Лада Пузыревская

Лада Пузыревская

Четвёртое измерение № 32 (57) от 21 ноября 2007 г.

Подборка: время delete

Питерское балладийное

 

Здесь тебе не Сибирь – дождёшься, пожалуй, снега…

По Дворцовой ветром швыряет цацки

бесконечных иллюзий тех, кто искал ночлега

на ступенях. Знаешь ли, не по-царски –

 

оставлять их на откуп смутным ночным туманам,

постояльцев ночи кромешной – «спите…»

Но боюсь, что тебе их верность – не по карману,

златоглавый рыцарь… Ну, здравствуй, Питер.

 

Понимай-принимай, как хочешь, в свой тихий омут,

обнимай не насмерть, а то привыкнем –

знать бы должен, как рвётся-режется по-живому.

Как блистают храмы твои… Впритык к ним –

 

амбразуры дворов, прикрытых на всякий случай

паутиной-тиной чугунных кружев.

А на небе твоём, так склонном, прости, к падучей –

ни просвета. Солнца не обнаружив

 

за последнюю пару месяцев, сдал – не сдался?.. –

даже Невский – гулкая Мекка пришлых.

Их бродячие сны под звуки шального вальса

рассчитать так просто на третий-лишний…

 

На Литейном играют в классиков чьи-то тени,

пишут письма, якобы – ниоткуда.

Только холодно их читать. Льет который день, и –

не вода здесь хлещет с небес – цикута.

 

А казалось бы, всё в порядке – развенчан Цезарь,

принародно утром отпели Брута…

Отчего же так медлит с солнцем небесный цензор,

цербер света белого?.. Цедит, будто

 

ты богами забыт в болоте, тебя взрастившем,

в ночь распят на сером сыром граните…

Только вот, поутру проснувшись, опять простишь им,

неразумным… Слышишь?.. Жить – будем, Питер?..

 

Маятник

 

«Август медлит уйти и прощается, словно немой,

потерявший дар речи…»

Пётр Владимирович Боровиков

 

Всё проходит, даже осень. Даже осень

не удержит пожелтевшие знамена

стылой памяти, на цифре двадцать восемь

сбился в августе, сверяя поимённо

сны и даты, кто-то сущий, снег несущий –

слишком колкий, слишком долгий, слишком рано…

Слишком холодно. Но маятник запущен –

там, с восточной стороны меридиана,

разговор с ушедшим богом не без блеска

приурочен к ритму строчек – нет ни чая,

ни вины в том… А на карте нет Смоленска –

или снится?.. Плачь, не плачь – не отвечают.

 

На Васильевском, в неведеньи счастливом,

шепчут волны оды, иды, строфы, стансы –

тех, кто бредил этим пепельным заливом,

взятым ветром на поруки – может статься,

было слишком безрассудным и опасным

топкий сумрак излагать на человечьем,

в темноте блуждая в звуках не-согласных?..

И застынут на рассвете частью речи

дно и небо, между ними – по спирали

тянет эхо голоса, посмевших – дважды

в эту реку – для чего нам столько врали?..

Был бы повод – и войдешь, да выйти страшно.

 

Ветер бродит вдоль стены – тесна палата

для теней, что шли на свет – ну, вот и вместе…

Тонет время в чистом поле циферблата,

захлебнувшись недописанной норд-вестью.

Тетивой натянут голос – слишком больно

по слогам сличать в ночи созвучий гаммы –

льётся август в вену стужей колокольной,

нет, не нотный лист, а лист кардиограммы –

на пюпитре… Бог проигрывает судьбы

в это лето – воды Леты слишком мелки,

чтобы вынести к началу, да не суть бы –

только знать бы – кто их вертит, эти стрелки?..

 

Кто их чертит, эти тропы – друг за другом,

круг за кругом, по зыбучим – где конец им?..

Словно шрамы – в зыбком воздухе упругом

очертанья молча тонущих венеций,

где вода глотает звуки, рвется леска

и срывается на крик гортанный чаек –

Бог, застигнутый с поличным – от Смоленска

до Сан-Марко. Но никто не отвечает.

Волей случая – невольник в мире этом,

всё поставишь на усталый ля бемоль, но

отыграешь только август… Быть поэтом

слишком страшно этой осенью. И больно.

 

горим – не горим

 

Поджигатель мой…

Ты мне только не говори,

что не хватит нам для запала на небе звёзд.

Много надо ли?..

Знаешь, ветрены – январи.

Как горит-то!..

да ни согреться, ни прикурить –

этот самый наш распоследний понтонный мост.

