Михаил Кузмин

Михаил Кузмин

Все стихи Михаила Кузмина

Fides Apostolica

 

Et fides Apostolica

Manebit per aeterna...

Я вижу в лаке столика

Пробор, как у экстерна.

 

Рассыпал Вебер утренний

На флейте брызги рондо.

И блеск щеки напудренней

Любого демимонда.

 

Засвиристит без совести

Малиновка-соседка,

И строки вашей повести

Летят легко и едко.

 

Левкой ли пахнет палевый

(Тень ладана из Рима?),

Не на заре ль узнали вы,

Что небом вы хранимы?

 

В кисейной светлой комнате

Пел ангел-англичанин...

Вы помните, вы помните

О веточке в стакане,

 

Сонате кристаллической

И бледно-желтом кресле?

Воздушно-патетический

И резвый росчерк Бердсли!

 

Напрасно ночь арабочка

Сурдинит томно скрипки, -

Моя душа, как бабочка,

Летит на запах липки.

 

И видит в лаке столика

Пробор, как у экстерна,

Et fides Apostolica

Manebit per aeterna.

 

1921

 

Sine sole sileo

 

(Надпись на солнечных часах)

 

«Без солнца я молчу. При солнце властном

Его шаги я рабски отмечаю,

Я ночью на вопрос не отвечаю

И робко умолкаю днем ненастным.

 

Всем людям: и счастливым, и несчастным,

Я в яркий полдень смерть напоминаю,

Я мерно их труды распределяю,

И жизнь их вьется ручейком прекрасным».

 

- Ах, жалкий счетчик мелочей ненужных,

Я не сравнюсь с тобой, хоть мы похожи!

Я не зову трусливых и недужных,

В мой дом лишь смелый и любивший вхожи.

 

И днем и ночью, в ведро иль ненастье

Кричу о беззакатном солнце счастья.

 

1904

 

 

* * *

 

«Люблю», сказал я не любя –

Вдруг прилетел Амур крылатый

И, руку взявши, как вожатый,

Меня повлек вослед тебя.

 

С прозревших глаз сметая сон

Любви минувшей и забытой,

На светлый луг, росой омытый,

Меня нежданно вывел он.

 

Чудесен утренний обман:

Я вижу странно, прозревая,

Как алость нежно–заревая

Румянит смутно зыбкий стан;

 

Я вижу чуть открытый рот,

Я вижу краску щек стыдливых

И взгляд очей еще сонливых

И шеи тонкой поворот.

 

Ручей журчит мне новый сон,

Я жадно пью струи живые –

И снова я люблю впервые,

Навеки снова я влюблен!

 

Апрель 1907

 

А знаете? Ведь я хотел сначала...

 

А знаете? Ведь я хотел сначала

Двенадцать месяцев изобразить

И каждому придумать назначенье

В кругу занятий легких и влюбленных.

А вот что получилось! Видно, я

И не влюблен, да и отяжелел,

Толпой нахлынули воспоминанья,

Отрывки из прочитанных романов,

Покойники смешалися с живыми,

И так все перепуталось, что я

И сам не рад, что все это затеял.

Двенадцать месяцев я сохранил

И приблизительную дал погоду, -

И то не плохо. И потом я верю,

Что лед разбить возможно для форели,

Когда она упорна. Вот и все.

 

1927

 


Поэтическая викторина

А это - хулиганская, - сказала...

 

О. А. Глебовой-Судейкиной

 

«А это - хулиганская», - сказала

Приятельница милая, стараясь

Ослабленному голосу придать

Весь дикий романтизм полночных рек,

Все удальство, любовь и безнадежность,

Весь горький хмель трагических свиданий.

И дальний клекот слушали, потупясь,

Тут романист, поэт и композитор,

А тюлевая ночь в окне дремала,

И было тихо, как в монастыре.

 

«Мы на лодочке катались...

Вспомни, что было!

Не гребли, а целовались...

Наверно, забыла».

 

Три дня ходил я вне себя,

Тоскуя, плача и любя,

И, наконец, четвертый день

Знакомую принес мне лень,

Предчувствие иных дремот,

Дыхание иных высот.

И думал я: «Взволненный стих,

Пронзив меня, пронзит других, -

Пронзив других, спасет меня,

Тоску покоем заменя».

 

И я решил,

Мне было подсказано:

Взять старую географию России

И перечислить

(Всякий перечень гипнотизирует

И уносит воображение в необъятное)

Все губернии, города,

Села и веси,

Какими сохранила их

Русская память.

Костромская, Ярославская,

Нижегородская, Казанская,

Владимирская, Московская,

Смоленская, Псковская.

 

Вдруг остановка,

Провинциально роковая поза

И набекрень нашлепнутый картуз.

«Вспомни, что было!»

Все вспомнят, даже те, которым помнить-

То нечего, начнут вздыхать невольно,

Что не живет для них воспоминанье.

 

Второй волною

Перечислить

Второй волною

Перечислить

Хотелось мне угодников

И местные святыни,

Каких изображают

На старых образах,

Двумя, тремя и четырьмя рядами.

Молебные руки,

Очи горе, -

Китежа звуки

В зимней заре.

 

Печора, Кремль, леса и Соловки,

И Коневец Корельский, синий Саров,

Дрозды, лисицы, отроки, князья,

И только русская юродивых семья,

И деревенский круг богомолений.

 

Когда же ослабнет

Этот прилив,

Плывет неистощимо

Другой, запретный,

Без крестных ходов,

Без колоколов,

Без патриархов...

 

Дымятся срубы, тундры без дорог,

До Выга не добраться полицейским.

Подпольники, хлысты и бегуны

И в дальних плавнях заживо могилы.

Отверженная, пресвятая рать

Свободного и Божеского Духа!

 

И этот рой поблек,

И этот пропал,

Но еще далек

Девятый вал.

Как будет страшен,

О, как велик,

Средь голых пашен

Новый родник!

 

Опять остановка,

И заманчиво,

Со всею прелестью

Прежнего счастья,

Казалось бы, невозвратного,

Но и лично, и обще,

И духовно, и житейски,

В надежде неискоренимой

Возвратимого -

Наверно, забыла?

 

Господи, разве возможно?

Сердце, ум,

Руки, ноги,

Губы, глаза,

Все существо

Закричит:

«Аще забуду Тебя?»

 

И тогда

(Неожиданно и смело)

Преподнести

Страницы из «Всего Петербурга»,

Хотя бы за 1913 год, -

Торговые дома,

Оптовые особенно:

Кожевенные, шорные,

Рыбные, колбасные,

Мануфактуры, писчебумажные,

Кондитерские, хлебопекарни, -

Какое-то библейское изобилие, -

Где это?

Мучная биржа,

Сало, лес, веревки, ворвань...

Еще, еще поддать...

Ярмарки... там

В Нижнем, контракты, другие...

Пароходства... Волга!

Подумайте, Волга!

Где не только (поверьте)

И есть,

Что Стенькин утес.

И этим

Самым житейским,

Но и самым близким

До конца растерзав,

Кончить вдруг лирически

Обрывками русского быта

И русской природы:

Яблочные сады, шубка, луга,

Пчельник, серые широкие глаза,

Оттепель, санки, отцовский дом,

Березовые рощи да покосы кругом.

 

Так будет хорошо.

 

Как бусы, нанизать на нить

И слушателей тем пронзить.

Но вышло все совсем не так, -

И сам попался я впросак.

И яд мне оказался нов

Моих же выдумок и слов.

Стал вспоминать я, например,

Что были весны, был Альбер,

Что жизнь была на жизнь похожа,

Что были Вы и я моложе,

Теперь же все мечты бесцельны,

А песенка живет отдельно,

И, верно, плоховат поэт,

Коль со стихами сладу нет.

 

1922

 

А я

 

Стоит в конце проспекта сад,

Для многих он - приют услад,

А для других - ну, сад как сад.

 

У тех, кто ходят и сидят,

Особенный какой-то взгляд,

А с виду - ходят и сидят,

 

Куда бы ни пришлось идти -

Все этот сад мне по пути,

Никак его не обойти.

 

Уж в августе темнее ночи,

А под деревьями еще темнее.

Я в сад не заходил нарочно,

Попутчика нашел себе случайно...

Он был высокий, в серой кепке,

В потертом несколько, но модном платье.

Я голоса его не слышал -

Мы познакомились без разговоров, -

А мне казалось, что, должно быть, - хриплы!

 

- На Вознесенском близко дом...

Мы скоро до него дойдем...

Простите, очень грязный дом. -

 

Улыбка бедная скользит...

Какой у Вас знакомый вид!..

Надежды, память - все скользит...

 

Ведь не был я нисколько пьян,

Но рот, фигура и туман

Твердили: - Ты смертельно пьян!..

 

Разделся просто, детски лег...

Метафизический намек

Двусмысленно на сердце лег.

 

1927

 

А. Д. Радловой

 

Как птица, закликать и биться

Твой дух строптивый не устал.

Все золотая воля снится

В неверном отблеске зеркал.

 

Свои глаза дала толпе ты

И сердце - топоту копыт,

Но заклинанья уж пропеты

И вещий знак твой не отмыт.

 

Бестрепетно открыты жилы,

Густая кровь течет, красна.

Сама себя заворожила

Твоя «Вселенская весна».

 

Апрель 1921

 

Адам

 

В осеннем кабинете

Так пусто и бедно,

И, радужно на свете

Дробясь, горит окно.

Под колпаком стеклянным

Игрушка там видна:

За огражденьем странным

Мужчина и жена.

У них есть ручки, ножки,

Сосочки на груди,

Вокруг летают мошки,

Дубочек посреди.

Выводит свет, уводит

Пигмейская заря,

И голый франтик ходит

С осанкою царя.

Жена льняные косы,

Что куколка, плетет,

А бабочки и осы

Танцуют хоровод.

Из-за опушки козы

Подходят, не страшась,

И маленькие розы

Румяно вяжут вязь.

Тут, опершись на кочку,

Устало муж прилег,

А на стволе дубочка

Пред дамой - червячок.

Их разговор не слышен,

Но жар у ней в глазах, -

Вдруг золотист и пышен

Круглится плод в руках.

Готова на уступки...

Как любопытен вкус!

Блеснули мелко зубки...

О, кожицы надкус!

Колебля звонко колбу,

Как пузырек рекой,

Адам ударил по лбу

Малюсенькой рукой!

- Ах, Ева, Ева, Ева!

О, искуситель змей!

Страшись Иеговы гнева,

Из фиги фартук шей! -

Шипящим тут зигзагом

Вдруг фосфор взлиловел...

И расчертился магом

Очерченный предел.

Сине плывут осколки,

Корежится листва...

От дыма книги, полки

Ты различишь едва...

Стеклом хрусталят стоны,

Как стон, хрустит стекло...

Все - небо, эмбрионы

Канавкой утекло.

По-прежнему червонцем

Играет край багет,

Пылится острым солнцем

Осенний кабинет.

Духами нежно веет

Невысохший флакон...

Вдали хрустально реет

Протяжный, тонкий стон.

О, маленькие душки!

А мы, а мы, а мы?!

Летучие игрушки

Непробужденной тьмы.

 

1920

 

Адониса Киприда ищет...

 

Ад_о_ниса Киприда ищет -

по берегу моря рыщет,

как львица.

Киприда богиня утомилась -

у моря спать она ложилась -

не спится -

мерещится ей Адонис белый,

ясный взор его помертвелый,

потухший. -

Вскочила Киприда, чуть дышит,

усталости она не слышит

минувшей.

Прямо к месту она побежала,

где Адониса тело лежало

у моря. -

Громко, громко Киприда вскричала,

и волна шумливо роптала,

ей вторя.

 

1908

 

 

Акростих

 

_В_алы стремят свой яростный прибой,

_А_ скалы все стоят неколебимо.

_Л_етит орел, прицелов жалких мимо,

_Е_два ли кто ему прикажет: «Стой!»

 

_Р_азящий меч готов на грозный бой,

_И_ зов трубы звучит неутомимо.

_Ю_тясь в тени, шипит непримиримо

_Б_ессильный хор врагов, презрен тобой.

 

_Р_етивый конь взрывает прах копытом.

_Ю_родствуй, раб, позоря Букефала!

Следи, казнясь, за подвигом открытым!

 

_О_, лет царя! как яро прозвучала

_В_ годах, веках труба немолчной славы!

_У_ ног враги - безгласны и безглавы.

 

1908

 

Александрийские песни: Вступление

 

        1

 

Как песня матери

над колыбелью ребенка,

как горное эхо,

утром на пастуший рожок отозвавшееся,

как далекий прибой

родного, давно не виденного моря,

звучит мне имя твое

трижды блаженное:

     Александрия!

 

Как прерывистый шепот

любовных под дубами признаний,

как таинственный шум

тенистых рощ священных,

как тамбурин Кибелы великой,

подобный дальнему грому и голубей воркованью,

Звучит мне имя твое

трижды мудрое:

     Александрия!

 

Как звук трубы перед боем,

клекот орлов над бездной,

шум крыльев летящей Ники,

звучит мне имя твое

трижды великое:

     Александрия!

 

        2

 

Когда мне говорят: «Александрия»,

я вижу белые стены дома,

небольшой сад с грядкой левкоев,

бледное солнце осеннего вечера

и слышу звуки далеких флейт.

 

Когда мне говорят: «Александрия»,

я вижу звезды над стихающим городом,

пьяных матросов в темных кварталах,

танцовщицу, пляшущую «осу»,

и слышу звук тамбурина и крики ссоры.

 

Когда мне говорят: «Александрия»,

я вижу бледно–багровый закат над зеленым морем

мохнатые мигающие звезды

и светлые серые глаза под густыми бровями,

которые я вижу и тогда,

когда не говорят мне: «Александрия!»

 

        3

 

Вечерний сумрак над теплым морем,

огни маяков на потемневшем небе,

запах вербены при конце пира,

свежее утро после долгих бдений,

прогулка в аллеях весеннего сада,

крики и смех купающихся женщин,

священные павлины у храма Юноны,

продавцы фиалок, гранат и лимонов,

воркуют голуби, светит солнце,

когда увижу тебя, родимый город!

 

1905–1908

 

Александрийские песни: Отрывки

 

1

 

Нас было четыре сестры, четыре сестры нас было,

все мы четыре любили, но все имели разные «потому что»:

одна любила, потому что так отец с матерью ей велели,

другая любила, потому что богат был ее любовник.

третья любила, потому что он был знаменитый художник,

а я любила, потому что полюбила.

 

Нас было четыре сестры, четыре сестры нас было,

все мы четыре желали, но у всех были разные желанья:

одна желала воспитывать детей и варить кашу,

другая желала надевать каждый день новые платья,

третья желала, чтобы все о ней говорили,

а я желала любить и быть любимой.

 

Нас было четыре сестры, четыре сестры нас было,

все мы четыре разлюбили, но все имели разные причины:

одна разлюбила, потому что муж ее умер,

другая разлюбила, потому что друг ее разорился,

третья разлюбила, потому что художник ее бросил,

а я разлюбила, потому что разлюбила.

 

Нас было четыре сестры, четыре сестры нас было,

а, может быть, нас было не четыре, а пять?

 

2

 

Что за дождь?

Наш парус совсем смок,

и не видно уж, что он – полосатый.

Румяна потекли по твоим щекам,

и ты – как тирский красильщик.

Со страхом переступили мы

порог низкой землянки угольщика;

хозяин со шрамом на лбу

растолкал грязных в коросте ребят

с больными глазами

и, поставив обрубок перед тобою,

смахнул передником пыль

и, хлопнув рукою, сказал:

«Не съест ли лепешек господин?»

А старая черная женщина

качала ребенка и пела:

«Если б я был фараоном,

купил бы я себе две груши:

одну бы отдал своему другу,

другую бы я сам скушал...»

 

1907

 

Американец юный Гуль...

 

Американец юный Гуль

Убит был доктором Мабузо:

Он так похож... Не потому ль

О нем заговорила муза?

Ведь я совсем и позабыл,

Каким он на экране был!

 

Предчувствий тесное кольцо

Моей душою овладело...

Ах, это нежное лицо,

И эта жажда жизни смелой,

И этот рот, и этот взор,

Где спит теперь мой приговор!

 

Все узнаю... вот он сидит

(Иль это Вы сидите?) в ложе.

Мабузо издали глядит...

Схватились за голову... Боже!

Влюбленность, встречи, казино...

Но выстрел предрешен давно.

 

Конечно, Вы судьбе другой

Обречены. Любовь и слава!

У жизни пестрой и живой

Испив пленительной отравы,

Направить верно паруса

Под золотые небеса.

 

Но так же пристально следит

За Вами взгляд, упрям и пылок.

Не бойтесь: он не повредит,

Не заболит у Вас затылок.

То караулит звездочет,

Каким путем звезда течет.

 

Март 1924

 

Амур и Невинность

 

Невинность:

 

Не учи в ручей подругу

Ловить радуги дугу!

