удивительно всё-таки – как ты справился,

справлялся – август за августом.

 

В самом-то деле вода в это время всегда холодная.

Только… а вдруг посчастливится – вынырнешь крепче прежнего?

Кто-то из доброжелателей благоразумных с берега

крикнет: «Не вздумай!» («Простудишься снова!», «Ну что за выходки!»)

А ты идёшь – и купаешься.

 

* * *

 

Встань у крыльца, чтоб местность обозреть,

Внимательно смотри на огород –

На разоренья, что оставил крот,

На сорняки, разросшиеся дерзко…

Здесь нечего персонам праздным делать –

Давай обратно в город побыстрей.

 

Здесь нужно воспитать к работе вкус

И не бояться радикальных мер…

Ведь всякий сад включает жизнь и смерть.

Но что за пламя в небе на востоке!

Стоишь – и полыхаешь от восторга,

И сам себе – неопалимый куст.

 

Поди, эклогу сложишь невзначай.

Никто бы не подумал никогда:

Такой ты пасторальный негодяй –

Ты ничего по саду не умеешь,

А знай себе вздыхаешь да глазеешь

На невозможно жёлтый молочай.

 

 

Из болот

 

1

Вот такое пространство: редкая суша,

В основном же – повсюду стоит вода.

Закричать бы, да горло сделалось уже,

Убежать бы, да как – по воде, куда.

 

Иногда заплывут случайные лодки,

Но пока осмелеешь – их след простыл.

Горизонт прорисован линией плотной,

И маршруты к нему, как всегда, – просты,

 

И к нему устремились вечные струи.

Только солнце не выглянет ни на миг.

Не случилось оставить местность сырую,

Не пришлось тосковать о себе самих.

 

И догадка мелькнёт, что эта промозглость

Есть одна из причин изменений тел:

Кто себя ощущал сонливым, громоздким –

Тот становится странным: насквозь «не тем».

 

На каком берегу бы мы ни лежали –

Так похожи на чудищ из старых книг:

У меня под одеждой выросли жабры,

У тебя, полагаю, растёт плавник.

 

Мы тихонько сползаем к кромке безвестной,

Всё ловчей и свободней за разом раз.

Это место такое, гиблое место,

Все здесь сгинут, как водится, – кроме нас.

 

2

Долготерпеньем, любовью, обманом, войнами

Без мечей –

Как территория эта была освоена

И зачем?

 

Кто без ошибки не суше придал значение –

А воде?

Местный таинственный морок тобой, кочевником,

Овладел.

 

Ты сомневаешься: снова идти на поиски –

Есть ли смысл?

Только откуда (так быстро, что даже боязно)

Ни возьмись

 

Боль по груди разливается – здесь и выше. То

Есть судьба.

Необходимым становится что-то вышептать

Из себя.

 

Ходишь по кромке замёрзшей воды рассеянно,

Ищешь ритм.

Что существует снаружи ландшафтом северным –

То внутри:

 

Острые камни у берега, сосны-выскочки,

Лес-гротеск…

Скоро найдётся – на внутренних скалах высечен –

Верный текст;

 

Скоро покажется невероятной прежняя

Немота.

Каждое слово как будто всё так же режется –

Но не так.

 

Это пространство звучит бесконечной жалобой

Неспроста:

Не оставляй меня, не оставляй, пожалуйста,

Не оста…

 

* * *

 

Извечно это противостоянье

(Всегда на смерть, а не на жизнь оно) –

Когда распознаёшь не просто ярость,

Но одержимость длящейся войной.

 

Провальный день сменяется удачным,

И постоянно думаешь о том,

Что слово «чувство» – для чужих чудачеств,

А слово «долг» – как будто бы глоток

 

Неловкий (сразу больно прямо в горле),

Но никуда не денешься теперь –

Ты защищаешь уникальный город

И учишься сражаться и терпеть.

 

Однако уяснишь гораздо позже

Всю значимость случившегося здесь:

Что смысл имеет каждая оплошность,

Что хрупкий город – это ты и есть.