 

Полыхает так, что от дыма – не продохнуть.

Низко стелется, прижимаясь к ногам, рассвет.

На термометрах в поднебесной зашкалит ртуть,

и замкнется молитвой круг.

Но и круг есть путь –

к самому себе, только лучшему.

Веришь, нет?..

 

На растопку годится всё – новогодний дождь,

страстный бред вестовых и прочая… мишура,

серпантины дорог, усыпанных снегом сплошь,

всё, чему цена в день базарный –

последний грош,

мандариновый привкус вечности.

На «ура».

 

Только, знаешь, не подпали в суматохе птиц –

нет, не вещих, некстати каркающих, ворон –

белокрылых, тех, что не верят в табу границ

и смертельную бледность наших усталых лиц,

опрокинутых в осень прошлую…

Сгинь, Харон.

 

Как горит-то!.. Уже нет места ни для стропил,

ни для лестниц огнеупорных…

Теперь – виват (!),

вездесущий пожарник...

Зря ты всю ночь кропил

на ступенях следы теней, не жалея сил...

Их не вспомнит никто.

Кто светел – вот тот и свят.

 

штильное

 

Посреди тоски – не сыграть ни ва-банк, ни в ящик –

оседал горизонт – гениально небрежный прочерк

в запредельно гортанной песне вперёдсмотрящих,

неизбежная нежность рассвета к закату. Впрочем,

 

неизбежности нет ни в чём – ни в небес ознобе,

ни в прострации сонных волн, на которых ветер

распластался, как умер, тенью, а он способен

корабли повернуть, когда бы хотел, но в свете

 

участившихся пауз моря – себе дороже

верить в то, что с годами станет грести привычней.

На обратном пути в варяги из грек – всё то же:

понимает вода язык – рыбий, волчий, птичий,

 

только наш, человечий, лепет ей – до зюйд-веста…

Аки посуху к берегам выбредать не будем –

это вряд ли. Идём по кругу на знак…протеста,

суетливо ломая вёсла, скулим, иудим…

Неизбежность лишь в том, что люди мы.

Только люди.

 

этот город мне нужен

 

На каком-то этапе сольются и шепот, и крик

в безупречное эхо, потянет из прошлого гарью,

и никто не ответит – за что и на что нам подарен

обесточенный город, где даже рассвет не искрит –

дело к осени, darling.

 

Дело снова к дождям, научивших нас страх кабалы

сонно путать с прогнозом погоды, и истово мёрзнуть,

не оставив следов, уходить в гуттаперчевый воздух,

что беда, что вода, да по-прежнему жмут кандалы –

заменить бы, да поздно.

 

Прорастая Сибирью, сбиваясь с разменных «увы»,

постояльцы кедровых закатов, привычные к кляпу

нарицательных истин – вы поздно снимаете шляпу

перед звонким безмолвием, раз не сносить головы,

раз пошли – по этапу.

 

На какой – посошок?.. Наугад бы разбавить вино –

не живой ключевой, а обычной водой из-под крана,

вряд ли это побег – из себя, по-московскому – рано,

по-сибирскому – самое то… Слышишь, вызови, но –

не такси, а охрану.

 

Что бы там ни версталось впотьмах, а не спят сторожа,

стерегут, опрометчивых, нас – и от взмахов напрасных,

и от звона кандального – видишь колонну на Красном?..

до последнего за руки держат, а руки – дрожат…

здравствуй, город мой, здравствуй.

 

Там – не верят слезам, здесь чужим не прощают обид,

Старый мост от влетевших по встречке всё уже и уже,

приасфальтовый ветер с сомнением смотрится в лужи,

но залётные сны быстротечны, как солнце в Оби, –

этот город мне нужен.

 

если выпадет снег

 

Рисует охрипший мороз кружева

на мутной воде, что упорно жива,

ваяет бесстрастные фрески.

На стойко взошедших в ночи куполах

мерцает, запутавшись в ветра полах,

блистательно тлеющий Невский.

 

Здесь встречные лица сродни зеркалам,

где только неоновый отблеск реклам,

и, как нерадивый служивый,

сквозняк затаился в осевших дворах,

с надеждой на солнце баюкает страх,

но все предсказания – лживы.

 

И метеосводка, как водится, врёт,

и не за горами опять гололёд,

и выйдут вальсировать тени

на гулкие улицы наших молитв,

где враг не опознан, а значит – не бит,

и мы не стрелки, а мишени –

 

мишени для стрел безмятежных и пуль,

нас всех произвольно расставит патруль

по-вдоль столбовой безымянной.

