Марк Шехтман

Марк Шехтман

Четвёртое измерение № 27 (555) от 21 сентября 2021 г.

Подборка: Сегодня буду – красным...

Сегодня буду – красным...

 

И стану я сегодня всем, что красно!

Я стану цветом губ твоих опасных,

Осенним днём в багряном сарафане,

Рубахой, что алеет на цыгане,

Безумием сгорающей Сверхновой

И даже красно-рыжею коровой!

 

И будут мне понятными отныне

Смятенье красных пятен на картине,

Капризы лака на руках строптивых,

Потусторонность в розовых отливах

Полярного сияния, а утром

Купанье розы в чаше с перламутром,

И многое!...

 

Но я не перестану

Гадать и ждать: а чем я завтра стану?

Глотком воды? Воздушным ярким змеем?

Сомненьем, цифрой, радугой, жокеем?

Мгновением, безликим и безгласным?

Там поглядим...

Сегодня буду – красным!

 

Раб

 

Назвав его несчастным – не солгу,

Хотя на нервном и бесцеремонном,

Всё повидавшем творческом кругу

Он слыл крутым и даже беспардонным.

Творить закончив в сладостную рань,

Не знали вы, в какое же мгновенье

Сожмёт его критическая длань

Трепещущую тварь стихотворенья?

 

Он в мелочи входил как в рощу танк,

Давя её налево и направо.

Он ведал всё: от ценника путан

До правил монастырского устава.

В нём знанье превратилось в ремесло,

В названья – краски, запахи и звуки.

Он слово, что звенело и росло,

Обстругивал до прямизны и скуки.

 

А сам, пеняя нам за все грехи

И словари таская, как вериги,

Тачал бесцветно-точные стихи,

Пригодные для телефонной книги.

Он нёс в себе свой сумрак и предел,

Как инквизитор, одержимый верой:

Ведь цензор-бог, который в нём сидел,

Его карал стократно высшей мерой.

 

Случался иногда упрямый стих! –

Тогда сдирая мелочей коросту

И сам себя на волю отпустив,

Писал он ярко, радостно и просто!

Но скучный бог, своё вернуть спеша,

Спешил убить живое дуновенье,

И снова засыпала в нём душа

До будущего чудного мгновенья...

 

Мы и наши гении

 

Ах, эти моцарты, пушкины, кафки!

Каждый – как дальней кометы осколок,

К нам залетевший случайно. Для справки:

Жизненный путь их обычно недолог.

 

Гения тронь – зазвенят отголоски

Детского стресса, страсти минутной –

Фокусы дедушки Фрейда... Для сноски:

Жить рядом с гением, ох, неуютно!

 

Хвалит наставник, а папа печален:

Сын-де замечен в пустом разгильдяйстве...

Что? Гениален? Ну пусть гениален,

Но не усерден в домашнем хозяйстве!

 

Женщины к гению валят толпою.

(Сереньким нам это очень обидно!)

Но если женится гений, не скрою,

Участь супруги его незавидна.

 

Гений и выгода редко совместны:

Смотрит на звёзды, а жизнь дорожает,

Дети растут, чем кормить – неизвестно,

Ну а жена всё рожает, рожает...

 

И кредиторы, и глупость, и зависть –

Лужа, в которой валяемся все мы!

Где же берёт он прекрасную завязь

Музыки, формулы, мысли, поэмы?

 

Кто он, сей баловень чудных мгновений,

Саженец странный средь поля людского?

Чёрт захохочет – Ужо тебе, гений! –

И замолчит, чуя Божие слово...

 

Кармическое

 

Антиэпиграф:

 

На Васильевский остров

я приду умирать...

Иосиф Бродский

 

Каких мы бы ни были роста,

Таланта, удачи, ума,

А всё-таки адрес погоста

Судьба нам укажет сама,

Когда роковыми перстами

Отправит почти наугад

Телесное – в землю под нами,

А душу – в безвестное «над».

 

Иное же – так, между прочим,

Трясенье эфира, слова...

И пусть мы себе напророчим

Какие-то там острова,

Пригорки, леса и поляны,

Где встретим пришествие тьмы, –

Всё будет не так, и нежданно,

И выберем место не мы.

 

Но в этом смешном неуменье

Забыться в своей тишине,

Великое есть снисхожденье

Вселенной к тебе и ко мне.

Пусть век изначально конечен

И пусть неизбежен исход,

Надеждой незнанья расцвечен

Безвестный его небосвод.

 

Так стоит ли в долгой печали

О месте и часе гадать?

Не мы себе жизнь выбирали,

Не нам себе смерть выбирать

И рифму искать для погоста.

И глядя за дальний предел

Не сумрак я вижу, а остров,

Где снова б родиться хотел...

 

Пейзаж с молитвой

 

В роще ёлочек серо-зелёных,

где не сыщется ветки прямой,

на скрежещущих каменных склонах,

обнесённых небесной каймой,

 

На вместилище, малом до боли,

грозных мифов, и высохших рек,

и озёр, омертвевших от соли,

и пустынь, коротающих век,

 

В предвечерье февральской прохлады,

когда солнечный край невысок

и дымятся лучей колоннады,

опираясь на тёмный восток, –

 

Здесь, уже завершая дорогу,

что восходит в Иерусалим,

станешь близок ты дому и Богу,

постигая их чувством одним.

 

Город Иерусалим

 

Нет, я не понимаю этот город –

С его смешеньем лавок и веков,

С его извечным ожиданьем горя

И мельтешеньем чёрных пиджаков.

 

Равновелик в величии и тлене,

Он стоек в вере, благостен и лют.