 

Кто из числа неуязвимых выбыл,

Тот честно ищет способ рассказать,

Что неизбежен самый трудный выбор,

Что даже в горе чувствуешь азарт,

 

Что без подсказок знаешь выход верный –

И так себя изводишь потому;

И что Юдифь… любила Олоферна,

Но голову – отрезала ему.

 


Поэтическая викторина

Мифологическая проза

 

Без вариантов – об этом не будет ни слова правды.

Я заготовила список ответов иезуитских.

Интерпретации не иссякают, таков порядок;

А доказательства крайне непрочны, со всех позиций.

 

Что до романа – так он уже прожит, записан, назван;

Каждый заведомый день с предыдущим кошмаром сцеплен.

Это такая история – лучше уж сразу насмерть,

Чем повторить из неё хоть одну ключевую сцену.

 

* * *

 

Мои пируэты, твои ухищрения.

Угрозы и просьбы.

А осень приходит опять раньше времени,

Тревожная осень.

 

Кричим безголосо, смеёмся невесело;

К всеобщим восторгам

Стараемся как-то держать равновесие.

Оно того стоит.

 

И в воздухе нити дрожат серебристые

Чудесного свойства.

Какими б мы ни были эквилибристами –

Однажды сорвёмся.

 

* * *

 

Мы разрушаем то, что имеем,

По нескольку раз за вечер.

Мы засыпаем, сон многомерен,

Во сне нам как будто легче.

 

Жадные люди с ядом под кожей,

С повадками одержимых:

Чем обладать всецело не можем, –

За то расплатились жизнью.

 

Жадные люди, слабые люди,

Ещё раз, ещё и снова.

Трогаем больно, каемся люто,

Живём в ледяном ознобе.

 

Мы обещаем: «Этот – последний»,

Но ищем ничтожный повод.

Кто нас простит, и кто пожалеет,

И кто нас – такими – вспомнит?

 

 

Навык речевой –

Ключ от кладовой.

 

Штука не нова –

Как её назвать?

 

А, е, ё, и, о.

Шёпот или ор.

 

У, ы, э, ю, я.

Серебристый яд.

 

Шариками ртуть.

Косточки во рту.

 

Отойди и плюнь.

Дайте, дайте ключ.

 

* * *

 

Не ожидаешь – а подарок прибыл.

Довольно щедр сегодняшний залив.

Затеешь суп из большеротой рыбы,

Которую соседи принесли.

 

Ей вспорешь брюхо (да какой там трепет! –

Не ты её убил, в конце концов)

И обнаружишь – прямо в рыбьем чреве –

Серебряное узкое кольцо.

 

Возможно, обручальное. Возможно,

Здесь – душераздирающий сюжет.

Стоишь, в руке сжимая верный ножик,

И есть совсем не хочется уже.

 

Скажи себе: мол, не надейся шибко;

С тобой в сравненьи – чудо тот налим.

Тебя неоднократно потрошили –

Ан никаких сокровищ не нашли.

 

 

* * *

 

Непривычно дырявый график,

Графин на страже.

Ты послушай, сейчас мне, правда,

Безумно страшно.

 

Я же чувствую – рядом Некто

С поганой сделкой.

Приезжай и оставь сомненья.

Сюжет не терпит.

 

Он ведёт себя, точно в книгах;

Он узнаваем.

Говорит мне, что так – я сникну,

А цель какая?

 

Он за мной неотступно ходит

И хочет платы.

Он мне шепчет, что ты нисколько

По мне не плачешь.

 

Он в мой номер войдёт свободно

И вынет душу.

Сразу выберу – с кем сегодня

Случится ужин;

 

У кого – в выходные, после;

К кому – на праздник.

Неподсудный шикарный способ.

И – плотный график.

 

Серный запах всё новых улиц

Уже не вреден…

Я молюсь, чтобы ты вернулась.

В любое время.

 

* * *

 

Никому не расскажешь о том, как жил.

Рассказать, тем не менее, есть о чём.

Вот и делаешь вид, что особый шик –

В нарочитом молчании. Весь расчёт,

 

Что поверят: ты сам предпочёл – таить,

Ты не любишь досужего карканья.

