Максим Кабир

Максим Кабир

Четвёртое измерение № 19 (44) от 11 июля 2007 г.

Подборка: Исцеление – в целовании!

Хелтер-Скелтер

 

На город спускается мгла, город просит огня,

Но спички промокли, скололись его Прометеи.

И ночь, сумасшедшая девка, седлает коня,

И хлещут по лицам бездомных слепые метели.

 

Ещё не на дне, но уже приближаясь ко дну,

Пьёшь дни, что намного надёжнее ядов крысиных,

А новый подросток Савенко, глотая слюну,

Глядит на павлиньи витрины блатных магазинов.

 

В квартирах, как в газовых камерах, ужас и пот,

У редких прохожих повадки испуганных пленных.

И город безмолвствует, городу нужен Пол Пот,

Чтоб с ним целоваться на тёмных задворках вселенной.

 

* * *

 

Обороняй мадрид своей души

От липких пальцев всесоюзных хамов.

В глуши застрявший, допоздна глуши

Чаёк в прикуску с вкусными стихами.

 

Пускай летят снежинок жемчуга

За воротник твоей периферии,

Не закричи от мысли «На века»,

Но лампочкой в себе перегори и,

 

Поняв ненужность новых рубежей,

Вновь воссияй – уже ни снов, ни станций,

И снег на вкус, как мятное драже,

Дрожит во рту и требует: останься!

 

Пускай в грязи забуксовала жизнь,

И, чувствуя погоду, ломят ноги,

Открыв с утра газету, улыбнись,

Себя не обнаружив в некрологе.

 

* * *

 

Футбольные болельщики, дудя

В свои дуделки, шли со стадиона,

Я думал: Не хватает им вождя!

Я б мог возглавить эти легионы!

 

Идея ослепила в тот же час,

Опасная, как школьная граната,

Что революционный самый класс

Сегодня есть спортивные фанаты.

 

Им только в двух словах сказать про Че,

Про Каутского или про Дантона,

И заменить «хачей» на «богачей»

В нехитром пролетарском лексиконе

 

Команды их утратили престиж

«Просрались», – если говорить по-русски.

Им пиво пить ты вряд ли запретишь,

Но вот струю направить в нужном русле…

 

Пилаты в миг жирок порастрясут,

Когда болельцы всем спортивным миром

Придут нахрапом брать районный суд,

Скандируя своё «Судью на мыло!»

 

Так думал я, но все мои мечты

Остались там, на поле стадиона.

Болельщики вломили мне пизды

И я с них снял роль класса-гегемона

 

Повесть настоящего Ч.

 

Из огня, за глухие окраины,

Завернув в боевой парашют,

Я, убитую девочку Крайину,

Каждый день на руках выношу.

 

Есть работа у вас и наличные,

Семьи, автомобили, жильё.

У меня – только мёртвое личико,

Только мёртвое тело её.

 

Отобрали шнурки в изоляторе.

Без шнурков – никаких перспектив.

Но звучит сквозь попсу стимуляторов,

Революции бравый мотив.

 

Хит Живых, ты попробуй, сыграй его.

Мало истинно честных бойцов.

Дело Принципа – ёбнуть в Сараево

Австрияку, и дело с концом.

 

Стать последним отчаянным. Повестью

Настоящего Ч. дорожить.

И дружить с раскулаченной совестью,

И по совести жить.

 

* * *

 

Нибелунг выползал за хлебом в ночной ларёк,

Пил разведённый спирт и ругался с Гёте.

И тёплая женщина, нежный живой зверёк,

Ложилась к нему в постель, приходя с работы.

 

Ему участковый с похмелья кричал «Дыхни!»

А он не дышал вообще. Он твердил «мещане»,

Увидев в парадной соседей, но, впрочем, они

Знали, что он нибелунг и ему прощали.

 

И жизнь отливала говна от своих щедрот.

Снег опускался на плечи, холодный, колкий,

Но ночь приходила, и он танцевал фокстрот

С женщиной, что приручила степного волка.

 

Колыбельная для буржуазии

 

Целина отчужденья засеяна злаками страха.