По зеленому по лугу

Я бегу, бегу, бегу!

 

Амур:

 

Охотник, метко целю в дичь,

Стрелок крылатый я.

Откуда ты, куда бежишь, -

Ты все равно - моя.

 

Невинность:

 

Ты ль меня предашь испугу?

Не поддамся хвастуну.

Ты - стрелок, а я кольчугу -

Свои косы протяну.

 

Амур:

 

Бесцельно убегаешь стрел.

Плетешь по-детски речь.

Никто не мог, никто не смел

От стрел себя сберечь.

 

Невинность:

 

Свой букварь забросил школьник,

Мух пугает по лесам.

Ах, как страшно, ах, как больно!

Не бежать ли вздумал сам?

 

Амур:

 

Пряма стрела, натянут лук,

Кручена тетива.

Не убежишь желанных рук,

Помнется мурава.

 

Невинность:

 

Мой младенец просит соски?

Подбородок не колюч.

Сундучка красивы доски,

Но прибрать - задача - ключ.

 

Амур:

 

Замкнешь - я отомкну замок,

Бежишь - я нагоню, -

Ведь снег противиться не мог

Весеннему огню.

 

Невинность:

 

Оступилась, ах, упала!

Закружился луг пестро...

Сладко радугу поймала

В золоченое ведро.

 

1920

 

Ангел благовествующий

 

Прежде

Мление сладкое,

Лихорадка барабанной дроби, -

Зрачок расширенный,

Залетавшегося аэроплана дыханье,

Когда вихревые складки

В радужной одежде

Вращались перед изумленным оком

(Белоризцы при Иисусовом гробе

Вещают: «Кого ищете?»

А мироносицы в радостном страхе обе

Стоят уже не нищие).

И в розово-огненном ветре

Еле

Видны, как в нежном кровь теле,

Крылья летящей победы.

Лука, брошенная отрочьим боком,

Неведомого еще Ганимеда

И орла,

Похитителя и похищаемого вместе

(Тепло разливается молочно по жилам немой

невесте),

И не голос, -

Тончайшей златопыли эфир,

Равный стенобитным силам,

Протрепещет в сердце: вперед!

«Зри мир!

Черед

Близится

С якоря

Взвиться

Летучим воображения кораблям.

Сев

Пахаря,

Взлетев,

Дождится

Нездешним полям».

Иезекиилево колесо -

Его лицо!

Иезекиилево колесо -

Благовестив!

Вращаясь, все соединяет

И лица все напоминает,

Хотя и видится оно,

Всегда одно.

Тут и родные, милые черты,

Что носишь ты,

И беглый взгляд едущей в Царское дамы,

И лик Антиноя,

И другое,

Что, быть может, глядит из Эрмитажной рамы,

Все, где спит

Тайны шелест,

Где прелесть

Таинственного, милого искусства

Жива...

Крутится искряной розой Адонисова бока,

Высокого вестник рока,

Расплавленного вестник чувства,

Гавриил.

Твои свиданья, вдохновенье,

Златисты и легки они,

Но благовестное виденье

Прилежные исполнит дни.

Рукою радостной завеса

Отдернута с твоей души...

Психея, мотылек без веса,

В звенящей слушает тиши.

Боже, двух жизней мало,

Чтобы все исполнить.

Двух, трех, четырех.

Какую вспахать пашню,

Какую собрать жатву.

Но это радостно, а не страшно...

Только бы положить начало,

Только бы Бог сберег!

Бац!

По морде смазали грязной тряпкой,

Отняли хлеб, свет, тепло, мясо,

Молоко, мыло, бумагу, книги,

Одежду, сапоги, одеяло, масло,

Керосин, свечи, соль, сахар,

Табак, спички, кашу, -

Все,

И сказали:

«Живи и будь свободен!»

Бац!

Заперли в клетку, в казармы,

В богадельню, в сумасшедший дом,

Тоску и ненависть посеяв...

Не твой ли идеал осуществляется, Аракчеев?

«Живи и будь свободен!»

Бац!

Плитой придавили грудь,

Самый воздух сделался другим,

Чем бывало,

Чем в хорошие дни...

Когда мир рвотой томим,

Во рту, в голове перегарная муть,

Тусклы фонарей огни,

С неба, с земли грязь,

И мразь,

Слякоть,

Хочется бить кого-то и плакать, -

Тогда может присниться такое правленье,

Но разве возможно оно

В чуть сносный день,

При малейшем солнце,

При легчайшем ветерке с моря,

Несущем весну?

Затоптанные

Даже не сапогами,

Не лаптями,

А краденными с чужой ноги ботинками,

Живем свободные,

Дрожим у нетопленной печи

(Вдохновенье).

Ходим впотьмах к таким же дрожащим друзьям.

Их так мало, -

Едим отбросы, жадно косясь на чужой кусок.

Туп ум,

Не слышит уже ударов.

Нет ни битв, ни пожаров.

Подлые выстрелы,

Серая ненависть,

Тяжкая жизнь подпольная

Червей нерожденных.

Разве и вправду

Навоз мы,

Кк говорит навозная куча

(Даже выдохшаяся, простывшая),

Нас завалившая?

Нет.

Задавленные, испуганные,

Растерянные, может быть, подлые, -

Но мы - люди,

И потому это - только сон

(Боже, двухлетний сон)

Потому не навек

Отлетел от меня

Ангел благовествующий.

Жду его,

Думая о чуде.

Я человек,

И в каждом солнце:

Великопостно русском,

Мартовской розою кроющем

Купола и купеческие д_о_мы,

Итальянском рукодельном солнце,

Разделяющем, кк Челлини,

Ветку от ветки,

Жилку от жилки,

Парижском, грязном, заплаканном солнце,

Ванильном солнце Александрии,

Среди лиловых туманов

И песков марева

Антично маячащем,

В ветренном, ветренном

Солнце Нью-Йорка,

Будто глядит на постройки,

На рабочих

Молодая мильярдерша хозяйка,

В зимнем Онегинском солнце,

Что косо било

В стекла «Альбера»,

И острое жало

Вина и любви

Ломалось в луче

(Помните?)

И в том небывалом,

Немного в Чикаго сделанном,

Что гуляет на твоих страницах,

В высоких дамских сапожках,

То по литовским полям,

То по американским улицам,

То по утренним, подозрительным комнатам,

То по серым китайским глазам,

Капризном, земном,

Лукавом, иногда вверх ногами

(И рейнвейн не прольется?)

Солнце, -

Я вижу,

Что вернется

Крылатый блеск,

И голос, и трепет,

И снова трех жизней окажется мало,

И сладким отчаяньем замрет сердце,

А ангел твердит: «Пора!

Срок твой не так уж долог!

Спеши, спеши!

Разве не радостен скрип пера

В заревой тиши,

Как уколы винных иголок!»

И сон пройдет,

И мир придет,

Перекрестись, протри глаза!

Как воздух чист,

Как зелен лист,

Хотя была и не гроза!

Снова небо голубыми обоями оклеено,

Снова поют петухи,

Снова можно откупорить вино с Рейна

И не за триста рублей купить духи.

И не знаешь, что делать:

Писать,

Гулять,

Любить,

Покупать,

Пить,

Просто смотреть,

Дышать,

И жить, жить!

Тогда свободно, безо всякого груза,

Сладко свяжем узел

И свободно (понимаете: свободно) пойдем

В горячие, содержимые частным лицом,

Свободным,

Наживающим двести тысяч в год

(Тогда это будут огромные деньги),

Бани.

Словом довольно гадким

Стихи кончаю я,

Подвергался стольким нападкам

За это слово я.

Не смею прекословить,

Неловок, может быть, я,

Но это было давно ведь,

С тех пор изменился я.

В этом убедится всякий беспристрастный

читатель.

Притом есть английское

(на французском языке) motto {*},

{* Девиз (фр.). - Ред.}

Которое можно видеть

На любом портсигаре, подвязках и мыле:

«Honny soit qui mal y pense».

 

1919

 

Ангелы удивленные...

 

Ангелы удивленные,

Ризами убеленные,

Слетайтесь по-старому,

По-старому, по-бывалому

На вечный вертеп!

 

Божьи пташечки,

Райские рубашечки,

Над пещерой малою,

Ризою алою

Свивайте свой круг!

 

Пастухи беспечные,

Провидцы вечные,

Ночными закатами

Пробудясь с ягнятами,

Услышьте про мир.

 

Мудрецы восточные,

Дороги урочные

Приведут вас с ладаном

К Тому, Кто отрада нам,

Охрана и Спас.

 

И в годы кромешные

Мы, бедные грешные,

Виденьями грозными,

Сомненьями слезными

Смущаем свой дух.

 

Пути укажите нам,

Про мир расскажите нам,

Чтоб вновь не угрозою,

Но райскою розою

Зажглись небеса!

 

О люди, «Слава в вышних Богу»

Звучит вначале, как всегда, -

Потом и мирную дорогу

Найдете сами без труда.

Исполнитесь благоволенья,

Тогда поймете наставленье

Рождественских святых небес.

Сердца откройте, люди, люди,

Впустите весть о древнем чуде,

Чудеснейшем из всех чудес!

 

1915

 

 

Античная печаль

 

Смолистый запах загородью тесен,

В заливе сгинул зеленистый рог,

И так задумчиво тяжеловесен

В морские норы нереид нырок!

Назойливо сладелая фиалка

Свой запах тычет, как слепец костыль,

И волны полые лениво-валко

Переливают в пустоту бутыль.

Чернильных рощ в лакричном небе ровно

 

Ряды унылые во сне задумались.

Сова в дупле протяжно воет, словно

Взгрустнулось грекам о чухонском Юмале.

 

1917

 

Античность надо позабыть...

 

Античность надо позабыть

Тому, кто вздумал Вас любить,

И отказаться я готов

От мушек и от париков,

Ретроспективный реквизит

Ненужной ветошью лежит,

Сегодняшний, крылатый час

Смеется из звенящих глаз,

А в глубине, не искривлен,

Двойник мой верно прикреплен,

Я все забыл и все гляжу -

И «Orbis pictus» нахожу.

Тут - Моцарт, Гофман, Гете, Рим, -

Все, что мы любим, чем горим,

Но не в туман облечено,

А словно брызнуло вино

Воспоминаний. Муза вновь,

Узнав пришелицу-любовь,

Черту проводит чрез ладонь...

Сферически трещит огонь...

 

Февраль 1924

 

Апулей

 

Бледное солнце осеннего вечера;

Грядки левкоев в саду затворенном;

Слышатся флейты в дому, озаренном

Солнцем осенним бледного вечера;

Первые звезды мерцают над городом;

Песни матросов на улицах темных,

Двери гостиниц полуотворенных;

Звезды горят над темнеющим городом.

Тихо проходят в толпе незаметные

Божьи пророки высот потаенных;

Юноши ждут у дверей отворенных,

Чтобы пришли толпе не заметные.

Пестрый рассказ глубины опьяняющей,

Нежная смерть среди роз отцветающих,

Ты - мистагог всех богов единящий,

Смерть Антиноя от грусти томящей,

Ты и познание, ты и сомнение,

Вечно враждующих ты примирение,

Нежность улыбки и плач погребальный,

Свежее утро и вечер печальный.

 

1902

 

Ариадна

 

У платана тень прохладна,

Тесны терема князей, -

Ариадна, Ариадна,

Уплывает твой Тезей!

 

Лепесток летит миндальный,

Цепко крепнет деревцо.

Опускай покров венчальный

На зардевшее лицо!

 

Не жалей весны желанной,

Не гонись за пухом верб:

Все ясней в заре туманной

Золотеет вещий серп.

 

Чередою плод за цветом,

Синий пурпур кружит вниз, -

И, увенчан вечным светом,

Ждет невесты Дионис.

 

1921

 

Ассизи

 

Месяц молочный спустился так низко,

Словно рукой его можно достать.

Цветики милые братца Франциска,

Где же вам иначе расцветать?

Умбрия, матерь задумчивых далей,

Ангелы лучшей страны не видали.

 

В говоре птичьем - высокие вести,

В небе разводы павлинья пера.

Верится вновь вечеровой невесте

Тень Благовещенья в те вечера.

Лепет легчайший - Господне веленье -

Льется в разнеженном благоволеньи.

 

На ночь ларьки запирают торговцы,

Сонно трубит с холма пастух,

Блея, бредут запыленные овцы,

Розовый час, золотея, потух.

Тонко и редко поет колокольня:

«В небе привольнее, в небе безбольней».

 

Сестры сребристые, быстрые реки,

В лодке зеленой сестрица луна,

Кто вас узнал, не забудет вовеки, -

Вечным томленьем душа полна.

Сердцу приснилось преддверие рая -

Родина всем умиленным вторая!

 

1920

 

Ах, наш сад, наш виноградник...

 

Ах, наш сад, наш виноградник

надо чаще поливать

и сухие ветки яблонь

надо чаще подрезать.

В нашем садике укромном

есть цветы и виноград;

кто увидит кисти гроздей,

всякий сердцем будет рад.

И калитка меж кустами

там прохожего манит -

ей Зевес-Гостеприимец

быть открытою велит.

Мы в калитку всех пропустим,

мы для всех откроем сад,

мы не скупы: всякий может

взять наш спелый виноград.

 

1908

 

* * *

 

Ах, уста, целованные столькими,

Столькими другими устами,

Вы пронзаете стрелами горькими,

Горькими стрелами, стами.

 

Расцветете улыбками бойкими

Светлыми весенними кустами,

Будто ласка перстами легкими,

Легкими милыми перстами.

 

Пилигрим, разбойник ли дерзостный —

Каждый поцелуй к вам доходит.

Антиной, Ферсит ли мерзостный —

Каждый свое счастье находит.

 

Поцелуй, что к вам прикасается,

Крепкою печатью ложится,

Кто устам любимым причащается

С прошлыми со всеми роднится.

 

Взгляд мольбы, на иконе оставленный,

Крепкими цепями там ляжет:

Древний лик, мольбами прославленный,

Цепью той молящихся вяжет.

 

Так идешь местами ты скользкими,

Скользкими, святыми местами.—

Ах, уста целованные столькими,

Столькими другими устами.

 

 

Ах, я любви ленивый ученик!...

 

Ах, я любви ленивый ученик!

Мне целой азбуки совсем не надо:

Двух первых букв довольно мне для склада,

И с ними я всю жизнь свою проник.

Ничтожен ли мой труд или велик,

Одна моим стараниям отрада,

Одна блестит желанная награда:

Чтоб А и Б задумались на миг,

Не о строках моих, простых и бедных,

Где я неловко ставлю робкий стих

В ряды метафор суетных и бледных,

Не о любви, что светит через них.

А чтоб не говорить, что мы лукавим,

Меж А и Б мы букву Д поставим.

 

1904

 

Базарный фокус-покус...

 

Базарный фокус-покус

Живет не дольше дня,

А все же мне сдается,

Что любишь ты меня.

 

У лужи удит рыбу

Ученый дурачок...

Возьмися за Спинозу -

И взглянешь на крючок.

 

Один крючок на стенке,

Другой плывет в воде...

До одури понятно,

И что, и как, и где!..

 

Фантазия рисует

Проворней маляра.

Куда-то ускакали

И завтра, и вчера.

 

И русая прическа,

И узкие бока...

Поправит портупею

Поручика рука.

 

Вдали играют трубы:

Тра-ра, тра-ра, тра-ра.

Поют из-за плотины

И завтра, и вчера.

 

Совсем ведь непохоже,

А верно все до слез,

И карточные бредни

Мой ветерок разнес,

 

Декабрь 1926

 

Базилид

 

Даже лошади стали мне слонов огромней!

Чепраки ассирийские давят

Вспененных боков ущелья,

Ужасен зубов оскал!...

И ливийских солдат веселье,

Что трубой и горлами вождя славят,

Тяжело мне,

Как груз сплющенных скал.

Я знаю, что был Гомер,

Елена и павшая Троя.

Герои

Жрали и дрались,

И по радуге боги спускались...

Муза, музища

Плоской ступней шагала,

Говоря во все горло...

Милая Музенька

Пальчиком стерла

Допотопные начала.

Солнце, ты не гори:

Это ужасно грубо,

- Только зари, зари, -

Шепчут пересохшие губы, -

Осенней зари полоской узенькой!

 

Сегодня странный день.

Конечно, я чужд суеверий,

Но эта лиловая тень,

Эти запертые двери!

Куда деваться от зноя?

Я бы себя утопил...

(Смерть Антиноя!)

Но ужасно далеко Нил.

Здесь в саду

Вырыть прудок!

Будет не очень глубок,

Но я к нему приду.

Загородиться ото всего стеною!

Жизнь, как легкий из ноздрей дымок,

Голубок,

Вдали мелькнувший.

Неужели так и скажут: «Умер»?

Я никогда не думал,

Что улыбку променяю на смех и плач.

Мне противны даже дети,

Что слишком шумно бросают мяч.

Я не боролся,

Был слаб,

Мои руки - плети,

Как неграмотный раб,

Слушал набор напыщенных междометий.