И загадочны прошлые дни твои,

И в звучании лиственном, камерном

 

Вдруг подумаешь – кем бы ты вправду стал,

Если б смел изъясняться с ошибками.

Копошатся вороны в густых кустах,

Как ожившая жуткая жимолость.

 

* * *

 

Никто не ты. И никогда не станет

Никто – тобой.

Вот мимо старых и знакомых зданий

Бредёт герой.

 

Кто знает, на пути своём обратном

Что видит он.

Что вправду видишь – привыкаешь прятать.

Хороший тон.

 

Но был же рядом кто-то сопричастный,

В любой момент

С тобой деливший радость и несчастье!

А вот и нет.

 

А вот и врут, что кто-то инотелый

Тебя постиг.

Герой пытался много лет не теми

Себя спасти,

 

Сопротивляясь мысли, что спасенье –

Не в том, что – вне.

Не в иллюзорной общности со всеми,

Не в болтовне.

 

Герой предчувствует квартал – раздолье

Для бедноты.

Предполагаешь, обращаться стоит

К себе на «ты».

 

Как будто ты и есть тот образцовый

«Другой», кому

Возможно даже в самой страшной ссоре

Сказать: «А ну!

 

Смотри в меня, в окно чужого дома,

Там есть и свет!»

И то ли ты окажешься фантомом,

А то ли нет.

 

Герой вернулся. Мир его – расколот.

Бери сюжет.

Никто не ты, как это ни прискорбно.

Смирись уже.

 

* * *

 

О том, как должно быть, – нечёткие сведенья:

Теории срывов, гипотезы новые.

Не то чтобы я не любила трагедии,

Однако отсутствием их не взволнована.

 

Отдельные темы настолько усвоены –

Не выдумать ни одного нарекания.

Но вдруг понимаешь, как это устроено –

Как связаны чувства с процессом дыхания.

 

Теперь не придётся без воздуха корчиться,

А после – накапливать силы неделями.

Как будто открылась какая-то форточка,

Хоть, кажется, форточек больше не делают.

 

Петербургское

 

Кто я такой? Да не смеши, ей-богу.

Я – тот, кого ты раньше где-то видел.

(Спроси ещё себя – зачем живёшь ты.

И без вопросов как-то неспокойно.)

 

Пора идти. Подумаешь, промозглость.

Ведь если бы ты стал её бояться,

То никогда бы и́з дому не вышел.

Тут в целом климат – против человека.

 

И город – до сих пор не по размеру

Парадный головной убор, в котором

Прореха есть, и попадает ветер

С большой воды – вот-вот продует насмерть.

 

Что прежде было здесь? Все пишут – топи,

Пропащее немое захолустье.

И что на этом месте стало? Город,

Шедевр, многоязыкая столица.

 

А на себя взгляни: ты всё такой же,

Как был – трясинный, заунывный – только

Возвёл внутри надменные громады

И думаешь, что вышло грандиозно.

 

Колонны (вертикальные мотивы),

Мосты (горизонтальные резоны),

И сфинксы (соглядатайства идея):

На головах короны из гранита –

 

Двойные, пшент. И кто-то рядом вскрикнет:

«Ого, какая трещина на шапках!»

И вправду, если сбоку приглядеться,

То в эту щель кусочек неба видно.

 

Как будто через трещину такую

И утекает время: вот едва ты

Решил иначе жить – но вышли сроки.

Пора идти. Подумаешь, нечестно.

 

И даже если ты сюда вернёшься –

На в общем-то сомнительную сушу –

То звери исполинские у спуска

Тебя демонстративно не узна́ют

 

И промолчат. Но с явственностью жуткой

Ты всё равно услышишь этот голос:

«Кто ты такой? Кто ты такой?», и дважды

Ты на вопрос знакомый – не ответишь.

 

Посвящение фотографии

 

Смотреть и смотреть бы: женщина-мачта, и платье – парус;

Счастливое плаванье, редкий кадр с отголоском старины.

Каким был фотограф – так объясняющий эту пару,

Что вышла история, верной частью которой стали мы?

 

Меня вдохновляет ретро: до боли живые вещи;

Они – говорят, расстоянье между веками сократив.