Архангелы стаей взметнулись с поста,

Всевышний, сбиваясь, считает до ста –

сраженных, блаженных и пьяных

 

по льдистому списку напрасных утрат.

И ты, мой далёкий, мой сумрачный брат,

глядишься в свинцовое утро,

попятные ищешь на небе следы,

но звёзды, бледнея, сомкнули ряды –

так день начинается, будто

 

и не было торных, просторных путей,

и следует жить-ворожить без затей –

глядишь, пронесёт и на этот,

который по счету, отчаянный раз…

Но падает снег на Казанский и Спас,

и трудно не выдать секрета

 

о том, что холодное время зима

приходит сама и уходит – сама,

и нас расстреляет поштучно

хозяин неверьем пропитанных стрел,

а тем, кто на этой войне уцелел,

не лучше, поверь мне, не лучше.

 

он был последним

 

Пишу тебе из будущей зимы –

теперь уж год, как ты не слышишь ветра…

Твои рассветы глубже на два метра,

надеюсь, не темней (?), молчит об этом

усталый некто из зеркальной тьмы –

похоже, что не знает...

Брат мой, где ты?..

 

А здесь – всё то же, стынет время «ч»

в пустынных парках, снегом не спасённых,

лишь сталкеры теперь уже вне – зоны

и вне – игры, и город полусонный

укачивает звёзды на плече,

а звёзды – холодны.

И непреклонны.

 

Трамвайных рельсов меньше с каждым днём,

пути – короче, время – безмятежней,

в том смысле что, меняя гнев на нежность,

запуталось и претендует реже

на точный ход незагнанным конём.

И днём с огнём ты не найдёшь подснежник

 

в окрестных недорубленных лесах,

а жаль, хотя давно – никто не ищет…

Плодятся тени, заполняя ниши –

не амбразуры. Каждый первый – лишний,

и с каждым снегом тише голоса

ушедших без причины…

Тише, тише…

 

Блаженны те, кто твёрдо верит – нас-то(!)

минует посвист зыбкой тишины…

Некрепко спят, объевшись белены,

адепты веры в полумеры, тьмы

шаги всё тише… Под окном тюрьмы

хрустят осколки звёздного балласта.

Шаги всё ближе…

Нет надёжней наста,

чем ветром опрокинутые сны.

 

слишком медленный поезд

 

Слишком медленный поезд

и медленный – снег,

проплывают, блистая в немытом окне,

к полустанкам прибитые звёзды.

То ли песни поют, то ли жгут города,

всё едино в такую пустыню, когда –

что Москва, что Афины, что Грозный.

 

Здесь никто не услышит, зови-не зови,

для построивших храмы свои на крови

глух и нем, как ни бейся, Всевышний.

Мы играем которую вечность всерьёз

с ним до первых не в строчку,

всамделишных слёз,

затянулась игра в третий – лишний.

 

А колёса стучат свою мурку-муру

гонят смерть, что по слухам, красна на миру,

остальное с годами – бледнеет.

Мир сжимается в страхе – больной и босой,

под прищуром старухи с прицельной косой,

сирота, не представленный ею.

 

Не помогут, забудь, ни пожатия рук,

ни рифмованных слов заколдованный круг –

если твой one-way-ticket просрочен.

И ни пулю в висок, ни состав под откос

не пустить, не ответив на глупый вопрос –

кто расставил флажки у обочин.

 

Заблудились на подступах к ночи огни,

здравствуй, город, сегодня с тобой мы одни

будем с картой сверять кольцевую.

Сколько можно друг другу смолоть чепухи,

но сегодня московское время – стихи,

значит, надо искать мировую.

 

Если хочешь, пошагово вспять повторим,

трижды проклятый мой белокаменный рим,

вещих снов безоглядную ересь.

За обратный билет и обратный отсчёт

и за то, что меняется всё и течёт –

ты прости меня... Если успеешь.

 

Полынья

 

«...Смолк прибой. Ветер краток, кроток

над тягучей толщей воды –

будто призрак из Кариота

в лоб целует тебя, и ты…»

 

<p class="name-citata" "="">Олег Горшков

 

Будто сверено – по запястьям,

по пульсирующей строке –

время обморочного счастья

путешествовать налегке,

не сгибаясь под гулкой ношей

отрихтованных жизнью фраз,

время хрупких чудес лотошных,

время найденных нами нас.

 

Колокольные перезвоны

изолгавшийся гонят век,

и курсируют эшелоны

неизвестно куда из грек –

не в варяги, но погорельцы

оседающих пеплом дат

заполошно считают рельсы

на истошном пути назад.

