Лана Яснова

Лана Яснова

Четвёртое измерение № 35 (527) от 11 декабря 2020 г.

Подборка: И жизнь случится – ненароком

* * *

 

Эти рваные облаки –

неб клочьё.

Это словом и обликом –

прочь, в ничьё

попадание όково –

мимо глаз,

это смутное «около»

тёмных фраз.

Городским щебетанием – 

птичий плебс,

и касанием тканевым –

шторный репс,

и глухое созвучие –

«штор» и «шторм»,

и почти своеручие

словоформ.

 

Сводит скулы оскомина

вязких снов

и безверие Фόмино –

к правдам слов.

И впивается – точкою:

в руку – ость,

и – одной оболочкою, 

словно гость,

навещающий дальнего, –

пуст словарь,

точно вечность реальнее,

чем февраль.

 

Пророк

 

Поэт, не спрашивай пророка

(к чему тебе его виденья?) –

пусть льётся свет из поздних окон,

и жизнь случится – ненароком,

как неизбежность пробужденья.

 

Плати своей привычной данью –

дерзай, пока не полыхнули

на языке – в неясном гуле –

твои слова, как содроганье

небес далёкого июля.

 

Слова увековечат имя,

но слово – только перифразис

души –

зашкафный космос, фазис:

в твоём листе – твоя пустыня

и твой отшельничий  оазис.

 

Не обойтись необходимым,

но оправдаться больше нечем

за праздный труд и долгий вечер,

где шестикрылым серафимом

коснётся губ дыханье речи.

 

Поговори со стеной

 

Обращаюсь к стене,

в темноте напряжённо дыша…

И. Бродский

 

Поговори со стеной,

но не там, где шумит Ершалáим,

где усмиряется плач

и становится легче от слёз.

Поговори со стеной, –

обезличен и неузнаваем, –

данности переиначь,

чтобы – вразброд и вразброс.

 

Поговори со стеной –

это может быть важным и нужным –

в стену упрись и смотри,

как незрячий, и всё же – насквозь:

мёртвой, но словно – живой,

этой каменной плоти остýжной, –

всё, что копилось внутри,

будто бы пόд ноги – брось.

 

Это надёжней зеркал

и вернее звучащих ответов,

время распутывать сеть –

никого между мною и мной.

Будущность – будто вокзал,

и уже прохожу по билету,

только бы надо успеть

поговорить со стеной.

 

Полёт шмеля

 

Как замыкание в сети –

ни звука внешнего, ни света:

забыться, спрятаться, уйти –

и находить себя при этом,

как шмель – над чашею цветка –

гудит, не замечая гула.

А правда с ложью так близка,

как будто правда – обманула,

и горек мёд, и сладок яд,

когда рванёшься бестолково

на этот праздный аромат

едва угаданного слова –

безумный выкрест, неофит,

покорный новому уставу.

И только музыка гудит

во всю шмелиную октаву.

 

И кружат, словно карусель,

соединяя слог и ноту,

цветок, и музыка, и шмель,

и между ними – что-то. Что-то...

 

Звукозапись

 

Сохрани мою речь навсегда…

О. Мандельштам

 

Сохрани мою речь –

не доверить живое бумаге:

будет голос –

не мой –

у бумаги моё отнимать.

Сохрани мою речь,

будто скальда – варяжские саги, 

как чертами лица продолжается в дочери мать.

Сохрани мою речь,

словно камень – зарубки и руны, –

это будет верней, потому что горят письмена.

Позабудут листы, что была я живою и юной, –

сохрани мою речь –

и тобою спасётся она.

Сохрани мою речь:

я однажды совсем постарею

и тогда – на краю, – позабросив земные дела, –

я на миг оглянусь – и пойду по осенней  аллее,

и пойму, что всегда

только речью

на свете

была.

 

* * *

 

Иные дни хорошо пробовать на вкус,

а иные – на ощупь.

Рэй Брэдбери, «Вино из одуванчиков»

 

Миры постигают на ощупь –

руками – как выпот и росчерк,

как воду и хлеб, как подарок.

Вот только бы мысли – попроще б – 

и твердь под ногами – поплоще,

и будущий путь – без помарок.

 

Душа и глаза – близоруки,

обманчивы запахи, звуки,

как чувство чужое полночное,

как память – вдали и в разлуке,

и рыжего клоуна трюки,

и прочее, прочее, прочее…

 

Свой Икстлан творит Кастанеда.

И может быть, это победа,

что строки ночами не ропщут.