Эмилия в лодке с Густавом: он созерцает вечность,

Она, в невозможно-широком платье, смеётся в объектив.

 

* * *

 

Скоро, конечно, не выйдет – ни к вечеру, ни к утру;

Так, продолжительность перерожденью присуща.

Я представляла примерно, какой это адский труд –

И выкорчёвывать, и избавляться от сучьев.

 

То есть сознательно осуществляла весь комплекс мер

По изживанью трагедии, и постепенно

Дом стал желанен, и почерк – разборчив, и голос – смел,

И прояснилось значение слова «терпенье».

 

Вместо пугающей чащи – звенит изумрудный луг,

Я не смакую надрывы, как раньше, однако,

Только одно из явлений остаточных режет слух,

Только одно заставляет бояться и плакать:

 

Длится по-прежнему, все убежденья сводя на нет,

Не опасенье, а в том-то и ужас – желанье;

Мучает люто: ведь можно вернуться – в любой момент! –

В эту трагедию, будь она трижды неладна.

 

 

* * *

 

Теснятся книги – те, что помнишь с детства,

У самых старых – корешки проклеены.

Но шкаф закрыт на ключ, который где-то,

Бог знает, а искать – жалеешь времени.

 

Я так живу сейчас: и скорость – выше,

И каждая минута – невозвратная.

Я ничего из прошлого не вижу,

И этому, скорее, даже радуюсь.

 

Ни одному сегодняшнему делу

Я в дне вчерашнем не ищу аналога.

И если бы я в спешке налетела

На прежнюю себя – то не узнала бы.

 

Я стала предприимчивой и шустрой,

И то, в чём есть нужда, – теперь беру себе.

Но иногда охватывает чувство,

Как будто настоящее – иллюзия,

 

Как будто передышка вдруг случится:

В окно посмотришь в перерыв обеденный –

А по траве вышагивает птица

Из детской – под замко́м – энциклопедии.

 

* * *

 

Ты думал, это вечно будет нашим –

Словесный мир, словесная война.

Но ничего не вылетит однажды,

И что тогда ловить – и не поймать?

 

Не воробей, не воробей. А как же,

А что теперь, а где мои, ну нет,

Не может быть. Утешь себя, что каждый

С таким способен справиться вполне.

 

Сидишь часами, смотришь в пыльный угол

И чувствуешь, как жалок ты и стар.

И ничего не нужно, кроме звука,

Точней – возможности его издать.

 

* * *

 

Чердак, на который забраться трудно

(И возраст, и пыл не тот):

Тенёта, верёвки, коробок груды,

Потрескавшийся комод,

 

В нём – с детскими песенками пластинки,

Игрушки, колючий плед.

На что ни пойдёшь, чтоб тебя простили

Те люди, которых нет

 

Теперь и в живых, и как будто пусто

Там, снизу, под чердаком, –

Он в воздухе держится странным грузом,

С тобою внутри притом.

 

Ты веришь, что спустишься – станет лучше,

Всё лучшее – впереди.

Хихикает в ящике злой Петрушка:

«Попался ещё один!»

 

* * *

 

Я прислоняюсь ухом к тебе, туда, где сердце, конечно, справа,

В месторасположении сердца я уверена абсолютно,

Словно ложусь на берег и слышу: раз – земные толчки исправно

Жизнь продлевают; два – в этом гуле без следа пропадают люди.

 

И наконец, ты дышишь, как море – утешающе, безмятежно,

Так, что нельзя представить момент, когда дыханья уже не будет,

Так, что нельзя представить, когда исчезнет этот пейзаж нездешний,

И совершенно новый ландшафт осветит жёлтый холодный спутник.

 

* * *

 

Я себя чувствую старой –

Старый Сизиф.

Сил никаких не осталось.

Буду без сил.

 

Дни без конца и начала,

Хаос такой.

Я не припомню ни часа,

Чтобы – покой.

 

Рвутся при репликах наших

Тысячи жил.

Что бы там ни было дальше –

Тоже ведь жизнь.

 

Я разговору не рада –

Холод один.

Мне не нужна твоя правда.

Не уходи.