И вдруг,

Мимо воли, мимо желаний,

разверзся невиданных зданий

Светозарный ряд,

Из бледности пламя исторг.

Глашатаем стал бородатый бродяга,

И знание выше знаний,

Чище любви любовь,

Сила силы сильнейшая,

Восторг, -

Как шар,

Кругло, круто,

Кричаще, кипяще

Кудесно меня наполнили.

 

Эон, Эон, Плэрома,

Плэрома - Полнота,

До домного до дома,

До тронного до трона,

До звона, громозвона,

Ширяй, души душа!

Сила! Сила! Сила!

Напряженные мышцы плети!

Громче кричите, дети,

Красный бросая мяч!

Узнал я и смех и плач!

Что Гомер?

Сильней лошадей, солдат, солнца, смерти

и Нила, -

Семинебесных сфер

Кристальная гармония меня оглушила,

Тимпан, воркуй!

Труба, играй!

Вой, бей!

Вихрь голубей!

Орлов клекот!

Стон лебедей!

Дух, рей,

Вей, вей,

Дверей

Райских рай!

Рай, рай!

В руке у меня был полированный камень,

Из него струился кровавый пламень,

И грубо было нацарапано слово...

 

1917

 

Балет

 

О царство милое балета,

Тебя любил старик Ватто!

С приветом призрачного лета

Ты нас пленяешь, как ничто.

Болонский доктор, арлекины

И пудры чувственный угар!

Вдали лепечут мандолины

И ропщут рокоты гитар.

Целует руку... «Ах... мне дурно!

Измены мне не пережить!

Где бледная под ивой урна,

Куда мой легкий прах сложить?»

Но желтый занавес колышет

Батман, носок и пируэт.

Красавица уж снова дышит,

Ведь этот мир - балет, балет!

Амур, кого стрелой ужалишь,

Ты сам заметишь то едва,

Здесь Коломбина, ах, одна лишь,

А Арлекинов целых два.

Танцуйте, милые, играйте

Шутливый и любовный сон

И занавес не опускайте,

Пока не гаснет лампион.

 

1912

 

Барабаны воркуют дробно...

 

Барабаны воркуют дробно

За плотиной ввечеру...

Наклоняться хоть неудобно,

Васильков я наберу.

 

Все полнеет, ах, все полнеет,

Как опара, мой живот:

Слышу смутно: дитя потеет,

Шевелится теплый крот.

 

Не сосешь, только сонно дышишь

В узком сумраке тесноты.

Барабаны, может быть, слышишь,

Но зари не видишь ты.

 

Воля, воля! влажна утроба.

Выход все же я найду

И взгляну из родимого гроба

На вечернюю звезду.

 

Все валы я исходила,

Поднялся в полях туман.

Только б маменька не забыла

Желтый мой полить тюльпан.

 

1921

 

Баржи затопили в Кронштадте...

 

Баржи затопили в Кронштадте,

Расстрелян каждый десятый, -

Юрочка, Юрочка мой,

Дай Бог, чтоб Вы были восьмой.

 

Казармы на затонном взморье,

Прежний, я крикнул бы: «Люди!»

Теперь молюсь в подполье,

Думая о белом чуде.

 

1925

 

Безветрие

 

Эаоэу иоэй!

 

Красильщик неба, голубей

Горшочек глиняный пролей

Ленивой ленте кораблей.

 

Эаоэу иоэй!

 

О Солнце-столпник, пожалей:

Не лей клокочущий елей

Расплавленных тобой полей!

 

Эаоэу иоэй!

 

Мне реи - вместо тополей,

От гребли губы все белей

И мреет шелест голубей...

 

Эаоэу иоэй!

 

Май 1922

 

 

Белая ночь

 

Загоризонтное светило

И звуков звучное отсутствие

Зеркальной зеленью пронзило

Остекленелое предчувствие.

И дремлет медленная воля -

Секунды навсегда отстукала, -

Небесно-палевое поле -

Подземного приемник купола.

Глядит, невидящее око,

В стоячем и прозрачном мреяньи.

И только за небом, высоко,

Дрожит эфирной жизни веянье.

 

1917

 

Беременная Рая...

 

Беременная Рая,

Субботу приготовь:

Все вымети,

Все вычисти,

Чтоб оживились вновь

Мы запахами рая.

 

О, елка, о, ребята.

О, щука, о, чеснок.

Не выразить,

Не высказать,

Как жребий наш высок,

Как наша жизнь богата.

 

Ну, опустите полог.

Считай: рабочих шесть,

А день седьмой,

А день святой

На то у Бога есть,

Чтобы покой был долог.

 

Теперь гут нахт, тушите свечи

До деловой, житейской встречи.

 

1925

 

Бисерные кошельки

 

1

 

Ложится снег... Печаль во всей природе.

В моем же сердце при такой погоде

Иль в пору жарких и цветущих лет

Печаль все о тебе, о мой корнет,

Чью прядь волос храню в своем комоде.

 

Так тягостно и грустно при народе,

Когда приедет скучный наш сосед!

Теперь надолго к нам дороги нет!

Ложится снег.

 

Ни смеха, ни прогулок нет в заводе,

Одна нижу я бисер на свободе:

Малиновый, зеленый, желтый цвет -

Твои цвета. Увидишь ли привет?

Быть может, ведь и там, в твоем походе

Ложится снег!

 

 

2

 

Я видела, как в круглой зале

Гуляли вы, рука с рукой;

Я слышала, что вы шептали,

Когда, конечно, вы не ждали,

Что мной нарушен ваш покой.

 

И в проходной, на геридоне

Заметила я там письмо!

Когда вы были на балконе,

Луна взошла на небосклоне

И озарила вас в трюмо.

 

Мне все понятно, все понятно,

Себя надеждой я не льщу!..

Мои упреки вам не внятны?

Я набелю румянца пятна

И ваш подарок возвращу.

 

О кошелек, тебя целую;

Ведь подарил тебя мне он!

Тобой ему и отомщу я:

Тебя снесу я в проходную

На тот же, тот же геридон!

 

 

3

 

Раздался трижды звонкий звук, -

Открыла нянюшка сундук.

На крышке из журнала дама,

Гора священная Афон,

Табачной фабрики реклама

И скачущий Багратион.

И нянька, наклонив чепец,

С часок порылась. Наконец

Из пыльной рухляди и едкой,

Где нафталин слоями лег,

Достала с розовою меткой

Зеленый длинный кошелек.

Подслеповатый щуря глаз,

Так нянька начала рассказ:

«Смотри, как старый бисер ярок,

Не то что люди, милый мой!

То вашей матушки подарок.

Господь спаси и упокой.

Ждала дружка издалека,

Да не дошила кошелька.

Погиб дружок в дороге дальней,

А тут приехал твой отец,

Хоть стала матушка печальней,

Но снарядилась под венец.

Скучала или нет она,

Но верная была жена:

Благочестива, сердобольна,

Кротка, прямая детям мать,

Всегда казалася довольна,

Гостей умела принимать.

Бывало, на нее глядим, -

Ну, прямо Божий Херувим!

Волоски светлые, волною,

Бела, - так краше в гроб кладут.

Сидит вечернею порою

Да на далекий смотрит пруд.

Супруг же, отставной гусар,

Был для нее, пожалуй, стар.

Бывало, знатно волочился

И был изрядный ловелас,

Да и потом, хоть и женился,

Не забывал он грешных нас.

Притом, покойник сильно пил

И матушку, наверно, бил.

Завидит на поле где юбки,

И ну, как жеребенок, ржать.

А что же делать ей, голубке, -

Молиться да детей рожать?

Бледней, худее, что ни день,

Но принесла вас целых семь.

В Николу, как тебя крестили,

Совсем она в постель слегла

И, как малиной ни поили,

Через неделю померла.

Как гроб был крышкою закрыт,

Отец твой зарыдал навзрыд;

Я ж, прибирая для порядка,

Нашла в комоде медальон:

Волос там светло-русых прядка,

А на портрете прежний, «он».

С тех пор осиротел наш дом...»

Отерла тут глаза платком

И крышкою сундук закрыла.

«Ах, няня, мать была святой,

Когда и вправду все так было!

Как чуден твой рассказ простой!»

«Святой? Святой-то где же быть,

Но барыню грешно забыть.

Тогда ведь жили все особо:

Умели сохнуть по косе

И верность сохранять до гроба, -

И матушка была как все».

 

Сентябрь 1912

 

Благовещенье

 

Какую книгу Ты читала

И дочитала ль до конца,

Когда в калитку постучала

Рука небесного гонца?

Перед лилеей Назаретской

Склонился набожно посол.

Она глядит с улыбкой детской:

«Ты - вестник счастья или зол?»

Вещает гость, цветок давая:

«Благословенна Ты в женах!»

Она глядит, не понимая,

А в сердце радость, в сердце страх.

Румяной розою зардела

И говорит, уняв испуг:

«Непостижимо это дело:

Не знаю мужа я, мой друг».

Спасенья нашего начало

Ей возвещает Гавриил;

Она смиренно промолчала,

Покорна воле вышних сил.

И утро новым блеском блещет,

Небесны розы скромных гряд,

А сердце сладостно трепещет,

И узким кажется наряд.

«Вот Я - раба, раба Господня!»

И долу клонится чело.

Как солнце светится сегодня!

Какой весной все расцвело!

Умолкли ангельские звуки,

И нет небесного гонца.

Взяла Ты снова книгу в руки,

Но дочитала ль до конца?

 

1909

 

Блеснула лаком ложка...

 

Блеснула лаком ложка, -

И лакомка-лучок

Сквозь мерзлое окошко

Совсем, совсем немножко

Отведал алых щек.

 

Неметена избенка,

Не вытоплена печь.

Звенит легко и звонко,

Умильнее ребенка,

Неслышимая речь.

 

Кто в небе мост поставил,

Взрастил кругом леса?

Кто, обращенный Павел,

Наставил и прославил

Простые чудеса?

 

Намеков мне не надо.

О, голос, не пророчь!

Повеяла прохлада,

Пастух загонит стадо,

Когда настанет ночь.

 

Хрустальная лачуга.

Благословенный дом.

Ни скорби, ни испуга, -

Я вижу рядом друга

За тесаным столом.

 

Апрель 1926

 

Боги, что за противный дождь!...

 

Боги, что за противный дождь!

День и ночь он идет, гулко стуча в окно.

Так, пожалуй, мне долго ждать,

Чтобы крошка Фотис в садик ко мне пришла.

Страшно ноги смочить в дожде,

Чистой туники жаль, жаль заплетенных кос.

Можно ль мне на нее роптать:

Дева - нежный цветок, так ей пристало быть.

Я - мужчина, не хрупкий я,

Что на воду смотреть? Туч ли бояться мне?

Плащ свой серый накину вмиг,

В дом Фотис постучусь, будто пришлец чужой.

То-то смеху и резвых игр,

Как узнает меня, кудри откроет мне!

Что, взял, гадкий, ты, гадкий дождь?

Разве я не хитрец? кто не хитер в любви?

Стукнул в двери моей Фотис -

Мать мне открыла дверь, старую хмуря бровь.

«Будет дома сидеть Фотис, -

В сад к подруге пошла: разве ей страшен дождь?»

 

Январь 1909

 

Брызни дождем веселым...

 

Брызни дождем веселым,

Брат золотой апреля!

Заново пой, свирель!

Ждать уж недолго пчелам:

Ломкого льда неделя,

Голубоватый хмель...

 

При свете зари неверной

Загробно дремлет фиалка,

Бледнеет твоя рука...

Колдует флейтой пещерной

О том, что земли не жалко,

Голос издалека.

 

1922

 

 

* * *

 

Бывают мгновенья,

когда не требуешь последних ласк,

а радостно сидеть,

обнявшись крепко,

крепко прижавшись друг к другу.

И тогда все равно,

что будет,

что исполнится,

что не удастся.

Сердце

(не дрянное, прямое, родное мужское сердце)

близко бьется,

так успокоительно,

так надежно,

как тиканье часов в темноте,

и говорит:

«все хорошо,

все спокойно,

все стоит на своем месте».

Твои руки и грудь

нежны, оттого что молоды,

но сильны и надежны;

твои глаза

доверчивы, правдивы,

не обманчивы,

и я знаю,

что мои и твои поцелуи —

одинаковы,

неприторны,

достойны друг друга,

зачем же тогда целовать?

Сидеть, как потерпевшим кораблекрушение,

как сиротам,

как верным друзьям,

единственным,

у которых нет никого, кроме них

в целом мире;

сидеть,

обнявшись крепко,

крепко прижавшись друг к другу!..

сердце

близко бьется

успокоительно,

как часы в темноте,

а голос

густой и нежный,

как голос старшего брата,

шепчет:

«успокойтесь:

все хорошо,

спокойно,

надежно,

когда вы вместе».

 

1913

 

Был бы я художник, написал бы...

 

Был    бы я художник, написал бы

Скит девичий за высоким тыном,

А вдали хребет павлиний дремлет,

Сторожит сибирское раздолье.

И сидит кремневая девица,

Лебедь черная окаменела,

Не глядит, не молвит, не внимает,

Песня новая уста замкнула,

Лишь воронкою со дна вскипает.

По кремню ударь, ударь, сударик!

Ты по печени ударь, по сердцу!

То-то искры, полымя, безумье!

Грозная вспорхнула голубица,

Табуны забыла кобылица,

Разметала гриву на просторе,

Засинело греческое море.

Черное вихрит богомоленье,

Стародавнее воскресло пенье,

Перекинулся пожар по крышам.

Что увидим, друга, что услышим?

 

Дикий зной сухой гитаны,

В кастаньетах треск цикады,

Бахрома ресниц и шали,

Роза алая в зубах!

 

Ничего, что юбки рваны,

Много ли цыганке надо?

Бубны враз заворковали,

Словно горлица в горах!..

 

Вспомнила?.. О - лэ!!

Вздрогнула?.. О - лэ!!

Подземная память, как нож,

В дымную дыню дней!

 

И когда на оживленный дансинг,

Где-нибудь в Берлине или Вене,

Вы войдете в скромном туалете,

Праздные зеваки и виверы

Девушку кремневую увидят

И смутятся плоскодонным сердцем.

Отчего так чуждо и знакомо

Это пламя, скрытое под спудом,

Эта дикая, глухая воля,

Эти волны черного раденья?

На глазах как будто ночи ставни,

На устах замок висит заветный,

А коснитесь - передернет тело,

Словно мокрою рукой взялся за провод,

И твердят посупленные брови

О древнейшей, небывалой нови.

 

26 апреля 1927

 

В Канопе жизнь привольная...

 

В Канопе жизнь привольная:

съездим, мой друг, туда.

Мы сядем в лодку легкую,

доедем мы без труда.

Вдоль берега спокойного

гостиницы все стоят -

террасами прохладными

проезжих к себе манят,

Возьмем себе отдельную

мы комнату, друг, с тобой;

венками мы украсимся

и сядем рука с рукой.

Ведь поцелуям сладостным

не надо нас, друг, учить:

Каноп священный, благостный

всю грусть может излечить.

 

1908

 

В Кремоне скрипку некогда разбили...

 

В Кремоне скрипку некогда разбили

И склеили; бездушный, тусклый звук

Преобразился в нежный, полный вдруг,

И струны, как уста, заговорили.

 

Любовь и скорбь в тех звуках слышны были,

Рожденных опытностью властных рук,

Мечты, и страсть, и трепетный испуг

В сердцах завороженных пробудили.

 

Моя душа была тиха, спокойна,

Счастлива счастьем мертвым и глухим.

Теперь она мятется, беспокойна,

И стынет ум, огнем любви палим.

 

Воскресшая, она звенит, трепещет,

И скорбь безумная в ней дико блещет.

 

1903

 

В гроте Венерином мы горим...

 

В гроте Венерином мы горим...

Зовы голубок, россыпи роз...

Даже не снится нам круглый Рим

И странничий посох, что каждый нес.

 

Сирены, сирены, сладелый плен.

Алого сумрака смутный гнет,

А путь был ангелом благословен,

Коней стреноженных до сих пор он пасет.

 

Золотого моря желанный лов

Сладчайшего в мире коснулся дна.

Благовещеньем колоколов -

В полях родных земная весна.

 

Развейся, раковин розовый дым!

Рвитесь, венки из фиалок! Есть

Рим, и сердцу простым и прямым

Мужеским цветом дано зацвесть.

 

Январь 1923

 

В густой закутана вуаль...

 

В густой закутана вуаль,

С улыбкой сдержанной и странной

Она вошла, как гость нежданный,

В покой, где веяла печаль.

Ко мне она не подошла,

С порога лишь заговорила:

«Теперь узнайте, что за сила

Меня опять к вам привела,

Любовь слепая так сильна,

Что в тягость стала мне личина.

Откроюсь - я была причина

Внезапной смерти, я одна.

Мое признанье, ваш отказ,

Фотис надменной отреченье,

Любовь, обида, жажда мщенья

Водили мной в тот страшный час.