Придёт пророк – все рухнут на колени,

Поднимутся, каменьями забьют.

 

Он падал ниц, он возносился гордо

На собственной и вражеской крови.

Я знаю – не понять мне этот город,

Как вечности, бессмертия, любви.

 

Он тянется до края и за краем –

За тем, где даже тьмы не разглядеть.

Мы без того, чего не понимаем,

Порой не мыслим жить и умереть.

 

Лоза

                 

памяти Юрия Арустамова

 

Перевесился через ограду

В первой зелени, в нежной коре

Тонкий стволик лозы виноградной,

Заскучавший в соседнем дворе.

 

Озорной листвяною короной

– нарушитель законных границ! –

Он касался голов, и ладоней,

И ветров, и закатов, и птиц.

 

Он с утра выходил на работу,

Он себя непрерывно растил,

И душе моей близкое что-то

Было в пульсе растительных сил.

 

Небогатые первые грозди

Воробьи расклевали потом...

В эту жизнь мы приходим, как гости.

Уходя – ничего не берём.

 

Ни объять, ни строфою обра́мить

Этот мир, бесконечно большой.

Ничего не берём – только память,

Запасённую нашей душой.

 

Модильяни рисует Ахматову…

 

Так – белых птиц над океаном

Неразлучённые сердца...

Александр Блок

 

Модильяни рисует Ахматову.

Крут и нежен изгиб бедра.

Поцелуи на коже матовой

Не успели сгореть с утра.

С покрывала запястье сброшено,

Пальцы тонки, узка кровать...

 

Долго, долго любовное крошево

Будут оба перебирать.

Будут души их нервами памяти

Вновь тревожить мгновения те,

Что остались в парижской замяти,

B монпарнасовой суете,              

Где на трёх по четыре гения

– что за блуза! и трость! и бант! –

Где в абсенте ищет прозрения

Каждый новый босх или дант.

 

Столько глав у любого романа,

Сколько их любовью дано.

Возвратится в Россию Анна,

Амедео женится – но

Дрогнет строчкой горестно-нежной

Стих её через много лет.

У него вдруг линией прежней

Отзовётся чужой портрет.

 

Много бед у века двадцатого

Уготовано им... А пока

Модильяни рисует Ахматову.

Пальцы тонки, кровать узка...

 

А знаете, как выживают поэты...

 

А знаете, как выживают поэты

В священнейшем городе нашей планеты,

Как грузят шкафы и как это не сладко

На сером исходе шестого десятка?

 

Как, за день устав, будто волк от погони,

Считают монеты на жёсткой ладони

И поздний обед свой несут издалече

В ночлежную вольницу рас и наречий?

 

А если однажды им денег хватает,

То в Лод или Хайфу билет покупают,

Где другу везенье явилось – и смог он

Снять целую комнату! Правда, без окон...

 

Под сводом подвала грустя и хмелея,

Два русских поэта, два старых еврея

Читают стихи, выпивают помалу,

И русское слово гудит по подвалу.

 

В подвале оно благозвучно едва ли.

В нём мало надежды и много печали.

В подвале оно будто заперто в клетку,

Но помнит, как птица, родимую ветку.

 

Тяжёлыми лбами в ладони уткнутся:

Ещё не забыть и уже не вернуться

Отсюда – где пальмы, и небо лучится,

И где им покой, как и прежде, не снится.

 

«Титаник»

 

Было всё – и кнут, и пряник... По ухабам вод

Дней моих плывёт «Титаник», на закат плывёт.

За кормою волн угрюмых чёрная гряда,

А на палубах и в трюмах люди и года.

 

Здесь воспоминаний стая – добрых и плохих,

Здесь и призраков хватает, и ещё живых.

Здесь я памяти-поклаже страж и рулевой.

Всё, что пе́режил и на́жил, – всё моё со мной.

 

Волны раздвигаю грудью, жилами звеня.

Знаю, айсберг, это будет: ты найдёшь меня.

Мы уйдём, двойник и странник, к разным полюсам:

Каждый сам себе «Титаник», айсберг – тоже сам.

 

Но за дымкой поворота, за пределом льда,

Может быть, ещё мы кто-то... Музыка? звезда?...

 

Бегемот

 

...Послушай: далеко, далеко на озере Чад

Изысканный бродит жираф.

Николай Гумилёв

 

Мне бес вдохновенья нежданные строки принёс

Про озеро Чад, что изрядно забыто теперь.

Там топчет траву, не заботясь о грации поз,

Пузатый, прожорливый зверь.

 

Зовут бегемотом (в девичестве гиппопотам),

И так он велик, что пугает друзей и врагов,

А если бросается в воду навстречу волнам,

То озеро Чад выливается из берегов!

 

Малы его глазки, бездонная розова пасть,

Огромны клычищи, а шкура груба и толста,

И нрав его страшен! – немедля готов он напасть

На всех забредающих в мокрые эти места.

 

В воде будто остров, на суше подобен горе, –

Он грозно ревёт, он в ответе за самок и чад,

И он неуместен на нашем асфальтном дворе,

Как, впрочем, и я неуместен на озере Чад.

 

И если уж нам не досталось отдельных планет,

То нечего шляться по чуждым домам и лесам!

(Наверно, от этих стихов содрогнётся эстет.

Я, честно признаться, от них содрогаюсь и сам.)

 

Но истина в том, что не грёза наш мир, не парад,

Ни райских долин в нём, ни снами овеянных вод.

Ну, разве что в сказках... Послушай: на озере Чад

По шёлковой глади прекрасный скользит бегемот!