 

Левой-правой, сквозит удача

между крыльями воронья,

там, за окнами, кто-то плачет –

так смыкается полынья

над осипшими городами,

где стирали цветные сны –

тени, выдуманные нами, –

до пророческой белизны.

 

Пробираются, вязнут в тине

междометий чужих, скользя,

наши лучшие дни, пути не

выбирая – ни дать, ни взять –

войско павших за искушенье

не по нотам играть финал,

молча принявшее крещенье

в цепкой пасти второго дна.

 

Полководец забот потешных,

не умеющий – по воде,

аки посуху, – ты утешь их

пеной сумерек зыбких, где

в ночь заброшенные картечью

перекрёстной попятной лжи,

захлебнувшись прощальной речью,

тонут лучшие миражи.

 

Хоть налево тут, хоть направо,

всё едино по кругу – в сеть,

на сбежавших идёт облава,

мчатся в чёртовом колесе

зимы, вёсны, стегая судьбы,

и метафор повинных плеть

вьётся исподволь – не убудет,

не посмеете – не успеть.

 

Попадётся не тот, кто громче

бредит, принятый в хоровод,

и не те, по которым кормчий

правил волны нейтральных вод,

но – в расход отпустивший слово,

отворяющее сезам,

время хрупких чудес сурово

к солнцу, бьющему по глазам.

 

Будто прожито – по навету,

в беспросветной галиматье –

время лун, присягнувших свету, –

по расстрельной чужой статье –

бесконечная волчья повесть

про бежавшего на ловца…

Сбиты лапы до крови, то есть –

не для красного жил словца?..

 

летальное

 

Мы грустные клоуны, ставшие стражей опилок,

впитавших летальную летопись, крытую цинком,

мы – те, кто молился на купол и ставил стропила,

кто мог бы полжизни сидеть на развалинах цирка,

 

просеивать пепел, разбрасывать бисер, смеяться

в закат без причины невольно от воли кромешной,

остаться на пепле – не в том ли призванье паяца,

и мы бы остались, пускай ненадолго – но спешно

 

в намеченном месте, не вместо, а вместе – с водою,

никем не замеченных, запросто выплеснешь нас ты,

наш бог гуттаперчевый, звери под плётками взвоют,

взлетят под мерцающий купол хмельные гимнасты.

 

Мы грустные клоуны, впавшие к вечеру в пафос –

взыскательным взглядом поддерживать гибкие тени

икаров, доверчивых к зрителям, греющим пакость

за пазухой в банке троянской, пусть снова не с теми

 

вчера разводили мы пристальных фраз брудершафты –

 

привычно-неверным ни фразам, ни снам, ни рукам, ни

неистовым клятвам – им что: будет день – будет жатва,

тогда и посмотрим, кто дальше разбрасывал камни

 

в ликующий зал – только восемь кульбитов до смерти

осталось упавшему вверх – просто сверьтесь с афишей,

но глянь – не сдаётся, всё верит, всё вертится, вертит

свои пируэты… Ты где там, роняющий свыше?..

 

время delete

 

Перелётная ночь

с безучастной улыбкой паяца

на краплёных танцует мостах,

над затихшей Невою –

колокольные сны…

Да и слов нам хватает с лихвою

для того, чтоб остаться,

чтоб очень хотелось остаться

посреди тишины,

не размытой водой дождевою,

и запальчиво лгать,

безмятежно сбиваясь на ересь,

что теряющим голос

не будет нужды в камертоне,

но в огне не горит, и в воде,

как ни бейся, не тонет

предрассветная нежность,

её-то ничем не измеришь…

Крёстный ход наобум

по невнятной черте на ладони.

 

Безымянное эхо

(бес?..)душных пустых коридоров –

там, свисти-не свисти,

никого и вовеки не встретить.

Время гончих в delete –

равноденствие жизни и смерти,

на радарах слепых –

час бликующих звёзд…

С мониторов

веришь?.. –

проще исчезнуть,

поставив на клавишу enter.

Это проще – исчезнуть,

когда бы вживую не резал

белый призрачный свет из тоннеля,

горим – не горим, а

глаз уже не поднять –

слишком много нестойкого грима,

не бледнел бы когда молчаливо

мой брут, он же - цезарь,

на задворках какого-не-помню-по-счёту,

но – Рима…

 

Это проще – запальчиво лгать,

невзирая на рифмы,

и настойчиво верить

в несказанных слов полумеры…

Там, где ангелы в стаи сбивались –

сегодня химеры

о любви безнадежно камлают…

Моста не спалив, мы

не уснём ни за что…

Только как доберёмся – до веры?..