Но нет раскаянья во мне,

Так сладко быть для вас преступной.

Судите мерой неподкупной:

Любовь лишь к вам - в моей вине.

Я знаю, в вас еще живет

Былой огонь, былое чувство.

Напрасно хладное искусство -

Безумной страсти бил черед.

Я жизнь и честь для вас сожгла,

Стыдливость, гордость позабыла,

Желанье сердце отравило,

Как ядом полная игла.

Плативший высшею ценой

Едва ли может быть обманут;

Пусть скорби все в забвенье канут,

Со мной узнайте мир иной!»

И, платьем траурным шурша,

Она подвинулась, взглянула...

Не ты ль, Фотис, крылом махнула,

Что вдруг проснулася душа?

Наверно, диким был мой взор,

Утраты полн непоправимой,

И ясно в нем непримиримый

Она узнала приговор, -

Затем, что, смертно побледнев,

Она внезапно замолчала,

Но долго взор не отвращала:

Была в нем страсть, и смерть, и гнев.

Ушла навеки. Не вонзил

Ножа в предательское тело.

Какая воля так хотела,

Чтоб я был трус, лишенный сил?

 

1910

 

В густом лесу мы дождь пережидали...

 

В густом лесу мы дождь пережидали,

По колеям бежали ручейки,

Был слышен шум вздымавшейся реки,

Но солнце виделось уж в ясной дали.

 

Под толстым дубом мы вдвоем стояли,

Широким рукавом твоей руки

Я чуть касался - большей нет тоски

Для сердца, чуткого к такой печали.

 

К одной коре щекой мы прижимались,

Но ствол меж нами был (ревнивый страж).

Минуты те не долго продолжались,

Но сердце потерял я вмиг тогда ж

 

И понял, что с тобой я неразделен,

А солнце так блестит, а лес так зелен!

 

1903

 

 

В какую высь чашка весов взлетела!...

 

В какую высь чашка весов взлетела!

Легка была, а в ней - мое сердце, душа и тело.

 

Другая, качаясь, опустилась вниз, -

Твой мимолетный, пустой каприз.

 

Не заботься, что мука мне будет горька:

Держала весы твоя же рука.

 

Хорошо по небесным, заревым полям

Во весь дух мчаться упорным саням!

 

Обо мне забудь, но помни одно:

Опустелое сердце - полным-полно.

 

Январь 1923

 

В легкой лени...

 

В легкой лени

Усыпленья

Все ступени

Наслажденья

Хороши!

 

Не гадаешь,

Замирая,

Где узнаешь

Радость рая

В той тиши.

 

Нам не надо

Совершенья,

Нам отрада -

Приближенья...

Сумрак густ. -

 

Без заката

Зори счастья.

Тихо, свято

То причастье

Милых уст.

 

1912

 

В осеннюю рваную стужу...

 

В осеннюю рваную стужу

Месяц зазубренный падает в лужу.

Самоубийцы висят на кустах

В фосфорических, безлюдных местах.

Клочки тумана у мерклых шпор...

Словно выпит до дна прозрачный взор...

Без перчаток руки слабы и белы.

Кобылка ржет у далекой скалы.

Усталость, сон, покой... не смерть ли?

Кружится ум, как каплун на вертеле.

 

Рожок, спой

Про другой покой!

Как пляшут лисы

Под ясной луной...

Полно лая и смеха

Лесное эхо...

Грабы и тисы -

Темной стеной!

Галлали! Галлали!

Учись у Паоло Учелло!

 

Но разве ты сам не знаешь,

Что летучи и звонки ноги,

Быстры снеговые дороги,

Что месяц молодой высок,

Строен и тонок юный стрелок,

Что вдовство и сиротство - осени чада,

Что летней лени мужам не надо,

Что любы нам ржанье и трубная трель

И что лучшее слово изо всех: «Апрель!»

 

Февраль 1923

 

В потоке встречных лиц искать глазами...

 

В потоке встречных лиц искать глазами

Всегда одни знакомые черты,

Не мочь усталыми уже ногами

Покинуть раз намеченной черты,

То обогнав, то по пятам, то рядом

Стезей любви идти и трепетать,

И, обменявшись равнодушным взглядом,

Скорей уйти, как виноватый тать;

Не знать той улицы, того проспекта,

Где Вы живете (кто? богато ль? с кем?);

Для Вас я только встречный, только некто,

Чей взгляд Вам непонятен, пуст и нем.

Для сердца нет уж больше обороны:

Оно в плену, оно побеждено,

Историей любовников Вероны

Опять по-прежнему полно оно.

И каждый день на тот же путь вступая,

Забывши ночь, протекшую без сна,

Я встречи жду, стремясь и убегая,

Не слыша, что кругом звенит весна.

Вперед, назад, туда, сюда - все то же,

В потоке тех же лиц - одно лицо.

Как приступить, как мне начать, о Боже,

Как мне разбить колумбово яйцо?

 

Март 1907

 

В проходной сидеть на диване...

 

В проходной сидеть на диване,

Близко, рядом, плечо с плечом,

Не думая об обмане,

Не жалея ни о чем.

 

Говорить Вам пустые речи,

Слушать веселые слова,

Условиться о новой встрече

(Каждая встреча всегда нова!).

 

О чем-то молчим мы, и что-то знаем,

Мы собираемся в странный путь.

Не печально, не весело, не гадаем, -

Покуда здесь ты, со мной побудь.

 

1907

 

В ранний утра час покидал Милет...

 

В ранний утра час покидал Милет я.

Тихо было все, ветерок попутный

Помощь нам сулил, надувая парус,

В плаваньи дальнем.

 

Город мой, прощай! Не увижу долго

Я садов твоих, побережий дальних,

Самоса вдали, голубых заливов,

Отчего дома.

 

Круг друзей своих покидаю милых,

В дальний, чуждый край направляю путь свой,

Бури, моря глубь - не преграда ждущим

Сладкой свободы.

 

Как зари приход, как маяк высокий,

Как костер вдали среди ночи темной,

Так меня влечет через волны моря

Рим семихолмный.

 

1904

 

В ранний утра час покидал я землю...

 

В ранний утра час покидал я землю,

Где любовь моя не нашла награды,

Шуму волн морских равнодушно внемлю,

Парус направлен!

 

Твой последний взгляд, он сильней ограды,

Твой последний взгляд, он прочней кольчуги,

Пусть встают теперь на пути преграды,

Пусть я отравлен!

 

Вот иду от вас, дорогие друга,

Ваших игр, забав соучастник давний;

Вдаль влекут меня неудержно дуги

Радуг обетных.

 

Знаю, видел я, что за плотной ставней

Взор ее следил, затуманен дремой,

Но тоска моя, ах, не обрела в ней

Взоров ответных.

 

О, прощай навек! кораблем влекомый,

Уезжаю я, беглеца печальней,

Песне я внемлю, так давно знакомой,

Милое море!

 

Что я встречу там, за лазурью дальней:

Гроб ли я найду иль ключи от рая?

Что мне даст судьба своей наковальней,

Счастье иль горе?

 

1909

 

 

* * *

 

В раскосый блеск зеркал забросив сети,

Склонился я к заре зеленоватой,

Слежу узор едва заметной зыби,—

Лунатик золотеющих озер!

Как кровь сочится под целебной ватой,

Яснеет отрок на гранитной глыбе,

И мглой истомною в медвяном лете

Пророчески подернут сизый взор.

 

Живи, Недвижный! затрепещут веки,

К ладоням нежным жадно припадаю,

Томление любви неутолимой

Небесный спутник мой да утолит.

Не вспоминаю я и не гадаю,—

Полет мгновений, легкий и любимый,

Вдруг останавливаешь ты навеки

Роскошеством юнеющих ланит.

 

Апрель 1922

 

В романе старом мы с тобой читали...

 

В романе старом мы с тобой читали

(Зовется он «Озерный Ланселот"),

Что есть страна под ровной гладью вод,

Которой люди даже не видали.

 

Лишь старики от прадедов слыхали,

Что там живет особый, свой народ,

Что там есть стены, башни, ряд ворот,

Крутые горы, гаснущие дали...

 

Печали сердца, тающая сладость

Так крепко скрыты от людских очей,

Что им не видны ни печаль, ни радость,

Ни пламень трепетной души моей -

 

И кажется спокойной моря гладь

Там, где пучин должно бы избегать.

 

1903

 

В саду

 

Их руки были приближены,

Деревья были подстрижены,

Бабочки сумеречные летали.

 

Слова все менее ясные,

Слова все более страстные

Губы запекшиеся шептали.

 

«Хотите знать Вы, люблю ли я,

Люблю ли, бесценная Юлия?

Сердцем давно Вы это узнали».

 

- Цветок я видела палевый

У той, с кем все танцевали Вы,

Слепы к другим дамам в той же зале.

 

«Клянусь семейною древностью,

Что вы обмануты ревностью, -

Вас лишь люблю, забыв об Аманде!»

 

Легко сердце прелестницы,

Отлоги ступени лестницы -

К той же ведут они их веранде.

 

Но чьи там вздохи задушены?

Но кем их речи подслушаны?

Кто там выходит из-за боскета?

 

Муж Юлии то обманутый,

В жилет атласный затянутый, -

Стекла блеснули его лорнета.

 

1906

 

В такую ночь, как паутина...

 

В такую ночь, как паутина,

Всю синь небесного павлина

Заткали звездные пути.

На башне полночь без пяти,

И спит росистая долина.

 

Курится круглая куртина.

Как сладко цепь любви нести,

Как сладко сеть любви плести

В такую ночь!

 

Чуть-чуть приподнята гардина,

Звенит в беседке мандолина...

О песни вздох, лети, лети!

Тебе булавки не найти,

О маленькая Барберина,

В такую ночь!

 

1916

 

В театре

 

Переходы, коридоры, уборные,

Лестница витая, полутемная;

Разговоры, споры упорные,

На дверях занавески нескромные.

 

Пахнет пылью, скипидаром, белилами,

Издали доносятся овации,

Балкончик с шаткими перилами,

Чтоб смотреть на полу декорации.

 

Долгие часы ожидания,

Болтовня с маленькими актрисами,

По уборным, по фойе блуждание,

То в мастерской, то за кулисами.

 

Вы придете совсем неожиданно,

Звонко стуча по коридору, -

О, сколько значенья придано

Походке, улыбке, взору!

 

Сладко быть при всех поцелованным.

С приветом, казалось бы, бездушным,

Сердцем внимать окованным

Милым словам равнодушным.

 

Как люблю я стены посыревшие

Белого зрительного зала,

Сукна на сцене серевшие,

Ревности жало!

 

1907

 

В тенистой роще безмятежно...

 

В тенистой роще безмятежно

Спал отрок милый и нагой;

Он улыбался слишком нежно,

О камень опершись ногой.

 

Я на него смотрел прилежно

И думал: «Как любовь, ты мил!»

Он улыбался слишком нежно, -

Зачем его я разбудил?

 

Его рабом стать неизбежно

Мне рок прекрасный начертал;

Он улыбался слишком нежно, -

Я, взявши рабство, не роптал.

 

1908

 

Введение

 

Вводится Девица в храм по ступеням,

Сверстницы-девушки идут за Ней.

Зыблется свет от лампадных огней.

Вводится Девица в храм по ступеням.

 

В митре рогатой седой иерей

Деву встречает, подняв свои руки,

Бренный свидетель нетленной поруки,

В митре рогатой седой иерей.

 

Лестницу поступью легкой проходит

Дева Мария, смиренно спеша.

Белой одеждой тихонько шурша,

Лестницу поступью легкой проходит.

 

Старец, послушный совету небес,

Вводит Ее во святилище храма.

Он не боится упреков и срама,

Старец, послушный совету небес.

 

Белой голубкою скрылась внутри,

Плотно закрылась святая завеса.

Чуждая злым искушениям беса,

Белой голубкою скрылась внутри.

 

Что вы, подружки, глядите вослед?

Та, что исчезла белей голубицы,

Снова придет к вам в одежде Царицы.

Что вы, подружки, глядите вослед?

 

1909

 

 

Вдали поет валторна...

 

Вдали поет валторна

Заигранный мотив,

Так странно и тлетворно

Мечтанья пробудив.

 

И как-то лень разрушить

Бесхитростную сеть:

Гулять бы, пить да слушать,

В глаза твои глядеть.

 

И знаешь ведь отлично,

Что это все - пустяк,

Да вальсик неприличный

Не отогнать никак.

 

И тошен, и отраден

Назойливый рожок...

Что пригоршнею градин,

Он сердце мне обжег.

 

Невзрачное похмелье...

Да разве он про то?

Какое-то веселье

Поет он «тро-то-то».

 

Поет, поет, вздыхает,

Фальшивит, чуть дыша.

Про что поет, не знает...

Не знай и ты, душа!

 

1915

 

Ведь это из Гейне что-то...

 

Ведь это из Гейне что-то,

А Гейне я не люблю.

Твой шепот, полудремота

Весенняя, я ловлю.

 

Во Франкфурте, что на Майне,

Серенький, теплый денек, -

Обречен я сладкой тайне

И свято ее сберег.

 

Зовут Вас фрейлейн Ревекка,

А может быть, фрау Рахиль.

Про Вас говорили от века

Песни, картина ль, стихи ль.

 

Увижу ль хоть край одежды?

Откроется ль новый мир?

Поэту так мало надежды:

Отец Ваш - важный банкир. -

 

На крыши надменных зданий,

Дождик, слезы пролей!

Из всех прощенных страданий

Страданья любви - светлей.

 

1916

 

Великое приходит просто...

 

Великое приходит просто

И радостно, почти шутя,

Но вдруг спадает с глаз короста,

И видишь новыми зрачками,

Как новозданное дитя.

Не шлет вестей нам барабаном,

Трубач пред ним не трубит вскачь.

Подобно утренним туманам,

Спадает с солнца пеленами!

Прими, молись и сладко плачь,

Чтоб небо снизошло на землю

И духу плоть дала приют, -

Земля дохнула тихо: «Внемлю»,

Звезда цветет, и с пастухами

Свирельно ангелы поют.

 

1914

 

Венецианская луна

 

Вожделенья полнолуний,

Дездемонина светлица...

И протяжно, и влюбленно

Дух лимонный вдоль лагун...

 

Заигралась зеркалами

Полусонная царевна,

Лунных зайчиков пускает

На зардевшее стекло.

 

Словно Д_а_ндоло, я славен

Под навесом погребальным.

О, лазоревые плечи!

О, лаванда в волосах!

 

Не смеемся, только дышим,

Обнимаем да целуем...

Каждый лодочник у лодки

В эту ночь - Эндимион.

 

1921

 

Венеция

 

Обезьяна распростерла

Побрякушку над Ридотто,

Кристалличной сонатиной

Стонет дьявол из Казотта.

Синьорина, что случилось?

Отчего вы так надуты?

Рассмешитесь: словно гуси,

Выступают две бауты.

Надушенные сонеты,

Мадригалы, триолеты,

Как из рога изобилья

Упадут к ногам Нинеты.

А Нинета в треуголке,

С вырезным, лимонным лифом, -

Обещая и лукавя,

Смотрит выдуманным мифом.

Словно Тьеполо расплавил

Теплым облаком атласы...

На террасе Клеопатры

Золотеют ананасы.

Кофей стынет, тонкий месяц

В небе лодочкой ныряет,

Под стрекозьи серенады

Сердце легкое зевает.

Треск цехинов, смех проезжих,

Трепет свечки нагоревшей.

Не бренча стряхает полночь

Блестки с шали надоевшей.

Молоточки бьют часочки...

Нина - розочка, не роза...

И секретно, и любовно

Тараторит Чимароза.

 

1920

 

Венок весен

 

1

 

Чье-то имя мы услышим в пути весеннем?

В книжку сердца что напишем в пути весеннем?

Мы не вазы с нардом сладким в подвале темном:

Не пристало спать по нишам в пути весеннем.

Бег реки, ручьев стремленье кружит быстрее,

Будто стало все дервишем в пути весеннем.

Опьянен я светлой рощей, горами, долом

И травой по плоским крышам в пути весеннем!

Звонче голос, бег быстрее, любовной пляски

Не утишим, не утишим в пути весеннем!

Поводырь слепой слепого, любовь слепая,

Лишь тобою мы и дышим в пути весеннем!

 

 

2

 

Ведет по небу золотая вязь имя любимое.

Шепчу я, ночью долгою томясь, имя любимое.

На площадь выйдя, громко я скажу, все пускай

слушают,

Любви глашатай, крикну, не стыдясь, имя любимое.

Пускай в темницу буду заточен, славить мне

песнями

Не может запретить жестокий князь имя любимое.

Две буквы я посею на гряде желтой настурцией,

Чтоб все смотрели, набожно дивясь, имя любимое.

Пусть рук и языка меня лишат - томными вздохами

Скажу, как наша неразрывна связь, имя любимое!