И хочется мягкости пледа,

и хрупкости снежного слéда,

и мира – руками – на ощупь.

 

* * *

 

Это осень – рванувшим клапаном,

неотвязная – следом в след,

чтобы ночью маридом* ламповым

выбираться сюда – на свет,

где строка чуть хмельною гостьею

постучится – и ногу в дверь:

и как будто немного сноснее

неизбежность земных потерь.

 

Чтό погода ей с непогодою

в это время плодов и тщет?

На кладбѝщах, за огородами 

тяжелеет бузинный цвет,

и чернее висит полночное,

ядовит световой проём:

пропитай этой краской сочною

всё, что стало прошедшим днём.

 

Но, смеясь над ночными буками,

настоящее кликнет: «Эй!», –

и как будто бы нас застукали,

как целующихся детей.

___

* Марид – мифологический персонаж

в арабских преданиях, разновидность джиннов,

предстаёт в виде летучего эфирного вещества

или человекоподобного существа.

Нередко мариды становятся узниками

определённых предметов,

например, кольца, лампы.

 

Горсткин мост

 

Как мотыльки, летят на жёлтый свет

скупые дни в осеннем ежегодье –

туда, где то ли чудью, то ли водью –

из глубины давно ушедших лет –

чужая память смотрит из окна –

по-старчески тепло и белоглазо.

И если ты заметишь, то не сразу,

как изменились в окнах времена.

 

Ты там бывал, а чудится, что – нет:

казаться сном – достоинство тумана,

когда ноябрь, и мόросно, и рано, –

и сам себе как будто смотришь вслед.

Там небу не хватает высоты

и всё равно, куда, откуда, с кем вы,

а корень «ва» роднит Неву и Емву

и размыкает руки и мосты.

 

Но плоть времён – бесчувственная плоть,

сырой туман, плутающий дворами,

где чей-то свет дрожит в оконной раме,

чужой и дальний, словно чудь и водь.

 

* * *

 

В час гостей и вечернего дыма,

под мерцанием выцветших звёзд

обрываются вёснами зимы

и уходят на Княжий Погост:

за две тысячи дней-километров,

разделивших «сейчас» и «тогда»,

провожаю февральские ветры,

как недвижный вокзал – поезда –

в ту страну, где весёлой и юной

я кормила удачу из рук,

где в разорванных дружбах,

как в струнах,

всё ещё сохраняется звук.

 

* * *

 

Звенящих монет горсть

в руке – не к добру снится.

Прощайте, чужой гость,

зачёркнутая страница,

чернеющая дыра

открытой двери – в пропасть,

и смелость моя – вчера,

и нынче – моя робость,

бессонных ночей страх,

рассветов глухих сети...

Вы – дом на семи ветрах,

а я не люблю ветер.

 

* * *

 

В тот час, когда над городом зажгутся фонарные звёзды

и девочки с кукольными лицами сядут в трамваи,

ты вспомнишь – и сейчас же вдруг подумаешь: «Поздно…»,

А если и не поздно, и возможно, то нужно едва ли.

 

Постой, где красный глаз, запоздав, не сменился зелёным –

на тормозе нога, и оттого чуть спокойнее в сердце.

Быть может, это лучше, что не всё начинается снова,

и вечер без тебя всё равно не минорнее терций.

 

Петербургская осень

 

Дожди и снег: сожительство – не в лад,

но небеса грешат водосмешеньем.

А мы стоим, как тёмные мишени,

под небом – ни вперёд и ни назад.

 

Продрогший день безрадостен и хвор,

слова темнее строк обэриута,

и слишком долго тянется минута,

как будто ждёшь зелёный светофор.

 

В такую пору – трудно – ни о чём,

и встреча ни к чему, и день – насмарку,

но можно перечитывать Ремарка

и ни к кому не припадать плечом.

 

* * *

 

Я ещё не сказала такого слόва,

за которым Сократ выпивает яду,

за которым уже говорить не надо – 

нет, не всуе, а на листе,

потому что ещё не те

и слова, и листы, и листва из сада.

Ухожу – и сюда возвращаюсь снова, –

где стрехой нависает времён громада,

где столетняя правда живёт без света,

где давно завершилось чужое лето,

и потешная ночь достаёт словá,

точно козыри – шулер – из рукава.

 

Но безмолвствует Рим, и молчит Эллада –

имена кораблей застилает смог.

И почти недоверчиво из оклада

смотрит вечность, и хочется листопада,

и усталой руке почему-то надо, –

словно это обет, целибат, зарок, –

в оправдание ночи немного строк.