Марк Богославский

Марк Богославский

Все стихи Марка Богославского

Воробьиная ночь

 

В преддверье страшного суда

Какие речи говорила

Вышестоящая звезда

Нижестоящему светилу!

 

Из туч зигзагом голубым

Рванулась молния – и клёны,

Со стоном потирая лбы,

Упали дружно на колени.

 

Качалась белая вода,

И холм пополз, как черепаха,

И возопила тьма: «Беда!

Обречена твоя эпоха».

 

Я видел световых пружин

Тугие синие спирали,

Мельканье следствий и причин,

Когда по кругу их гоняли.

 

Но свет, как плод во чреве тьмы,

Всё рос и требовал исхода.

Шатались рабские умы –

И тут явилась им свобода.

 

Вселенная! Свой монолог

Ты произносишь, задыхаясь,

И знает разве только Бог,

О чем пророчествует хаос!

 

Но бедный разум наш щадя,

Я передам вам – безобманно! –

Иносказание дождя,

Мерцающий подтекст тумана.

 

Я прочитал ночные знаки

На лбу праматери-природы:

Свобода – рабство наизнанку,

А рабство – тайный лик свободы.

 

1965

 

* * *


Всё, что способно одарить нас счастьем,
Греховно! Так устроен этот мир
Поющий, говорящий, шелестящий,
Который нам до боли в сердце мил,
Как нам твердят и Данте и Шекспир.

Греховна нежность, грешен аппетит,
А красота особенно греховна!!!
И нас с тобой не радует, казнит!
(За что – не знаю) музыка Бетховена!!

Бетховен глух? Он баснословно зряч
На всё убожество земное...
О музыка! Ты гениальный врач:
От нравственного исцеляешь гноя!

 

 

Ещё раз о дыме Отечества

 

Возвращался барин из Парижу

В отчие края в морозный день

Под любезную родную крышу,

Где мила любая дребедень.

 

Вольнодумец и народолюбец

Никогда не сёк своих холопов –

Так велела мудрость (то бишь глупость)

Сердобольной матушки Европы.

 

На почтовой станции, у печки

С приоткрытой дверцей сладко греючись,

Он искал заветные словечки

Для беседы с Алексан Сергеичем.

 

Алексан Сергеич – муж невидный:

Без больших чинов и орденов.

Но уж если гостю позавидует –

Быть тому в фаворе суждено.

 

Щедрый на словесные алмазы,

Гений, не скупясь, осыплет ими

Модника, обжору, ловеласа,

Остроумца, франкмасона, циника.

 

Занеся сомнительные доблести

Друга на словесные скрижали,

Обессмертит дух российской вольности

С горьковатым привкусом печали.

 

Думал Пьер по-русски,

                   но… с прононсом.

И от думы вроде бы согрелся.

В лисьей шубе вышел на морозец.

Не мороз – а чистая агрессия.

 

…Боже, как здесь холодно и мерзко:

Полицейские чины, холопы,

Свахи, перезрелые невесты

И ветхозаветные салопы…

 

Вы куда меня несёте, сани?

Вы о чём печалитесь, лошадушки?

Иней под гусарскими усами

Серебрится.

                 Это ли не ладушки?

 

* * *

 

Зачем луне реклама пива?

Зачем ей доллары и евро?

Зачем в такую ночь крапива

Ведёт себя так зло и нервно,

Совсем, как уличная стерва?

 

Бьют барабаны. И гробы

Встают, как кони, на дыбы,

И (верьте мне или не верьте)

Нет ничего разумней смерти!

 

И я распахиваю ноздри,

Когда смола, полынь и мёд

Хмелят загробный этот воздух

И тот строчит, как пулемёт.

 

Чем больше будет мертвецов,

Тем меньше станет стервецов,

Политиканов, карьеристов,

Финансовых авантюристов.

 

Вы жалуетесь на эпоху?

Но почему не на себя –

На неумеху, побироху?

На то, что оттого вам плохо,

Что нету в голове царя?

 

Луна в слезах, во мраке солнце.

Взывает к смертным Божий глас:

«Старуха Мировая Совесть,

Восстань у гроба сей же час!»

 

 


Поэтическая викторина

Март

 

Когда февраль теряет свой азарт,

Перебесившись и утихомирясь,

Без спроса в гости к нам приходит март,

Чья так туманна и печальна сырость.

 

Снег, ноздреватый, как швейцарский сыр,

Календарём приговорённый к смерти,

Ведёт себя в те дни, как сукин сын, –

Хоть верьте, хоть не верьте.

 

Вы помните?