 

 

3

 

Кто видел Мекку и Медину - блажен!

Без страха встретивший кончину - блажен!

Кто знает тайну скрытых кладов, волшебств,

Кто счастьем равен Аладину - блажен!

И ты, презревший прелесть злата, почет

И взявший нищего корзину, - блажен!

И тот, кому легка молитва, сладка,

Как в час вечерний муэдзину, - блажен!

А я, смотря в очей озера, в сад нег

И алых уст беря малину, - блажен!

 

 

4

 

Нам рожденье и кончину - все дает Владыка неба.

Жабе голос, цвет жасмину - все дает Владыка

неба.

Летом жар, цветы весною, гроздья осенью румяной

И в горах снегов лавину - все дает Владыка неба.

И барыш, и разоренье, путь счастливый, смерть

в дороге,

Власть царей и паутину - все дает Владыка неба.

Кравчим блеск очей лукавых, мудрецам седин

почтенье,

Стройной стан, горбунье спину - все дает Владыка

неба.

Башни тюрем, бег Евфрата, стены скал, пустынь

просторы,

И куда я глаз ни кину - все дает Владыка неба!

Мне на долю - плен улыбок, трубы встреч,

разлуки зурны,

Не кляну свою судьбину: все дает Владыка неба.

 

 

5

 

Что, скажи мне, краше радуг? Твое лицо.

Что мудреней всех загадок? Твое лицо.

Что струею томной веет в вечерний час,

Словно дух жасминных грядок? Твое лицо!

Что, как молния, сверкает в день летних гроз

Из-за тяжких, темных складок? Твое лицо.

Что мне в сердце смерть вселяет и бледный страх,

Скорбной горечи осадок? Твое лицо.

Что калитку вдруг откроет в нежданный сад,

Где покой прудов так сладок? Твое лицо!

Что судьбы открытой книга, златая вязь

Всех вопросов, всех разгадок? Твое лицо.

 

 

6

 

Вверх взгляни на неба свод: все светила!

Вниз склонись над чашей вод: все светила!

В черном зеркале пруда час молчаний

Свил в узорный хоровод все светила.

Двери утра на замке, страж надежен,

Правят верно мерный ход все светила.

Карий глаз и персик щек, светлый локон,

Роз алее алый рот - все светила.

Пруд очей моих, отверст прямо в небо,

Отразил твоих красот все светила.

Легких пчел прилежный рой в росных розах,

Мед сбирают в звездный сот все светила.

Поцелуев улей мил: что дороже?

Ах, смешайте праздный счет, все светила!

Ты - со мной, и ночь полна; утро, медли!

Сладок нам последний плод, все светила!

 

 

7

 

Я - заказчик, ты - купец: нам пристала взглядов

мена.

Ты - прохожий, я - певец: нам пристала взглядов

мена.

Ты клянешься, я молчу; я пою и ты внимаешь;

Пусть злословит злой глупец: нам пристала взглядов

мена.

Я, прося парчи, перстней, с мудрой тайной амулетов,

Песен дам тебе венец: нам пристала взглядов мена.

Разверни любви устав, там законы ясно блещут,

Ты - судья, а я - истец: нам пристала взглядов

мена.

На охоте ты - олень: скоры ноги, чутки уши,

Но и я лихой ловец: нам пристала взглядов мена.

На горе ты стадо пас: бди, пастух, не засыпая:

Я как волк среди овец: нам пристала взглядов мена.

Милый скряга, клад храни: ловкий вор к тебе

крадется,

Ключ хитрей бери, скупец, нам пристала взглядов

мена.

Круг оцеплен, клич звучал, выходи на поединок,

Я - испытанный боец, нам пристала взглядов мена.

Птица в клетке, жар в груди, кто нам плен наш

расколдует?

Что ж, летишь ли, мой скворец? нам пристала

взглядов мена.

У меня в душе чертог: свечи тают, ладан дышит,

Ты - той горницы жилец: нам пристала взглядов

мена.

Разве раньше ты не знал, что в любви морях

широких

Я - пловец и ты - пловец? нам пристала взглядов

мена.

Кто смеется - без ума; кто корит - без

рассужденья;

Кто не понял, тот - скопец: нам пристала взглядов

мена.

Что молчишь, мой гость немой? что косишь лукавым

оком?

Мой ты, мой ты наконец: нам пристала взглядов

мена!..

 

 

8

 

Покинь покой томительный, сойди сюда!

Желанный и медлительный, сойди сюда!

Собаки мной прикормлены, открыта дверь,

И спит твой стражник бдительный: сойди сюда!

Ах, дома мне не спалося: все ты в уме...

С улыбкой утешительной сойди сюда!

Оставь постели мягкие, свой плащ накинь,

На зов мой умилительный сойди сюда!

Луною, что четырнадцать прошла ночей,

Яви свой лик слепительный, сойди сюда!

Нарушено безмолвие лишь звоном вод,

Я жду в тиши мучительной, сойди сюда!

Вот слышу, дверью скрипнули, огонь мелькнул...

Губительный, живительный, сойди сюда!

 

 

9

 

Всех поишь ты без изъятья, кравчий,

Но не всем твои объятья, кравчий!

Брови - лук, а взгляд под бровью - стрелы,

Но не стану обнимать я, кравчий!

Стан - копье, кинжал блестящий - зубы,

Но не стану целовать я, кравчий!

В шуме пира, в буйном вихре пляски

Жду условного пожатья, кравчий!

Ты не лей вина с избытком в чашу:

Ведь вино - плохая сватья, кравчий!

А под утро я открою тайну,

Лишь уснут устало братья, кравчий!

 

 

10

 

Как нежно золотеет даль весною!

В какой убор одет миндаль весною!

Ручей звеня бежит с высот в долину,

И небо чисто как эмаль весною!

Далеки бури, ветер с гор холодный,

И облаков прозрачна шаль весною!

Ложись среди ковра цветов весенних:

Находит томная печаль весною!

Влюбленных в горы рог охот не манит,

Забыты сабля и пищаль весною!

Разлука зимняя, уйди скорее,

Любовь, ладью свою причаль весною!

Желанный гость, приди, приди в долину

И сердце вновь стрелой ужаль весною!

 

 

11

 

Цветут в саду фисташки, пой, соловей!

Зеленые овражки пой, соловей!

По склонам гор весенних маков ковер;

Бредут толпой барашки. Пой, соловей!

В лугах цветы пестреют, в светлых лугах!

И кашки, и ромашки. Пой, соловей!

Весна весенний праздник всем нам дарит,

От шаха до букашки. Пой, соловей!

Смотря на глаз лукавый, карий твой глаз,

Проигрываю в шашки. Пой, соловей!

Мы сядем на террасе, сядем вдвоем...

Дымится кофей в чашке... Пой, соловей!

Но ждем мы ночи темной, песни мы ждем

Любимой, милой пташки. Пой, соловей!

Прижмись ко мне теснее, крепче прижмись,

Как вышивка к рубашке. Пой, соловей!

 

 

12

 

Нынче праздник, пахнет мята, все в цвету,

И трава еще не смята: все в цвету!

У ручья с волною звонкой на горе

Скачут, резвятся козлята. Все в цвету!

Скалы сад мой ограждают, стужи нет,

А леса-то! а поля-то: все в цвету!

Утром вышел я из дома на крыльцо -

Сердце трепетом объято: все в цвету!

Я не помню, отчего я полюбил,

Что случается, то свято. Все в цвету.

 

 

13

 

Острый меч свой отложи, томной негой полоненный.

Шею нежно обнажи, томной негой полоненный.

Здесь не схватка ратоборцев, выступающих в кругу,

Позабудь свои ножи, томной негой полоненный!

Здесь не пляска пьяных кравчих, с блеском глаз

стекла светлей,

Оком карим не кружи, томной негой полоненный!

Возлюби в лобзаньях сладких волн медлительную

лень,

Словно зыбью зрелой ржи, томной негой

полоненный!

И в покое затворенном из окна посмотришь в сад,

Как проносятся стрижи, томной негой полоненный.

Луч вечерний красным красит на ковре твой ятаган,

Ты о битвах не тужи, томной негой полоненный!

Месяц милый нам задержит, и надолго, утра час, -

Ты о дне не ворожи, томной негой полоненный!

До утра перебирая страстных четок сладкий ряд,

На груди моей лежи, томной негой полоненный!

Змеи рук моих горячих сетью крепкой заплету,

Как свиваются ужи, томной негой полоненный.

Ты дойдешь в восторгах нежных, в новых

странствиях страстей

До последней до межи, томной негой полоненный!

Цепи клятв, гирлянды вздохов я на сердце положу,

О, в любви не бойся лжи, томной негой полоненный.

 

 

14

 

Зачем, златое время, летишь?

Как всадник, ногу в стремя, летишь?

Зачем, заложник милый, куда,

Любви бросая бремя, летишь?

Ты, сеятель крылатый, зачем,

Огня посея семя, летишь?!

 

 

15

 

Что стоишь ты опечален, милый гость?

Что за груз на плечи взвален, милый гость?

Проходи своей дорогой ты от нас,

Если скорбью не ужален, милый гость!

Ах, в гостинице закрытой - три двора

Тем, кто ищет усыпален, милый гость.

Трое кравчих. Первый - белый, имя - Смерть;

Глаз открыт и зуб оскален, милый гость.

А второй - Разлука имя - красный плащ,

Будто искра наковален, милый гость.

Третий кравчий, то - Забвенье, он польет

Черной влагой омывален, милый гость.

 

 

16

 

Слышу твой кошачий шаг, призрак измены!

Вновь темнит глаза твой мрак, призрак измены!

И куда я ни пойду, всюду за мною

По пятам, как тайный враг, - призрак измены.

В шуме пира, пляске нег, стуке оружий,

В буйстве бешеных ватаг - призрак измены.

Горы - голы, ветер - свеж, лань быстронога,

Но за лаем злых собак - призрак измены.

Ночь благая сон дарит бедным страдальцам,

Но не властен сонный мак, призрак измены.

Где, любовь, топаза глаз, памяти панцирь?

Отчего я слаб и наг, призрак измены?

 

 

17

 

Насмерть я сражен разлукой стрел острей!

Море режется фелукой стрел острей!

Память сердца беспощадная, уйди,

В грудь пронзенную не стукай стрел острей!

Карий блеск очей топазовых твоих

Мне сиял любви порукой, стрел острей.

Поцелуи, что как розы зацвели,

Жгли божественной наукой, стрел острей.

Днем томлюсь я, ночью жаркою не сплю:

Мучит месяц сребролукий, стрел острей.

У прохожих я не вижу красоты,

И пиры мне веют скукой, стрел острей.

Что калека, я на солнце правлю глаз,

И безногий, и безрукий - стрел острей.

О, печаль, зачем жестоко так казнить

Уж израненного мукой, стрел острей?

 

 

18

 

Дней любви считаю звенья, повторяя танец мук,

И терзаюсь, что ни день я, повторяя танец мук!

Наполняя, подымая кубок темного вина,

Провожу я ночи бденья, повторяя танец мук.

Пусть других я обнимаю, от измены я далек, -

Пью лишь терпкое забвенье, повторяя танец мук!

Что, соседи, вы глядите с укоризной на меня?

Я несусь в своем круженьи, повторяя танец мук.

Разделенье и слиянье - в поворотах томных поз;

Блещут пестрые каменья, повторяя танец мук.

И бессильно опускаюсь к гиацинтовым коврам,

Лишь глазами при паденьи повторяя танец мук.

Кто не любит, приходите, посмотрите на меня,

Чтоб понять любви ученье, повторяя танец мук.

 

 

19

 

От тоски хожу я на базары: что мне до них!

Не развеют скуки мне гусляры: что мне до них!

Кисея, как облак зорь вечерних, шитый баркан...

Как без глаз, смотрю я на товары: что мне до них!

Голубая кость людей влюбленных, ты, бирюза,

От тебя в сердцах горят пожары: что мне до них!

И клинок дамасский уж не манит: время прошло,

Что звенели радостью удары: что мне до них!

Сотню гурий купишь ты на рынке, был бы кошель,

Ах, Зулейки, Фатьмы и Гюльнары: что мне до них!

Не зови меня, купец знакомый, - щеголь ли я?

Хороши шальвары из Бухары: что мне до них!

 

 

20

 

Алость злата - блеск фазаний в склонах гор!

Не забыть твоих лобзаний в склонах гор!

Рог охот звучит зазывно в тишине.

Как бежать своих терзаний в склонах гор?

Верно метит дротик легкий в бег тигриц,

Кровь забьет от тех вонзаний в склонах гор.

Пусть язык, коснея, лижет острие -

Тщетна ярость тех лизаний в склонах гор.

Крик орлов в безлесных кручах, визги стрел,

Хмель строптивых состязаний в склонах гор!

Где мой плен? к тебе взываю, милый плен!

Что мне сладость приказаний в склонах гор?

Горный ветер, возврати мне силу мышц

Сеть порвать любви вязаний в склонах гор.

Ночь, спустись своей прохладой мне на грудь:

Власть любви все несказанней в склонах гор!

Я лежу, как пард пронзенный, у скалы.

Тяжко бремя наказаний в склонах гор!

 

 

21

 

Летом нам бассейн отраден плеском брызг!

Блещет каждая из впадин плеском брызг!

Томным полднем лень настала: освежись -

Словно горстью светлых градин - плеском брызг!

Мы на пруд ходить не станем, окропись -

Вдалеке от тинных гадин - плеском брызг!

Ах, иссохло русло неги, о, когда

Я упьюсь, лобзаний жаден, плеском брызг?

И когда я, бедный странник, залечу

Жар больной дорожных ссадин плеском брызг?

Встречи ключ, взыграй привольно, как и встарь,

(О, не будь так беспощаден!) плеском брызг!

 

 

22

 

Несносный ветер, ты не вой зимою:

И без тебя я сам не свой зимою!

В разводе с летом я, с теплом в разводе,

В разводе с вешней бирюзой зимою!

Одет я в траур, мой тюрбан распущен,

И плащ с лиловою каймой зимою.

Трещи, костер из щеп сухих. О, сердце,

Не солнце ль отблеск золотой зимою?

Смогу я в ларчике с замком узорным

Сберечь весну и полдня зной зимою.

Печати воск - непрочен. Ключ лобзаний,

Вонзись скорей в замок резной зимою!

Разлуке кровь не утишить; уймется

Лишь под могильною плитой зимою!

 

 

23

 

Когда услышу в пеньи птиц: «Снова с тобой!»?

И скажет говор голубиц: «Снова с тобой!»?

И вновь звучит охоты рог, свора собак,

И норы скрытые лисиц: «Снова с тобой!»

Кричит орел, шумит ручей - все про одно, -

И солнца свет, и блеск зарниц: «Снова с тобой!»

Цветы пестро цветут в лугах - царский ковер -

Венец любви, венок цариц - «Снова с тобой!»

Опять со мной топаза глаз, розовый рот

И стрелы - ах! - златых ресниц! Снова с тобой!!

Зову: «Пещерный мрак покинь, о Дженн! сильно

заклятье!

Во тьме, в огне, одет иль обнажен! сильно заклятье!

Я снял печать с дверей твоих пещер, тайные знаки;

К моим ногам ползи, как раб согбен! сильно

заклятье!

Стань дымом, рыбой, львом, змеей, женой, отроком

милым:

Игра твоих бесцельна перемен. Сильно заклятье!

Могу послать тебя, куда хочу, должен лететь ты,

Не то тебя постигнет новый плен. Сильно заклятье!

Не надо царства, кладов и побед; дай мне увидеть

Лицом к лицу того, кто чужд измен. Сильно

заклятье!

О факел глаз, о стан лозы, уста, вас ли я вижу?!

Довольно, Дженн, твой сон благословен.

Сильно заклятье!»

 

25 {*}

 

Он пришел в одежде льна, белый в белом!

«Как молочна белизна, белый в белом!»

Томен взгляд его очей, тяжки веки,

Роза щек едва видна: «Белый в белом,

Отчего проходишь ты без улыбки?

Жизнь моя тебе дана, белый в белом!»

Он в ответ: «Молчи, смотри: дело Божье!»

Белизна моя ясна: белый в белом.

Бело - тело, бел - наряд, лик мой бледен,

И судьба моя бледна; белый в белом!

 

{*   Газэлы   25,  26  и  27  представляют  собою  вольное  переложение

стихотворных  отрывков, вставленных в «1001 ночь», написанных, впрочем, не в

форме   газэл.  Взято  по  переводу  Mardrus  (t.  VI.  "Aventure  du  poete

Abou-Nowas»,  pgs.  68,  69  et  70,  nuit  288).  }

 

 

26

 

Он пришел, угрозы тая, красный в красном,

И вскричал, смущенный, тут я: «Красный в красном!

Прежде был бледнее луны, что же ныне

Рдеют розы, кровью горя, красный в красном?»

Облечен в багряный наряд, гость чудесный

Улыбнулся, так говоря, красный в красном:

«В пламя солнца вот я одет. Пламя - яро.