На куски демократий распался советский Колосс.

Спите, буржуазия, во сне продолжая бухать, жрать и трахать.

Ваш задроченный сон, как приход от паршивых колёс.

 

Вы простые, из плоти.

И Господь разбирает ваш мир,

Он поклонник искусства «дада».

Вы однажды умрёте.

Это будет банально, а я не умру никогда.

 

Я ползу, как Баадер, по серым промышленным трубам,

Я, как Унгерн, в Ургу по утру громогласно вхожу.

Я мистический Блок, Маяковский, пленительно-грубый.

Я последний дежурный на графике ваших дежурств.

 

Я

сто лет одиночества,

Я

пропаганда свободы,

диктатура Любви, посреди либералов дерьма.

Вы услышали всплеск.

Вы решили, что это Христос, проходящий по водам.

Вы слепы и глупы!

Это ходит Чума!

Пусть Чума ходит в ваши дома!

 

И на всём белом свете

Умолкнут ненужные птицы.

Запылают ненужные книги,

В голодном костре.

Ку-клукс-клан постучит в вашу дверь,

Красная инквизици-

Я

Приду вам рассказывать правду о зле и добре.

 

Баю-бай, ешьте землю, ходите на казнь, как на пати.

Набивайте людьми жопы психиатричек и зон.

Продолжайте жиреть и тупеть, я скажу, когда хватит.

И тогда это «ХВАТИТ!» навеки прогонит ваш сон.

 

* * *

 

Мои карие прячутся в зелень твоих,

И ладони скользят за кавычки.

Через город ночной, на своих на двоих,

Не успевшие на электричку.

 

Се великий Бобруйск возлежит в темноте,

Тень любая кидается волком.

Я до дома тебя провожу, твой отец

Расстреляет меня из двустволки.

 

И, родившись повторно, в столетьи ином,

Сном об улице мёртвой утешусь:

Там твой дом с одиноко дрожащим окном

И на цыпочки вставшая нежность.

 

 

Болдино. Грибы

 

Присядь со мной, старушка, рядом,

На пять минут угомонись.

Я знаю: в царстве тридесятом

Уже построен коммунизм.

 

Без разделений – белый, чёрный,

Для всех – вино, халва и щи,

Там чудеса, там А.Кручёных

Поёт весне про «дыр бул щыл».

 

Менты сидят в надёжных клетках,

СМИ перестало клеветать.

Начало новой пятилетки

Провозглашает Левитан.

 

Там Жанна Д`Арк на поле битвы,

В футболке с надписью «Fuck Off!»,

Противотанковой молитвой

Сметает полчища врагов.

 

В фаст-фудах – полевые кухни,

Коммуны в бывших номерах,

Там Буш в тюрьме без чипсов пухнет,

И нам не страшно умирать.

 

Там рек меняются теченья,

Там добывается метал.

Там Маркс и Энгельс в час вечерний

Читают детям «Капитал».

 

Там победили немцев, перхоть,

Фригидность, СПИД и сатану.

И мне так хочется поехать

В ту бесподобную страну.

 

Присядь со мной, старушка, рядом,

На пять минут угомонись.

Послушай: в царстве тридесятом

Давно построен коммунизм.

 

Троцкий

 

Мексика – львиная пасть истукана,

Красная львиная пасть.

Соль и лимон, и текилла в стакане,

Вечное рабство и власть.

 

Троцкий со старым дружком Альпенштоком,

Пьёт мексиканский закат.

Мысли его, словно провод под током,

Как у любого зека.

 

К Троцкому едет французский художник,

Тоже талантливый жид,

Чтоб революцию, как подорожник,

К светлой душе приложить.

 

Мексика пьяные песни поёт им,

Про перестрелки и степь,

Фрида их кормит толчённым пийотом,

И приглашает в постель.

 

Троцкий в сомбреро Россиею бредит,

Молодостью боевой,

И мексиканские боги, как дети,

Спят на коленях его.

 

* * *

 

порно-модель погибает в дешёвом мотеле

от овердозы.