              Он белым был, как сахар,

И, как щенок, имел холодный нос,

Но вдруг он вздрогнул,

                        потемнел, заплакал

И чушь вольнолюбивую понёс.

 

Из-под сугробов на свободу рвутся,

Нас потчуя простудами, ручьи.

Весенний воздух пахнет революцией –

Хоть смейся, хоть от ужаса кричи!

 

От яркости глаза и совесть слепнут,

А по ночам опять ползёт туман.

Ручьи картавят, как товарищ Ленин, –

У всей России горе от ума.

 

Опять сулят нам мятежи и войны?

Что будет завтра, знать я не хочу!

Моя душа ты снова неспокойна,

Пророча засуху и саранчу,

 

Пожары, половодья, землетрусы,

Голодомор и пиршества обжор,

И совести змеиные укусы,

И очи, очи овдовевших жён.

 

Свобода духа? Что за ерунда!

Дух и свобода требуют метафор.

Ведь на иносказанье нет суда,

Как нет управы на цыганский табор.

 

Можно ли страну любить, как женщину?

 

Нечто незабвенное забыто...
Значит, надо, надо вспоминать!
Тайнопись и Бытия и быта
Без усилий тяжких постигать!

Но тогда рождаются вопросы,
Режущие мне и вам мозги,
Жалящие нас с тобой, как осы...
(Осы наши смертные враги?..)

Можно ли страну любить, как женщину – 
Умницу, красавицу, Богиню –
Небесами вам и мне обещанную
В годы неуютные, глухие?

Обожаю реки наши и озёра,
Деревенских девок голоса,
Сказочные русские просторы, 
Наши допотопные леса!!

Что-то в них разбойное, отчаянное,
Дерзкой и тревожной красоты?
С этой красотою величавой
Я давным-давнёшенько на «ты»...

Сбудется всё то, что нам обещано:
Счастье, справедливость, вечный мир
И страна, как любящая женщина
Пригласит тебя, дружище мой, на пир...

Не о яствах речь и не о водочке –
О твоей небесной красоте,
О вальяжной о твоей походочке
И твоей пленительной судьбе.

Я клянусь, что вовсе не лукавлю:
В предвкушеньи страшного суда
Думают не только люди - камни,
Электрические провода...

Каются деревья, ветер, солнце,
Птицы и бегущая вода
И моя взволнованная совесть
И вон та далёкая звезда.

Надобно всем нам дышать и верить:
Любим мы – и, значит, любят нас!
Жизнь моя! Ты словно лотерея
Или незаконченный рассказ...

 

Моё поколение

 

К чёрту знамёна, погоны и гимны!

Будь проклят гений рябой!

Ведь нас хоронили

В братских могилах

Без музыки и без гробов.

 

Я был продырявлен –

Но всё-таки выжил,

Переупрямив старуху смерть.

За что же так подло тобой я унижен,

Пропагандистская медь?

 

Мы пушечное мясо,

Сумевшее стать поэтами,

Очевидцы событий, которые

Доселе сверкают, как хвост кометы,

На небосклоне истории.

 

Мы готовы делиться с вами

Последними сухарями

И глотками ржавой воды, –

Но вам нужней пиротехника на экране,

Чем трупный запах военной беды.

 

Завшивленные, голодные, обмороженные,

Обитавшие в берлогах окопов,

Мы тишину принимали

За недоступную роскошь,

А артналёт, как нечто до скуки знакомое.

 

Мужество солдата? Ему копейка цена,

Если ум у солдата трусливый!

Была наша молодость обречена

На рыбьи рабьи извивы.

 

Я тоже был согнут эпохой, как древо покляпое:

Шагал, как и все, на казенных парадах,

Цензура мне в глотку забила кляп, – но

Я всё же мычал крамольную правду.

 

Мы дети срама и пасынки гордости,

Напрягаем память, как молотобоец жилы.

Мы уходим, уходим – и с нами уходят подробности,

Без которых все книжные правды лживы.

 

Натали

 

Была, словно табор цыганский,

Та осень печально пестра

И мнилось, что, вспыхнув, погаснет

Усталое пламя костра.

 

Но ветер, как в пляске, подпрыгнув,

Вздул слабый любовный огонь,

И вздрогнул от дикого крика

Под всадником

                  загнанный конь.

 

Лошадка, усталая, кляча,

Внезапно встаёт на дыбы:

То мне улыбается, плача,

Последний подарок судьбы!

 

Последний (неужто последний?)

Глоток молодого вина:

Свидания, письма и сплетки,

Испуганная луна.

 

Ледышка, чьи бледные руки

Прозрачны и холодны!