Прежде плащ давала заря. Красный в красном.

Щеки - пламя, красен мой плащ, пламя - губы,

Даст вина, что жгучей огня, красный в красном!»

 

 

27

 

Черной ризой скрыты плечи. Черный в черном.

И стоит, смотря без речи, черный в черном.

Я к нему: «Смотри, завистник-враг ликует,

Что лишен я прежней встречи, черный в черном!

Вижу, вижу: мрак одежды, черный локон -

Черной гибели предтечи, черный в черном!»

 

 

28

 

Каких достоин ты похвал, Искандер!

Великий город основал Искандер!

Как ветер в небе, путь прошел к востоку

И ветхий узел разорвал Искандер!

В пещеру двух владык загнав навеки,

Их узы в ней заколдовал Искандер!

Влеком, что вал, веленьем воль предвечных,

Был тверд средь женских покрывал Искандер.

Ты - вольный вихрь, восточных врат воитель,

Воловий взор, луны овал, Искандер!

Весь мир в плену: с любви свечой в деснице

Вошел ты в тайный мой подвал, Искандер.

Твой страшен вид, безмолвен лик, о дивный!

Как враг иль вождь ты мне кивал, Искандер?

Желаний медь, железо воль, воитель,

Ты все в мече своем сковал, Искандер.

Волшебник светлый, ты молчишь? вовеки

Тебя никто, как я, не звал, Искандер!

 

 

29

 

Взглянув на темный кипарис, пролей слезу,

любивший!

Будь ты поденщик, будь Гафиз, пролей слезу,

любивший!

Белеет ствол столба в тени, покоя стражник строгий,

Концы чалмы спустились вниз; пролей слезу,

любивший!

Воркует горлиц кроткий рой, покой не возмущая,

Священный стих обвил карниз: пролей слезу,

любивший.

Здесь сердце, путник, мирно спит: оно любовью

жило:

Так нищего питает рис; пролей слезу, любивший!

Кто б ни был ты, идя, вздохни; почти любовь,

прохожий,

И, бросив набожно нарцисс, пролей слезу,

любивший!

Придет ли кто к могиле нег заросшею тропою

В безмолвной скорби темных риз? пролей слезу,

любивший.

 

 

30

 

Я кладу в газэлы ларь венок весен.

Ты прими его как царь, венок весен.

Песни ты сочти мои, - сочтешь годы,

Что дает тебе, как встарь, венок весен.

Яхонт розы - дни любви, разлук время -

Желтых крокусов янтарь - венок весен.

Коль доволен - поцелуй, когда мало -

Взором в сердце мне ударь, венок весен.

Я ошибся, я считал лишь те сроки,

Где был я твой секретарь, венок весен.

Бровь не хмурь: ведь ящик мой с двойной крышкой,

Чтоб длинней был календарь, венок весен!

 

Май-июнь 1908

 

Веселенькую! Ну, привольно!...

 

«Веселенькую! Ну, привольно!»

В клетке запел слепой скворец.

Ты помнишь? - Нет, совсем не больно! -

И в ванну падает отец.

 

Но в высоту ли, в глубину ли

Забагровел седой прыгун,

Когда пеленки затянули

Глухую муть глазных лагун?

 

Вспорхну я выдуманным пухом,

Пускай гниет смешной старик.

По озеру, под легким духом

Плывут подтяжки и парик...

 

И бросилась к щекам щетина -

Небритого гниенья сад, -

На зелень зазывает тина,

Но не поднять ноги назад.

 

Одна уступка разделенью...

Держите крепче! Я пропал!..

Но эти дни меж днем и тенью!

Бессчетный счет московских шпал!...

 

30 мая 1925

 

 

Весенней сыростью страстной седмицы...

 

Весенней сыростью страстн_о_й седмицы

Пропитан Петербургский бурый пар.

Псковск_о_е озеро спросонок снится,

Где тупо тлеет торфяной пожар.

 

Колоколов переплывали слитки

В предпраздничной и гулкой пустоте.

Петух у покривившейся калитки

Перекликался, как при Калите.

 

Пестро и ветренно трепался полог,

Пока я спал. Мироний мирно плыл.

Напоминание! твой путь недолог,

Рожденный вновь, на мир глаза открыл.

 

Подводных труб протягновенно пенье.

Безлюдная, дремучая страна!

Как сладостно знакомое веленье,

Но все дрожит душа, удивлена.

 

1922

 

Весенний возврат

 

1

 

«Проходит все, и чувствам нет возврата»,

Мы согласились мирно и спокойно, -

С таким сужденьем все выходит стройно

И не страшна любовная утрата.

Зачем же я, когда Вас вижу снова,

Бледнею, холодею, заикаюсь,

Былым (иль не былым?) огнем терзаюсь

И нежные благодарю оковы?

Амур-охотник все стоит на страже,

Возвратный тиф - опаснее и злее.

Проходит все, моя любовь - не та же,

Моя любовь теперь еще сильнее.

 

 

2

 

Может быть, я безрассуден,

Не страшась нежданных ков,

Но отъезд Ваш хоть и труден,

Мне не страшен дальний Псков.

 

Счастье мне сомненья тупит

Вестью верной и прямой:

«Сорок мученик» наступит -

И вернетесь Вы домой.

 

 

3

 

Как радостна весна в апреле,

Как нам пленительна она!

В начале будущей недели

Пойдем сниматься к Буасона.

 

Любви покорствуя обрядам,

Не размышляя ни о чем,

Мы поместимся нежно рядом,

Рука с рукой, плечо с плечом.

 

Сомнений слезы не во сне ли?

(Обманчивы бывают сны!)

И разве странны нам в апреле

Капризы милые весны?

 

 

4

 

Окн_а_ неясны очертанья...

Тепло и нега... сумрак... тишь...

Во сне ль сбываются мечтанья?

Ты рядом, близко, здесь лежишь.

 

Рукою обнимая тело,

Я чувствую: не сон, не сон...

Сомнений горечь отлетела,

Мне снова ясен небосклон.

 

О долгие часы лобзаний,

Объятий сладостных и нег!

Каких нам больше указаний?

О время, укроти свой бег!

 

Пусть счастья голубая птица

Не улетит во время сна,

Пусть этот сумрак вечно длится

В разрезе смутного окна.

 

 

5

 

У окна стоит юноша, смотрит на звезду.

Тоненьким лучиком светит звезда.

«В сердце зеркальное я звонко упаду,

Буду веселить его, веселить всегда».

 

Острою струйкою вьются слова;

Кто любви не знает, тому не понять;

Милому же сердцу песня - нова,

И готов я петь ее опять и опять.

 

Март-май 1911

 

Весною листья меняет тополь...

 

Весною листья меняет тополь,

весной возвращается Адонис

из царства мертвых...

ты же весной куда уезжаешь, моя радость?

 

Весною все поедут кататься

по морю иль по садам в предместьях

на быстрых конях...

а мне с кем кататься в легкой лодке?

 

Весной все наденут нарядные платья,

пойдут попарно в луга с цветами

сбирать фиалки...

а мне что ж, дома сидеть прикажешь?

 

1905

 

Весны я никак не встретил...

 

Весны я никак не встретил,

А ждал, что она придет.

Я даже не заметил,

Как вскрылся лед.

Комендантский катер с флагом

Разрежет свежую гладь,

Пойдут разнеженным шагом

В сады желать.

Стало сразу светло и пусто,

Как в поминальный день.

Наползает сонно и густо

Тревожная лень.

Мне с каждым утром противней

Заученный, мертвый стих...

Дождусь ли весенних ливней

Из глаз твоих!?

 

1915

 

Вечер

 

Жарко-желтой позолотой заката

Стекла окон горят у веранды.

«Как плечо твое нежно покато!» -

Я вздыхал, ожидая Аманды.

 

Ах, заря тем алей и победней,

Чем склоняется ниже светило, -

И мечты о улыбке последней

Мне милее всего, что было.

 

О, прощанье на лестнице темной,

Поцелуй у вышитых кресел,

О, Ваш взор, лукавый и томный,

Одинокие всплески весел!

 

Пальцы рук моих пахнут духами,

В сладкий плен заключая мне душу.

Губы жжет мне признанье стихами,

Но секрета любви не нарушу.

 

Отплывать одиноко и сладко

Будет мне от пустынной веранды,

И в уме все милая складка

На роброне милой Аманды.

 

1906

 

Вечерний сумрак над теплым морем...

 

Вечерний сумрак над теплым морем,

огни маяков на потемневшем небе,

запах вербены при конце пира,

свежее утро после долгих бдений,

прогулка в аллеях весеннего сада,

крики и смех купающихся женщин,

священные павлины у храма Юноны,

продавцы фиалок, гранат и лимонов,

воркуют голуби, светит солнце,

когда увижу тебя, родимый город!

 

1906

 

Взойдя на ближнюю ступень...

 

Взойдя на ближнюю ступень,

Мне зеркало вручил Вожатый;

Там отражался он как тень,

И ясно золотели латы;

А из стекла того струился день.

 

Я дар его держал в руке,

Идя по темным коридорам.

К широкой выведен реке,

Пытливым вопрошал я взором,

В каком нам переехать челноке.

 

Сжав крепко руку мне, повел

Потоком быстрым и бурливым

Далеко от шумящих сел

К холмам спокойным и счастливым,

Где куст блаженных роз, алея, цвел.

 

Но ярости пугаясь вод,

Я не дерзал смотреть обратно;

Казалось, смерть в пучине ждет,

Казалось, гибель - неотвратна.

А все темнел вечерний небосвод.

 

Вожатый мне: «О друг, смотри -

Мы обрели страну другую.

Возврата нет. Я до зари

С тобою здесь переночую».

(О сердце мудрое, гори, гори!)

 

«Стекло хранит мои черты;

Оно не бьется, не тускнеет.

В него смотря, обрящешь ты

То, что спасти тебя сумеет

От диких волн и мертвой темноты».

 

И пред сиянием лица

Я пал, как набожный скиталец.

Минуты длились без конца.

С тех пор я перстень взял на палец,

А у него не видел я кольца.

 

1908

 

 

Взорам пир - привольный остров в море...

 

Взорам пир - привольный остров в море.

О, леса, зеленые леса!

Моря гладь с лазурью неба в споре,

Что синей: волна иль небеса?

Что белей: наш парус или чайка?

Что алей, чем алых маков плащ?

Сколько звезд на небе, сосчитай-ка, -

Столько струй родник стремит из чащ.

По горам камней ряды сереют,

По камням сверкает светлый ключ.

В облаках зари румяна рдеют,

Из-за туч широк прощальный луч.

О Корфу, цветущая пустыня,

Я схожу на твой счастливый брег!

Вечер тих, как Божья благостыня,

Кроток дух, исполнен тихих нег.

 

1908

 

* * *

 

Виденье мной овладело:

О золотом птицелове,

О пернатой стреле из трости,

О томной загробной роще.

Каждый кусочек тела,

Каждая капля крови,

Каждая крошка кости —

Милей, чем святые мощи!

 

Пусть я всегда проклинаем,

Кляните, люди, кляните,

Тушите костер кострами,—

Льду не сковать водопада.

Ведь мы ничего не знаем,

Как тянутся эти нити

Из сердца к сердцу сами...

Не знаем, и знать не надо!

 

1916

 

Вина весеннего иголки...

 

Вина весеннего иголки

Я вновь принять душой готов, -

Ведь в каждой лужице - осколки

Стеклянно-алых облаков.

На Императорской конюшне

Заворковал зобатый рой...

Как небо сделалось воздушней,

Как слаще ветерок сырой!

О днях оплаканных не плачьте,

Ласкайтесь новою мечтой,

Что скоро на высокой мачте

Забьется вымпел золотой.

Ах, плаванья, моря, просторы,

Вечерний порт и острова!

Забудем пасмурные взоры

И надоевшие слова!

Мы снова путники! согласны?

Мы пробудились ото сна!

Как чудеса твои прекрасны,

Кудесница любви, весна!

 

1916

 

* * *

 

Вновь я бессонные ночи узнал

Без сна до зари,

Опять шептал

Ласковый голос: «Умри, умри».

 

Кончивши книгу, берусь за другую,

Нагнать ли сон?

Томясь тоскую,

Чем–то в несносный плен заключен.

 

Сто раз известную «Manon» кончаю,

Но что со мной?

Конечно, от чаю

Это бессонница ночью злой...

 

Я не влюблен ведь, это верно,

Я – нездоров.

Вот тихо мерно

К ранней обедне дальний зов.

 

Вас я вижу, закрыв страницы,

Закрыв глаза;

Мои ресницы

Странная вдруг смочила слеза.

 

Я не влюблен, я просто болен,

До самой зари

Лежу безволен,

И шепчет голос: «Умри, умри!»

 

Возвращался я домой поздней ночью...

 

Возвращался я домой поздней ночью,

Когда звезды при заре уж бледнели

И огородники въезжали в город.

Был я полон ласками твоими

И впивал я воздух всею грудью,

И сказали встречные матросы:

«Ишь как угостился, приятель!» -

Так меня от счастия шатало.

 

1904

 

Возвращение

 

Часы буркнули «бом!»

Попугай в углу «каково!»

Бабушка охнула «Джо!»

И упала со стула.

 

Малый влетел, как шквал,

Собаку к куртке прижал,

Хлопнул грога бокал, -

Дом загудел, как улей.

 

Скрип, беготня, шум,

Трубки, побитый грум,

Рассказы, пиф-паф, бум-бум!

Господи Иисусе!

 

Нелли рябая: «Мам,

Я каморку свою отдам.

Спать в столовой - срам:

Мальчик-то не безусый».

 

Гип-гип, Вест-Индия!!

 

1922

 

Возвращение Дэнди

 

Разочарован, мрачен, скучен

Страну родную покидал,

Мечте возвышенной послушен,

Искал повсюду идеал.

Бездонен жизненный колодец,

Когда и кто его избег?

Трудиться - я не полководец,

Не дипломат, не хлебопек.

Тщеславье - это так вульгарно,

Богатство - это так старо!

Ломает чернь неблагодарна

Поэта славное перо...

Любовь - единая отрада,

Маяк сей жизни кочевой,

И тихо-мирная услада,

И яд безумно-огневой!

Ищу тебя, моя жар-птица,

Как некий новый Дон Жуан,

И, ах, могло ли мне присниться,

Что и любовь - один обман?

Теперь узнал, как то ни больно,

Что я ловил пустой фантом,

И дым отечества невольно

Мне сладок, как родимый дом.

От Эдинбурга до Канады

И от Кантона вплоть до Сьерр

Я не нашел себе отрады,

Теряя лучшую из вер.

Ах, женщины совсем не тонки,

Готовы все на компромисс -

И негритянки, и японки,

И даже английские мисс!

Мне экзотические чары

Сулили счастие до дна,

Но это все - аксессуары

И только видимость одна.

Теперь от томной, бледной леди

Я не впадаю больше в транс,

С тех пор как, позабыв о пледе,

Покинул спешно дилижанс.

Вид добродетельных Лукреций

Мне ничего не говорит,

А специальных разных специй

Желудок мой уж не варит.

Не знаю, вы меня простите ль

За мой томительный куплет.

Теперь я зритель, только зритель,

Не Дон Жуан и не поэт.

 

1913

 

 

Воздушную и водяную гладь...

 

Воздушную и водяную гладь

Не одинаковым разбить полетам, -

Зачем крылатым тяжести желать?

Зачем ползучим делаться пилотом?

 

О девочка, не думая, резвясь,

Себя бездушной массе ты вручила.

Где соответствие? Какая связь,

Когда в одном легчайшем легким сила?

 

И брызги к небу, слезы и укор, -

Они, поверь, из сердца, не из моря,

Но их ведь ждал твой удивленный взор,

Когда летел, певучим брызгам вторя.

 

Из пара влага - плодовитый дождь.

Приблизятся назначенные сроки,

И ты увидишь из нездешних рощ,

Что не прошли жестокие уроки.

 

Декабрь 1925

 

Возможно ль: скоро четверть века?...

 

Возможно ль: скоро четверть века?

Живем ли мы в века чудес?

Как дивен жребий человека,

Что волею храним небес!

Как, двадцать лет! и так же молод,

По-прежнему его черты

Изобразят то жар, то холод

В расцвете той же красоты!

Как прежде, трепетно и остро

Игру следим мы перемен,

Секрет ли знаешь Калиостро

Или ты - новый Сен-Жермен?

Иль двадцать лет всего лишь было,

Как появился ты на свет?

Все счеты сердце позабыло:

Ведь и всегда тому, что мило,

Все тот же возраст - двадцать лет.

 

1912

 

Вокруг

 

Любовь чужая зацвела

Под новогоднею звездою, -

И все ж она почти мила,

Так тесно жизнь ее сплела

С моей чудесною судьбою.

 

Достатка нет - и ты скупец,

Избыток - щедр и простодушен.

С юницей любится юнец,

Но невещественный дворец

Любовью этой не разрушен.