сколько ботаников тело её хотели!

представляли в различных позах.

 

остались фильмы, в которых она кричала,

кончая, а, может, в предчувствии близкой смерти.

«куда же ты, венди?», – ботаники плачут ночами.

вернись к ним, венди.

 

с киношедевром «анальные секретарши»

поклонники её несметные

как дрочили, так будут дрочить и дальше.

это ли не бессмертие?

 

* * *

 

Питерскому бомжу

 

Красивый бомж не знает про феншуй,

Зато мастак предсказывать погоду.

Повалит снег, помехи, белый шум,

Обилие дерьма и кислорода.

 

На что уж этот край богат – на сны

О чём-то лучшем, скажем, о дешёвых

Окорочках…Ты греешься в секс-шопах…

Там фаллосы красивы и длинны…

 

Вздохни, мой бомж, подумав, что любовь

Здесь больше не является мерилом,

Что мальчик отправляется в Тамбов,

Переступив балконные перила.

 

Но если жить взаймы, то смерть – пустяк.

В таком пальто тебя и в ад не примут.

Всему виной, мин херц, херовый климат

И город, возведённый на костях.

 

* * *

 

У посольства баскийской республики

Собирается праздный народ,

В эпицентре подвыпившей публики

Некто в сером призывно орёт.

 

Он швыряется злыми листовками,

Невменяемый паразит,

Он грозит бюрократам винтовками,

Революцией скорой грозит.

 

Нет такого посольства, - вы скажите,

И стишок поругаете мой,

И того человека накажите

Ослепительной Колымой.

 

А народ разбредается, сытенький,

Ироничный поганый народ.

Некто в сером, как будто на митинге,

О восстании хрипло орёт.

 

* * *

 

Дмитру Корчинскому

 

Мне ли, злому-презлому, пузатым вам

Бить поклоны, лизать места,

И читать по ночам Гамзатова

С оперившегося листа?

 

Я мелодию быстрых пуль пою,

Берегись, толстозадый лях!

Я лежу запечённым Бульбою

На казацких живых углях!

 

И не Днепр – Днипро воинственный

Будет в песнях моих полыхать.

После жаркой резни, воистину,

Украинская ночь тиха!

 

* * *

 

Мисима в токийском гей-клубе,

На вечность оформив кредит,

Кусая надменные губы,

За мальчиком стройным следит.

 

Он по-азиатски жестоко

Снимает глазами трико,

Отравленный газом порока,

Небесным аум-сенрикё.

 

Поэт, ультраправый философ,

Японии верный вассал,

С красавчиком длинноволосым

Уходит в уютный VIP-зал.

 

На коже дивана, лаская,

Любовника, он говорит,

Что смерть – это путь самурая,

Что он у неё фаворит.

 

Мальчишка не слушает глупый,

Он думает: что за чудак?

Целует надменные губы,

И шепчет Мисиме: «О, да!»

 

Страшилка

 

«В чёрном-пречёрном городе…»

 

На гнилом погосте,

В праздничной ночи,

Громыхают кости,

Музыка звучит.

 

В пьяном венском вальсе,

С кучкой мертвецов,

Золотись на пальце

Адское Кольцо!

 

Ветерок повеет,

Зашумит трава,

И ороговеет

Ваша голова.

 

Вы стаканчик сомы

Выпили, шутя,

Будьте же, как дома,

Милое дитя,

 

В розовой могилке,

Под нездешний вальс,

Будет биться жилка

На виске у вас.

 

Бритвой перекрестим

Горло петуху.

Мёртвая невеста,

Выйди к жениху!

 

Постельный режим


Протяни свои губы лечебные!
В институтах забыты учебники,
Твой отец пострашнее Калигулы,
Но у нас затянулись каникулы,

Воздух пахнет волшебными травами,
Поцелуй поднимаем за здравие.
Нам ли, Адамсов детям и циникам,
Утруждать организм медициною!

Что врачи упоительно каркают?
Пропиши мне любовь свою жаркую.
Утверждаю (и есть основания)
Исцеление – в целовании!