Все тайны любовной науки

Не стоят испуга луны…

 

Я знаю, что я одержимый,

Но сам, задыхаясь от лжи,

Тебе покажу я пружины

Своей африканской души.

 

Тебя обучу я лукавить,

Когда смертоносна тоска,

Когда на душе чёрный камень

И ноша сия нелегка.

 

И ты мне подаришь измену

И мраморные черты

Испуганной и надменной

Своей неземной красоты.

 

О реках вавилонских и чухонских

 

Пеплом голову посыпаю…

Всё, что будет потом, – неизвестно.

Но упрямо бессонная память

Невесёлую тянет песню.

 

Так

     сидящий в молитвенной позе,

Очумевший от чёрных пророчеств,

Древний старец в расцвете склероза

Полуплачет и полубормочет.

 

Оживает в памяти старца

Дней давно отошедших невнятица –

И его учащённое сердце

В день вчерашний по-рачьему пятится.

 

Повторяется всё: и пожары,

И погромы, и революции,

И железные комиссары –

Те, что водочку дули из блюдца.

 

Старикашка не бредит: он видел

В самом деле

                водяру в тарелках!

...Из местечка он ездил в Питер,

Где дворцы и чухонские реки.

 

Вместо щей потребляли там водочку,

Накрошив в неё хлебушек ситный.

И плыла матросня на лодочке,

Что качалась, – как вся Россия.

 

Всё смешалось в памяти старца:

День вчерашний, библейская древность,

Сладость мёда и горечь перца,

Вековечная мудрость и бренность.

 

И встают перед ним, как живые,

Им когда-то любимые женщины.

Их точёные белые выи,

Руки их белоснежно нежные.

 

Ваше дело неясную эту

Бесконечную думу додумать:

Начинить её мраком аль светом, –

То ли солнечным, то ли лунным.

 

 

* * *

 

О чём говорят по ночам,

О чём на рассвете шепчутся,

Прислушиваясь к речам

Деревьев,

             мужчины и женщины?

 

На что намекают деревья

И старым и молодым,

Когда они полудремлют,

От нежности пьяные в дым?

 

Всё это непереводимо

На наш человечий язык,

Как запах узбекской дыни

И как петушиный крик.

 

Покуда деревья шепчутся,

«Вставайте!» – орут петухи.

На помощь мужчинам и женщинам

Приходят полустихи.

 

Полустихи, полумузыка

Ласковый полубред,

Мудрое полубезумие

Горестных полупобед.

 

Ода Одессе

 

На Дерибасовской сегодня

Гуляют на пустой карман

Две проститутки, фраер, сводня

И безработный хулиган.

 

Я сам не раз, не два в Одессе

Пёр, как пьянчуга, на рожон:

Меня хмелил её чудесный

Юмористический озон.

 

На зависть юным институткам,

Их приглашая в хоровод,

Одесский дождь, как проститутка,

Виляя бёдрами, идёт.

 

На юге, суетливо-громкий,

Самодержавно правит быт.

Тут муж, что в жёны взял торговку,

Опасней, чем иной бандит.

 

Впадая в деловой азарт,

Он зацелует и разденет,

Снесёт все бебихи в ломбард,

Оставив девочку без денег.

 

Что деньги? Пей, гуляй, люби

И, распахнув для счастья душу,

Меняй иконы на гробы,

Златые кольца на рубли

И день вчерашний – на грядущий!

 

Мещанский быт окрашен кровью.

Как от него душа болит!

А значит, нам нужны герои,

Что презирают подлый быт!

 

В философических делах

Одесса даст Сократу фору.

Ирония её, как порох,

Взрывает катакомбный страх!

 

В Одессе вор-рецидивист,

Раввин и уличный философ

И даже боцман Колька Свист –

Все в зоне мировых вопросов.

 

Вы знаете, что с нами делает

Лирический адреналин,

Когда он входит в наше тело,

Как самовластный господин?

 

Вы тоже испытали чувство,

Сопоставимое с оргазмом,

Когда, войдя в зенит кощунства,

Бесчинствует на воле разум?

 

Заносит вправо или влево –

За каждым поворотом смерть.

Но правда нам нужнее хлеба,

И потому земля и небо

Должны её уразуметь.

 

В эпоху лагерей и тюрем,

Шныряющих в ночи «марусь»

Не раз блатной одесский юмор

Спасал мою святую Русь.

 

Правопослушный гражданин,

Не сутенёр и не повеса,

Я буду верен до седин

Блатной романтике Одессы.

 

Ода на восшествие русской зимы на престол

 

Как резвится мороз:

                      он не ведает тяжких раздумий!