 

Пришелица, войди в наш дом!

Не бойся, снежная Психея!

Обитель и тебе найдем,

И станет полный водоем

Еще полней, еще нежнее.

 

1921

 

Волны ласковы и мирны...

 

Волны ласковы и мирны,

Чуть белеют корабли.

Не забыть родимой Смирны,

Розовеющей вдали.

Отражен звезды восточной

Бледный блеск струей воды,

Наступает час урочный,

Как спускались мы в сады.

И смеялись, и плескались,

Пеня плоский водоем;

Как встречались, так расстались,

Песни пленные поем.

Жадный глаз наш еле ловит

Уж туманные холмы;

Что морская глубь готовит

В пене плещущей каймы?

 

Сентябрь 1910

 

Волхвы

 

Тайноведением веры

Те, что были на часах,

Тихий свет святой пещеры

Прочитали в небесах.

Тот же луч блеснул, ликуя,

Простодушным пастухам.

Ангел с неба: «Аллилуйя!

Возвещаю милость вам».

Вот с таинственнейшим даром,

На звезду направя взор,

Валтассар идет с Каспаром,

Следом смутный Мельхиор.

Тщетно бредит царь угрозой,

Туча тьмою напряглась:

Над вертепом верной розой

Стая ангелов взвилась.

И, забыв о дальнем доме,

Преклонились и глядят,

Как сияет на соломе

Божий Сын среди телят.

Не забудем, не забыли

Мы ночной канунный путь,

Пастухи ли мы, волхвы ли -

К яслям мы должны прильнуть!

За звездою изумрудной

Тайной все идем тропой,

Простецы с душою мудрой,

Мудрецы с душой простой.

 

1913

 

Волынский полк

 

Отчего травяная, древесная

Весна не летит на землю?

Отчего на зовы небесные

Земля не вздыхает: «Внемлю»?

Отчего из золотых шкатулок

Не пускают мартовских пичуг?

Засмотрелся Господь на Виленский переулок,

Заслушался Волынских труб.

Ведь они ничего ни знали,

Радуясь круглыми горлами:

Расстреляют ли их в самом начале

Или другие пойдут за ними святыми ордами.

Не знали, что ручьи-мятежники

Уже бегут бурливо и хлестко

И алые, алые подснежники

Расцветают на всех перекрестках.

Любуйтесь, хотите ли, не хотите ли!

Принимайте, ждали или не ждали!

Ничего, что небесные распорядители

С календарной весной опоздали.

 

1917

 

Вот барышня под белою березой...

 

Вот барышня под белою березой,

Не барышня, а панна золотая, -

Бирюзовато тянет шелковинку.

Но задремала, крестики считая,

С колен скользнула на траву ширинка,

Заголубела недошитой розой.

 

Заносчиво, как молодой гусарик,

Что кунтушом в мазурке размахался,

Нагой Амур широкими крылами

В ленивом меде неба распластался,

Остановись, душа моя, над нами, -

И по ресницам спящую ударил.

 

Как встрепенулась, как захлопотала!

Шелка, шитье, ширинку - все хватает,

А в золотом зрачке зарделась слава,

И пятки розоватые мелькают.

И вдруг на полотне - пожар и травы,

Корабль и конница, залив и залы,

 

Я думал: «Вышьешь о своем коханном!»

Она в ответ: «Во всем - его дыханье!

От ласки милого я пробудилась

И принялась за Божье вышиванье,

Но и во сне о нем же сердце билось -

О мальчике минутном и желанном».

 

1921

 

 

Вот после ржавых львов и рева...

 

Вот после ржавых львов и рева

Настали области болот,

И над закрытой пастью зева

Взвился невидимый пилот.

 

Стоячих вод прозрачно-дики

Белесоватые поля...

Пугливый трепет Эвридики

Ты узнаешь, душа моя?

 

Пристанище! поют тромбоны

Подземным зовом темноты.

Пологих гор пустые склоны -

Неумолимы и просты.

 

Восточный гость угас в закате,

Оплаканно плывет звезда.

Не надо думать о возврате

Тому, кто раз ступил сюда.

 

Смелее, милая подруга!

Устала? на пригорке сядь!

Ведет причудливо и туго

К блаженным рощам благодать.

 

1921

 

Вот, молодые господа...

 

Вот, молодые господа,

Сегодня я пришел сюда,

Чтоб показать и рассказать

И всячески собой занять.

Я стар, конечно, вам не пара,

Но все-таки доверьтесь мне:

Ведь часто то, что слишком старо,

Играет с детством наравне.

Что близко, то позабываю,

Что далеко, то вспоминаю,

И каждый день, и каждый час

Приводит новый мне рассказ.

Я помню детское окошко

И ласку материнских рук,

Клубком играющую кошку

И нянькин расписной сундук.

Как спать тепло, светло и сладко,

Когда в углу горит лампадка

И звонко так издалека

Несется пенье петуха.

И все яснее с каждым годом

Я вспоминаю старый дом,

И в доме комнату с комодом,

И спинки стульев под окном.

На подзеркальнике пастушка,

Голубоглазая вострушка.

И рядом, глянцевит и чист,

Стоит влюбленный трубочист.

Им строго (рожа-то не наша)

Китайский кланялся папаша.

Со шкапа же глядела гордо

Урода сморщенная морда.

 

Верьте, куклы могут жить,

Двигаться и говорить,

Могут плакать и смеяться,

Но на все есть свой же час,

И живут они без нас,

А при нас всего боятся.

 

Как полягут все в постель,

Таракан покинет щель.

Заскребутся тихо мыши, -

Вдруг зардеет краска щек,

Разовьется волосок, -

Куклы вздрогнут... тише, тише!

 

От игрушек шкапик «крак»,

Деревянный мягче фрак,

Из фарфора легче юбки,

Все коровы враз мычат,

Егеря в рога трубят,

К потолку порхнут голубки...

 

Смехи, писки, треск бичей,

Ярче елочных свечей

Генералов эполеты -

Гусар, саблей не греми:

За рояль бежит Мими,

Вертят спицами кареты...

 

Теперь смотрите лучше, дети,

Как плутоваты куклы эти!

При нас как мертвые сидят,

Не ходят и не говорят,

Но мы назло, поверьте, им

Всех хитрецов перехитрим,

Перехитрим да и накажем,

Все шалости их вам покажем.

 

Давно уж солнце закатилось,

Сквозь шторы светится луна,

Вот няня на ночь помолилась,

Спокойного желает сна,

Погасла лампа уж у папы,

Ушла и горничная спать,

Скребутся тоненькие лапы

Мышат о нянькину кровать.

Трещит в столовой половица,

И мне, и вам, друзья, не спится.

Чу, музыка! иль это сон?

Какой-то он? Какой-то он?

 

1918

 

Враждебное море

 

Чей мертвящий, помертвелый лик

в косматых горбах из плоской вздыбившихся седины

вижу?

Горгона, Горгона,

смерти дева,

ты движенья на дне бесцельного вод жива!

 

Посинелый язык

из пустой глубины

лижет, лижет

(всплески - трепет, топот плеч утопленников!),

лижет слова

на столбах опрокинутого, потонувшего,

почти уже безымянного трона.

Бесформенной призрак свободы,

болотно лживый, как белоглазые люди,

ты разделяешь народы,

бормоча о небывшем чуде.

 

И вот,

как ристалищный конь,

ринешься взрывом вод,

взъяришься, храпишь, мечешь

мокрый огонь

на белое небо, рушась и руша,

сверливой воронкой буравя

свои же недра!

 

Оттуда несется глухо,

ветра глуше:

- Корабельщики-братья, взроем

хмурое брюхо,

где урчит прибой и отбой!

Разобьем замкнутый замок!

Проклятье героям,

изобретшим для мяса и самок

первый под солнцем бой!

 

Плачет все хмурей:

- Менелай, о Менелай!

не знать бы тебе Елены,

рыжей жены!

(Слышишь неистовых фурий

неумолимо охрипший лай?)

Все равно Парис белоногий

грядущие все тревоги

вонзит тебе в сердце: плены,

деревни, что сожжены,

трупы, что в поле забыты,

юношей, что убиты, -

несчастный царь, неси

на порфирных своих плечах!

 

На красных мечах

раскинулась опочивальня!..

В Елене - все женщины: в ней

Леда, Даная и Пенелопа,

словно любви наковальня

в одну сковала тем пламенней и нежней.

Ждет.

Раззолотили подушку косы...

(Братья,

впервые)

- Париса руку чует уже у точеной выи...

(впервые

Азия и Европа

встретились в этом объятьи!!)

Подымается мерно живот,

круглый, как небо!

Губы, сосцы и ногти чуть розовеют...

Прилети сейчас осы -

в смятеньи завьются: где бы

лучше найти амброзийную пищу,

которая меда достойного дать не смеет?

 

Входит Парис-ратоборец,

белые ноги блестят,

взгляд -

азиатские сумерки круглых, что груди, холмов.

Елена подъемлет темные веки...

(Навеки

миг этот будет, как вечность, долог!)

Задернут затканный полог...

(Первая встреча! Первый бой!

Азия и Европа! Европа и Азия!!

И тяжелая от мяса фантазия

медленно, как пищеварение, грезит о вечной

народов битве,

рыжая жена Менелая, тобой, царевич троянский, тобой

уязвленная!

Какие легкие утром молитвы

сдернут призрачный сон,

и все увидят, что встреча вселенной

не ковром пестра,

не как меч остра,

а лежат, красотой утомленные,

брат и сестра,

детски обняв друг друга?)

Испуга

ненужного вечная мать,

ты научила проливать

кровь брата

на северном, плоском камне.

Ты - далека и близка мне,

ненавистная, как древняя совесть,

дикая повесть

о неистово-девственной деве!..

дуй, ветер! Вей, рей

до пустынь безлюдных Гипербореев.

Служанка буйного гения,

жрица Дианина гнева,

вещая дева,

ты, Ифигения,

наточила кремневый нож,

красною тряпкой отерла,

среди криков

и барабанного воя скифов

братское горло

закинула

(Братское, братское, помни!

Диана, ты видишь, легко мне!)

и вдруг,

как странный недуг,

мужественных душ услада

под ножом родилась

(Гибни, отцовский дом,

плачьте, вдовые девы, руки ломая!

Бесплодная роза нездешнего мая,

безуханный, пылай, Содом!)

сквозь кровь,

чрез века незабытая,

любовь

Ореста и его Пилада!

Море, марево, мать,

сама себя жрущая,

что от заемного блеска месяца

маткой больною бесится,

Полно тебе терзать

бедных детей,

бесполезность рваных сетей

и сплетенье бездонной рвани

называя геройством!

Воинственной девы безличье,

зовущее

к призрачной брани...

но кровь настоящая

льется в пустое геройство!

Геройство!

А стоны-то?

А вопли-то?

Проклято, проклято!

Точило холодное жмет

живой виноград,

жница бесцельная жнет

за рядом ряд.

И побледневший от жатвы ущербный серп

валится

в бездну, которую безумный Ксеркс

велел бичами высечь

(цепи - плохая подпруга)

и увидя которую десять тысяч

оборваннных греков, обнимая друг друга,

крича, заплакали...

 

Апрель 1917

 

Врач мудрый нам открыл секрет природы...

 

Врач мудрый нам открыл секрет природы:

«Что заставляет нас в болезнь впадать,

То, растворенное, и облегченье дать

Нам может», - и целятся тем народы.

Но не одни телесные невзгоды

Закону отдала природа-мать,

Покорно голосу ее внимать

Лишь люди не сумели долги годы.

А так легко: твой взор печаль мне дал,

И радость им же может возвратиться.

Ведь тут не лабиринт, где сам Дедал,

Строитель хитрый, мог бы заблудиться.

С разлукой лишь не знаю, как мне быть.

Или разлукою с разлукою целить?

 

1904

 

Врезанные в песок заливы...

 

Врезанные в песок заливы -

кривы

и плоски;

с неба ускакала закатная конница,

ивы,

березки -

тощи.

Бежит, бежит, бежит

девочка вдоль рощи:

то наклонится,

то выгнется,

словно мяч бросая;

треплется голубая

ленточка, дрожит,

а сама босая.

Глаза - птичьи,

на висках кисточкой румянец...

Померанец

желтеет в осеннем величьи...

Скоро ночь-схимница

махнет манатьей на море,

совсем не античной.

Дело не в мраморе,

не в трубе зычной,

во вдовьей пазухе,

материнской утробе,

теплой могиле.

Просили

обе:

внучка и бабушка

(она - добрая,

старая, все знает)

зорьке ясной подождать,

до лесочка добежать,

но курочка-рябушка

улетела,

в лугах потемнело...

«Домой!» -

кричат за рекой.

Девочка все бежит, бежит,

глупая.

Пробежала полсотни лет,

а конца нет.

Сердце еле бьется.

Наверху в темноте поется

сладко-пленительно,

утешительно:

- Тирли-тирлинда! я - Психея.

Тирли-то-то, тирли-то-то.

Я пестрых крыльев не имею,

но не поймал меня никто!

Тирли-то-то!

 

Полно бегать, мышонок мой!

Из-за реки уж кричат: «Домой!»

 

1921

 

Всадник

 

1

 

Дремучий лес вздыбил по горным кручам

Зубцы дубов; румяная заря,

Прогнавши ночь, назло упрямым тучам

В ручей лучит рубин и янтаря.

Не трубит рог, не рыщут егеря,

Дороги нет смиренным пилигримам, -

Куда ни взглянь - одних дерев моря

Уходят вдаль кольцом необозримым.

Все пламенней восток в огне необоримом.

 

 

2

 

Росится путь, стучит копытом звонкий

О камни конь, будя в лесу глухом

Лишь птиц лесных протяжный крик и тонкий

Да белки бег на ствол, покрытый мхом.

В доспехе лат въезжает в лес верхом,

Узду спустив, младой и бледный витязь.

Он властью сил таинственных влеком.

Безумен, кто б велел: «Остановитесь!»

И кто б послу судьбы сказал: «Назад вернитесь».

 

 

3

 

Заграждены его черты забралом,

Лишь светел блеск в стальных орбитах глаз,

Да рот цветет просветом густо алым,

Как полоса зари в ненастный час.

Казалось, в лес вступил он в первый раз,

Но страха чужд был лик полудевичий

И без пятна златых очей топаз.

Не преградит пути оракул птичий, -

«Идти всегда вперед» - вот рыцаря обычай.

 

 

4

 

Уж полпути от утра до полудня

Светило дня неспешно протекло.

Как и всегда, в день праздничный иль будни,

К зениту вверх стремит свой бег оно,

Туманна даль, как тусклое стекло,

Вдруг конь храпит, как бы врага почуя,

Трубит рожок, неслыханный давно,

И громкий крик несется, негодуя:

«Ни с места, рыцарь, стой! Тебя давно уж жду я!»

 

 

5

 

Блестящий щит и панцирь искрометный

Тугую грудь приметно отмечал,

Но шелк кудрей, румянец чуть заметный

Девицу в нем легко изобличал,

И речь текла без риторских начал:

«Браманта - я! самцов я ненавижу,

Но миру дать вождя мне дух вещал.

Ты выбран мной! Пусть враг! теперь увижу,

Напрасно ли судьба влекла меня к Парижу!

 

 

6

 

Сразись со мной! тебе бросаю вызов!

О, если б был ты встречных всех сильней!

Желанен мне не прихотью капризов,

Но силой той, что крепче всех цепей.

Возьми меня! Как звонок стук мечей!

Паду твоей! О, сладость пораженья!

Вот грудь моя: победу пей на ней!

Не медли, меч! О рыцарь, брось сомненья,

Скуем любви союз и ненависти звенья!»

 

 

7

 

В ответ молчит; без эха прозвучала

Браманты речь, и, тягостным мечом

Рассекши ель, вперед свой бег промчала

Девица-муж, мелькнувши в лес плащом,

Исчезла в даль. Пожал герой плечом

И едет вновь вперед неутомимо,

Не думая, казалось, ни о чем.

Леса и дол - все протекало мимо,

Так странника влечет звезда Иерусалима.

 

 

8

 

Уж полдень слать лучи приутомился,

Закинул лук, вложил стрелу в колчан, -

Как на лугу наш витязь очутился.

Виднелся холм, венцом дубов венчан,

И облаков белел воздушный стан.

Над ручейком беспечным и спокойным

В полях брела, склоняя гибкий стан,

Без покрывал, лучам открыта знойным,

Девица, что весна, с лицом, любви достойным.

 

 

9

 

Цветы рвала, на рыцаря взирая,

И скромный стих в устах ее звенел;

Она жильцом скорей казалась рая;

Был кожи цвет так нежен и так бел,

Что с лилией сравниться бы посмел.

Простой убор и кос шафранных пряди,

А наверху волос прямой раздел,

И жемчуг лег струей на тонком ряде.

Сильнее девы власть при скромном столь наряде.

 

 

10

 

Стыдливо речь ведет она к герою,

Потупя взор и выронив цветы:

«Ждала тебя, о витязь мой, не скрою.