Сластолюбец отведал изюминку русской зимы:

Каждой чёрной тревоге показывать надобно дулю,

Избегая при этом соблазнов тюрьмы и сумы.

 

Снег всё утро томится по санным по звонким полозьям.

Как пугается лошадь больничной его белизны!

А на конских ресницах сверкают счастливые слёзы:

В лошадиных очах – все сокровища зимней казны!

 

В призмах льда умножается жар хладнокровного солнца.

Тополя что невесты: их иней украсил. И ты

На всю долгую ночь обеспечен чудесной бессонницей,

Ибо мир очумел от кощунств неземной красоты.

 

Тёплым паром подёрнуты яблоки-груши навоза.

А у лошади ноздри так крупно и нежно дрожат.

Девьи губы цветут, словно розы на русском морозе,

С неизбежностью счастья и снега, и неба дружа.

 

Все мы смертны, конечно, но я, как беспечный младенец,

Мимо смерти живу. Даже думать о ней не хочу!

Я строптиво, по-бычьи шею нагнувши, надеюсь,

Что однажды вкушу недоступное разуму чудо.

 

Пахнет снег земляникой! Морозец мечтает о лете?

Фиолетовы сумерки, философична печаль…

Это мыслят снега, это память играет на флейте,

Каждый звук адресуя задумчивым женским очам.

 

Да, зима – это смерть… Смерть, познавшая тайну бессмертья!

Оттого так любезен пожар на любимых щеках –

На ланитах, что помнят: всем смертным по божеской смете

Предназначено лето с восторженным возгласом: «Ах!»

 

Вам, надеюсь, понятно: здесь нет никакого подтекста!

Только голые смыслы из кожи торчат, как мослы.

На дрожжах ожиданий растут мои чувства, как тесто,

И в такие минуты печали мои веселы.

 

* * *

 

Пересчитывая денежки,

Гений южного базара,

Углядев одну из женщин,

На одну минутку замер.

 

Разве можно без смущения

Под базарный гвалт и гогот

Целовать глазами шею

Лебединую и гордую?

 

Подарив ей плавность линий

И стыдливую певучесть,

Подыскал Господь ей имя,

Что решит земную участь!

 

Имя с привкусом инжира,

Имя с сладостью халвы.

Лейла? Анна? Дина? Мира? –

Нет, не то, не то, увы!

 

Руки, потные от денег,

Вытер, плюнув на халат,

Проклиная дев и девок

И себя: зачем женат?!

 

А вокруг кипит базар…

Значит, надо торговаться, –

Зазывая на товар

До торгового оргазма.

 

Заводись! Кричи! Торгуйся:

На торговлю нет суда!

Блажь сойдёт, как с перьев гуся

Сходит мутная вода.

 

Но на дне души останется

Неземной хрустальный звук

Неизведанного таинства

Встреч и горестных разлук.

 

Рифма

 

Куда меня ведёшь,

                 хозяйка мыслей, рифма?

В какие дебри и какие бездны?

Какие флейты, барабаны, скрипки

Сейчас тебе, проказница, любезны?

 

Ты входишь в подсознание, как бур,

Дабы извлечь из тёмных недр поэта

Тобой непредсказуемый сумбур

Надежд и ослепительного света.

 

В пространстве стихотворного абсурда

Меняются законы бытия:

Отныне даже смерти неподсудны

Слова, которые пришли к тебе, шутя.

 

Я не трудился, я присвоил их,

Без спросу взяв у тех, кто спит в могиле.

И потому мой несуразный стих

Не обречён, быть может, на погибель.

 

Иные мертвецы живее современников:

В их жилах пламень, мысли их разят.

Вы ухмыляетесь? Но тем не менее

Они мне побратимы и друзья.

 

Мы водку пьём, как пьют вампиры кровь,

И морщимся, и злобно материмся,

А Чаадаев поднимает бровь,

А Герцен горько славит материнство.

 

Расстреляны последние надежды,

И Александр Сергеевич грустит.

Он видит сквозь опущенные вежды

Затерянный в сибирских дебрях скит.

 

Молитвы бесполезны. Кандалы –

Самим царём вручённые награды.

А часовые, как собаки, злы,

Но почему-то пахнет виноградом.

 

История права – в любви и изуверстве,

Но мы с ней не согласны: ибо в нас

Играет кровь, о рёбра бьётся сердце

И совесть обретает третий глаз.

 

Вся соль здесь явно

Всевидящем упорствующем глазе,

В способности его сквозь беспросветность смерти

Увидеть все прельщенья и соблазны.

 

Цветёт миндаль. И на подходе персик.

А лавровишня думает о том,

Что вот-вот к её девичьим персям

Бог припадёт своим безгрешным ртом.

 

Жужжа, как работящая пчела,

Кружа вокруг поэтова чела

И мёд случайных истин собирая,

Ты рифма, объяснила мне вчера,

Что мы с тобой уже в преддверье рая.

 

Родной язык

 

У меня есть родина – французский язык

Альбер Камю

 

Вчера от тухлого яйца

Семёрка мужиков сбежала…

А днесь

          у царского крыльца

Митинговало полдержавы.

 

Но мне зачем хула и глум?

Кладите мне

             в ладони слово,

В котором острый русский ум

Зерно отвеял от половы.

 

…Блудил и каялся монах,

приплясывая, врал офеня,

И все любовные хотенья

Являлись в льстивом пенье свах.

 

Вся удаль, вся печаль-тоска,

Что Русь копила по словечку

За многие свои века,

Под шум дождя и лепет печки

 

Во мне томятся, – раздирая

Мне сердце,

               отверзая рот, –

Чтоб пел я,

           словно дрозд-деряба,

У ваших запертых ворот.

 

Родной язык! Дыханье счастья,

Мой Бог и царь! И мой ЦеКа!

…Когда твои вкушаю сласти,

Я раб: я покоряюсь власти

 

Самодержавья языка.

Не сумасброд я! Не мессия,

Не златоуст, что за деньгу

Кричит о чёрном дне России

 

На том заморском берегу…

Я разве личность?

                      Я – копилка

Сомнений ваших и обид.

Я не дорога – я развилка,

Что, словно голый нерв, болит.

 

* * *

 

Среди кладбищенских кустов

Где вдовам только плач в охотку,

Хохочет юная красотка,

Вкушая первую любовь,

Как пьяница вкушает водку.

 

Как можно горевать, когда,

Любовное готово зелье,

Вовсю

          без ложного стыда

Ликуют солнце, воздух, зелень?

 

Но вот над купами дерев

Тяжеловесно и степенно

Идёт, от скорби одурев,

Монументальный марш Шопена.

 

Он в землю вдавливает души

Вдовы, сироток и вдовца.

Он всей округе рвёт сердца:

Сердца, сердца –

                 не токмо души!

 

И развесёлая красотка,

Для коей кладбище, что парк,

Глуша чужую скорбь, как водку,

Смолкает под вороний карк.

 

Она предчувствует аборты

И втоптанную в грязь мечту,

Любовь – как разновидность спорта,

Скандалы, старость, нищету.

 

Сейчас, однако, не февраль,

А май – цветущий и поющий.

Весенний воздух вездесущий

Важней, чем опыт и мораль.

 

 

Стихи о ереси, шибанувшие
в мою непутёвую башку в пустыне Негев

 

Льву Анненскому

Фанатик и богоборец

(типичный еврейский характер?),

Я вздрогнул от дикой боли,

Увидевши лунный кратер.

 

Тот кратер в пустыне Негев,

Был празднично изукрашен

От альфы до омеги

Строем колонн и башен.

 

Раскрытые рты пророков?

Торсы дев и героев?

И смолк во мне сразу рокот

Древней еврейской иронии.

 

Кем эти дива изваяны?

Трудились здесь ветры и воды?

А может быть, руки Хозяина

Вечности и природы?

 

Любящими устами

Ко мне прикоснулась пустыня –

И на дыбы встали

Все кони еврейской гордыни.

 

И я воспарил над суетами,

Раскинув духовные крылья,

Сотканные из света

Израиля и России.

 

Мученик ностальгии,

Чуточку в разуме тронутый,

Я закричал: «Помоги мне

Жить и дышать, прародина!

 

Взращённый на русских просторах,

Каюсь:

           не в силах отречься

От ядов российской истории

И мёда родимой речи!»

 

Но тут (перейдя на шёпот)

Мне намекнула пустыня:

«Древний еврейский опыт

В крови у твоей России.

 

Мучаясь и ликуя,

Нечто древнееврейское

Аукнулось в Аввакуме,

Радищеве и Достоевском:

 

Наши мечты бессонные,

Пророческий наш темперамент,

И неукротимая совесть,

Что стены всех тюрем таранит

 

Вы поняли?

              Это исконное

Иудейское богоборчество

Пустило глубокие корни

В российскую вашу почву».

 

Вот она – красная ниточка:

Кровь на снегах на белых…

Россия! Антисемиточка,

Девочка моя бедная...

 

Ты Богу еврейскому

                        молишься!

Еврейская Богоматерь

Ведёт на святые подвиги

Твои юдофобские рати.