Во сне давно уже являлся ты,

Посол небес, неясный плод мечты!

Молюсь тебе, склонив свои колени,

В пустынный край влекут твои черты,

Где жители лишь волки да олени,

Но не услышишь ты ни жалобы, ни пени.

 

 

11

 

Всегда с тобой: какое счастье выше?

Достался мне блаженнейший удел.

Всевышний Бог, мольбу мою услыши!

От копий злых храни его и стрел,

Чтоб совершить немало славных дел.

А мне в трудах служить твоим покоем,

Любить тебя желанный час приспел.

Мы славы, друг, теперь уже не скроем:

Как стоя на весах, равно друг друга стоим».

 

 

12

 

Движеньем рук томленье выражая,

К себе манит проезжего она:

«Возьми меня: тебе я не чужая,

Как не чужа в реке волне волна.

Ведь грудь твоя моей любви полна».

Подобна речь струям ручья журчащим:

Поет в камнях, прохладна и темна.

Но рыцарь вдаль стремится к новым чащам,

Влеком любви огнем, стремящим и не спящим.

 

 

13

 

Уж солнце вновь лучи свои скосило:

Вечерний лес - чернее каждый миг.

Коня ведет таинственная сила

Путем, где свет закатный не проник.

Был так же тих и светел бледный лик

У витязя с бесслезными глазами.

Не ищет встреч с веселым стуком пик

И к девам слеп с завитыми косами,

Но к цели Рок стремит безвестными путями.

 

 

14

 

Пещеры свод навстречу встал из чащи,

Тенистый вход в темнеющую тень,

А крови стук - тревожнее и слаще,

Трепещет грудь, как загнанный олень...

Быстрей, быстрей стремится к ночи день...

Под сводом тем стоит недвижно дева,

Ни с места конь, копытом бьет о пень...

Глядит она без страха и без гнева,

Слова звучат свежей свирельного напева.

 

 

15

 

«Кто путь открыл, куда всем путь заказан,

Тот должен стать достойным тайну знать.

Елеем ты таинственным помазан,

Ты - господин, не самозванный тать.

Вступи сюда! Воззри, ночная Мать,

Твой сын пришел прочесть немые знаки;

Вот - тайный час, чтоб жатву жизни жать,

В колосья ржи вплести мечтаний маки,

Внемли, ночная Мать, к тебе взываю паки!»

 

 

16

 

И руки, вверх поднявши, опустила,

И белый жезл чертил волшебный круг.

Его душа тревожно-сладко ныла.

Так тетиву прямит упрямый лук,

А та дрожит, неся стесненный звук.

«Что дашь ты мне?» - спросил у девы странной.

- Любовь и власть - дары все тех же рук, -

Она в ответ. - Да к мудрости нежданной

Получишь ключ, войдя в пещеру, гость желанный.

 

 

17

 

«Любовь не здесь!» - прочел я в фолиантах;

«Любовь не здесь», - сказал мне говор птиц,

Когда читал о чудищах, гигантах

И бегал в лес от пламенных страниц.

Пусть грот таит все таинства блудниц, -

«Любовь не здесь!» - мне шепчет голос тайный.

«Вперед, вперед!» - зовет рожок зарниц;

И голос дев, прелестный, но случайный,

Не в силах совратить с тропы необычайной.

 

 

18

 

Она к нему, полна глухой обиды:

«Любовь не здесь? но где ж тогда любовь?

Елены где? Дидоны и Армиды?

Не здесь ли все? Молчи, не прекословь!

Войди сюда, не хмурь угрюмо бровь:

В любви лишь власть познанья мы обрящем.

Уйми свой бег, что тянет вновь и вновь

Идти вперед к иным, все новым чащам,

Где неизвестность спит, глуха к рогам манящим».

 

 

19

 

- Ты знаешь путь к любви? в моей дороге

Вот все, что нужно от тебя мне знать.

Где страсти храм, священные чертоги,

Ты мне должна, коль можешь, указать.

Властитель я, не самозванный тать, -

Твои слова, зовущая в пещеру, -

Венцом любви чело короновать

Дается тем, кто сохраняет веру,

Поправ гордыни льва и ярости пантеру.

 

 

20

 

«Один лишь путь - то путь к себе я знаю,

Другого нет пути в любви страну,

Зачем бежишь? зачем стремишься к краю,

Где тщетно ждешь без осени весну?»

Он тихо взор подъемлет на жену,

И, поздний путь спеша свершить до мрака,

Он шпорой вновь в бок колет скакуну.

Послушен конь, как верная собака;

Чтоб бег стремить, лишь ждал условленного знака.

 

 

21

 

И снова лес, теснятся снова скалы;

Уж гасит ночь вечерние огни,

И в высоте изломы и оскалы

Стенных зубцов, чуть видные в тени.

«Эй, где ты, страж, ключ ржавый поверни!

Ответь рожку, пусть спустят мост подъемный,

Сигнальный флаг на башне разверни:

Здесь путник ждет, не недруг вероломный!»

Но горный замок спит, безмолвный и огромный.

 

 

22

 

Не поднят мост, и конь, стуча копытом,

Стремится внутрь, ворота миновав.

На том дворе, ничьим следом не взрытом,

Деревьев нет, зеленых нету трав.

Коня к крыльцу надежно привязав,

Спешит войти в безмолвное жилище,

Ища себе не суетных забав,

Но розу роз всех сладостней и чище.

Взалкавшим по любви святая дастся пища.

 

 

23

 

Лишь эхо зал ответы отдавало

Шагам, во тьме звучащим темных зал.

Все обойдя, по лестнице подвала

Спустился он в неведомый подвал.

Замок с дверей, на землю сбит, упал,

И свет свечей чертой дрожащей круга

Явил очам высокий пьедестал, -

И отрок наг к нему привязан туго.

И витязь стал пред ним, исполненный испуга.

 

 

24

 

Лукавый взор был светел и печален,

Острился край златеющих ресниц,

И розан рта, пчелой любви ужален,

Рубином рдел, как лал в венце цариц;

Костей состав, от пятки до ключиц,

Так хрупок был под телом смугло-нежным,

Что тотчас всяк лицом склонился б ниц,

Признав его владыкой неизбежным.

И к гостю лик склонил с приветом безмятежным.

 

 

25

 

«Ты здесь, любовь! твои разрушу узы!» -

Воскликнул тут неистовый пришлец.

«Мне все равно: твой лик иль лик медузы

Предстал бы мне, как странствия конец.

Служить тебе - вот сладостный венец!

Прими в рабы, твои беру девизы,

Твои цвета - мне дивный образец,

Закон же мне - одни твои капризы.

Смотри: я путь прошел, не запятнавши ризы».

 

 

26

 

С улыбкою Амур освобожденный,

Как поводырь, его за руку взял

И, подведя ко двери потаенной,

Сиявший знак над нею указал.

Цветок любви тот знак изображал,

Блестел в тени, горя и не сгорая

И яркий луч струя в подземный зал.

О сердца свет! о роза, роза рая,

Я вновь крещен тобой, любви купель вторая!

 

 

27

 

И молвил вождь: «Вот я тебя целую!»

И ртом в чело печать навеки вжег.

Трепещет гость, почуя «аллилуйю».

Открывши дверь, ступил через порог.

Был мал и пуст открывшийся чертог,

Узорный пол расчерчен был кругами,

В средине куст, где каждый лепесток

Сравниться б мог с рубинными огнями;

Безмолвье и покой меж светлыми столбами.

 

 

28

 

Покой найдя, встал рыцарь успокоен,

Любовь найдя, поднялся он влюблен,

Свой меч храня, явился чистым воин,

Кольцо храня, любви он обручен.

Амур глядит, мечом освобожден,

Цветок цветет, качаяся лениво,

И, в узкий круг волшебно заключен,

Лучит любовь до крайнего обвива.

О круг святой любви! о райской розы диво!

 

Июль 1908

 

Все дни у Бога хороши...

 

Все дни у Бога хороши,

Все дни - одно благословенье,

Но в бедной памяти души -

Немногие, как воскресенье.

И знаете: они не те,

Когда я ждал, и волновался,

И торопливо в темноте

Губами ваших губ касался.

Они не те, когда так зло,

Упрямо веря, я не верил.

Все это былью поросло,

И, может быть, я лицемерил.

Мне помнятся другие дни

(Они так сладостны и жалки)...

В гостинице глаза одни,

Как вылинявшие фиалки...

И вдруг узнали, удивясь,

Что вот теперь уж в самом деле,

Что выросла такая связь,

Какой, быть может, не хотели.

Потом клонило вас ко сну,

В тревоге детской вы дремали

И вдруг: «Отправят на войну

Меня!» - так горестно сказали.

Кому там нужны на войне

Такие розовые губы?

Не для того ли, чтоб вдвойне

Бои нам показались грубы?

А тот, для вас счастливый, день,

Такой недавний день, в который

Чужой любви смешалась тень

С тяжелым мраком желтой шторы...

Опять, опять, как в первый раз,

Признанья ваши и томленье, -

И вот смущенный ваш рассказ

Отвел последние сомненья.

Затворник я, вы - легкий конь,

Что ржет и прядает в весельи,

Но краток ветреный огонь,

И станет конь у той же кельи.

А ваша школьничья тетрадь?

Заплакать можно, так все ново, -

И понял я, что вот - страдать -

И значит полюбить другого.

 

1915

 

 

Все так же солнце всходит и заходит...

 

Все так же солнце всходит и заходит,

На площадях все тот же шум и гам,

Легка все так же поступь стройных дам -

И день сегодня на вчера походит.

Раздумье часто на меня находит:

Как может жизнь идти по колеям,

Когда моя любовь, когда я сам

В разлуке тяжкой, смерть же не приходит?

 

Вы, дамы милые, без сердца, что ли?

Как вы гуляете, спокойны и ясны,

Когда я плачу без ума, без воли,

Сквозь плач гляжу на нежный блеск весны?

 

Ты, солнце красное, зачем всходило,

Когда далеко все, что было мило?

 

1903

 

Встала заря над прорубью...

 

Встала заря над прорубью,

Золотая, литая зима.

Выпускаю за голубем голубя,

Пока не настала тьма.

 

Словно от темной печени,

Отрываю кусок за куском.

Последний гость, отмеченный,

Покидает златоверхий дом.

 

Лети! Свободен! Не хотел,

А без хотенья нет победы.

Но не решат и звездоведы,

Какой полету дан предел.

 

Лети! На девичьем окне

Клевать остатки каши пшенной,

Но, прирученный и влюбленный,

Ты не забудешь обо мне.

 

Приснится вновь простор высот,

Падучие, льдяные реки.

И, как беременный, навеки

Носить ты будешь горький сот.

 

Дымное пламя затопило слова.

Эта страда мне страшна и нова.

 

Горесть и радость, смех, испуг...

Голубь смертельный, огненный друг.

 

Лейся, вар!

Шуми, пожар!

Дыбись, конь!

Крести, огонь!

Грянь, гром!

Рушь дом!

Санок бег

Растопит снег!

Зацветут,

Зацветут -

Там и тут

Щедрые капли

Алой горячей крови.

 

И крещеные помертвелые глаза

Видят:

 

Купол отверст, синь и глубок.

Недвижно висит Крещенский голубок.

 

Январь 1923

 

Встречным глазам

 

Ветер широкий, рей.

Сети высоких рей,

Горизонты зеленых морей,

Расплав заревых янтарей, -

Всем наивно богаты,

Щурясь зорко,

Сероватые глаза,

Словно приклеенные у стены средь плакатов:

«Тайны Нью-Йорка»

И «Mamzelle Zaza».

Шотландский юнга Тристана

Плачет хроматическими нотами,

А рейд, рейд рано

Разукрашен разноцветными ботами!

Помните, май был бешен,

Балконы с дамами почти по-крымски грубы,

Темный сок сладких черешен

Окрашивал ваши губы,

И думалось: кто-то, кто-то

В этом городе будет повешен.

Теперь такая же погода,

И вы еще моложе и краше,

Но где желание наше?

Хоть бы свисток парохода,

Хоть бы ветром подуло,

Зарябив засосную лужу.

Все туже, все туже

Серым узлом затянуло...

Неужели эти глаза - мимоходом,

Только обман плаката?

Неужели навсегда далека ты,

Былая, золотая свобода?

Неужели якорь песком засосало,

И вечно будем сидеть в пустом Петрограде,

Читать каждый день новые декреты,

Ждать, кк старые девы

(Бедные узники!),

Когда придут то белогвардейцы, то союзники,

То Сибирский адмирал Колчак.

Неужели так?

Дни веселые, где вы?

Милая жизнь, где ты?

Ветер, широко взрей!

Хоть на миг, хоть раз,

Кк этот взгляд прохожих,

Морских, беловатых глаз!

 

1919

 

Всю тину вод приподнял сад...

 

Всю тину вод приподнял сад,

Как логовище бегемота,

И летаргический каскад

Чуть каплет в глохлые болота.

Расставя лапы в небо, ель

Картонно ветра ждет, но даром!

Закатно-розовый кисель

Ползет по торфяным угарам.

Лягушке лень профлейтить «квак»,

Лишь грузно шлепается в лужу,

И не представить мне никак

Вот тут рождественскую стужу.

Не наше небо... нет. Иду

Сквозь сетку липких паутинок...

Всю эту мертвую страду

И солнце, как жерло в аду,

Индус в буддическом бреду

Придумал, а не русский инок!

 

1914

 

* * *

 

Всё тот же сон, живой и давний,

Стоит и не отходит прочь:

Окно закрыто плотной ставней,

За ставней – стынущая ночь.

Трещат углы, тепла лежанка,

Вдали пролает сонный пес...

Я встал сегодня спозаранку

И мирно мирный день пронес.

Беззлобный день так свято долог!

Всё – кроткий блеск, и снег, и ширь!

Читать тут можно только Пролог

Или Давыдову Псалтирь.

И зной печной в каморке белой,

И звон ночной издалека,

И при лампаде на горелой

Такая белая рука!

Размаривает и покоит,

Любовь цветет проста, пышна,

А вьюга в поле люто воет,

Вьюны сажая у окна.

Занесена пургой пушистой,

Живи, любовь, не умирай!

Настал для нас огнисто–льдистый,

Морозно–жаркий, русский рай!

Ах, только б снег, да взор любимый,

Да краски нежные икон!

Желанный, неискоренимый,

Души моей давнишний сон!

 

Август 1915

 

Второй свидетель

 

Покойный муж говаривал мне: «Минна,

Умру спокойно - ты не пропадешь, -

Сумеешь грош нажить на каждый грош

И в деле разобраться, как мужчина».

А Фриц мой знал отлично в людях толк, -

Недаром шуцманом служил лет десять;

На глаз определит - того повесят,

А тот поступит в гренадерский полк.

Ко мне, быть может, был он и пристрастен:

Свою жену ну как не похвалить?

Но вскоре приказал он долго жить.

В таких делах уж человек не властен!

Живым - живое, а умершим - тленье.

И вот, покрывшись траурным чепцом,

Открыла гарнированный я дом,

Чтоб оправдать супружеское мненье.

Вложила весь остаток капитала

Я в этот дом; не мало и хлопот...

А через год - глядь - маленький доход.

Но большего ведь я и не искала.

Без нищеты дни протянуть до смерти -

Вот вся задача. Но зато труда

Потратила не мало, господа,

На это дело, верьте иль не верьте!

Руководить жильцовскою оравой,

Распределять и строгость, и привет -

Трудней такой работы в свете нет.

Должны бы мы увенчиваться славой,

Как полководцы, иль как дипломаты,

Иль как какой известный дирижер...

Все должен знать хозяйский слух и взор

Насчет скандалов, нравственности, платы.

Перебывала масса квартирантов;

Видала я и фрейлин, и певиц,

И адмиралов, и простых девиц,

И укротителей, и модных франтов.

И Джойс Эдит была между другими;

Актрисою писалася она,

Нужды не знала, но была скромна

И превосходно танцевала шимми.

Конечно, к ней ходили тоже гости,

Но человек - всегда ведь человек,

И так короток наш девичий век!

Степенным быть успеешь на погосте.

Я никого - мой Бог! - не осуждаю:

За молодость кто может быть судья?

Как вспомнится: «К Максиму еду я»,

Так до сих пор теряюсь и вздыхаю...

Меж прочими к нам приходил и Вилли,

И наконец - бывал лишь он один.

Ну что ж? Вполне приличный господин,

И по-семейному мы время проводили.

И барышня к нам часто забегала,

Его сестра, да друг его, блондин

Высокий, тоже милый господин,

И ничего я не подозревала.

В день роковой я около полночи

Решила спать. А Вилли был у нас

Свой человек!.. Я потушила газ

В передней и легла, сомкнувши очи.

Поутру встала. С виду все в порядке.

Эдит вставала рано. Стук-стук-стук.

Стучу... Еще... Хоть бы единый звук

Из-за дверей в ответ! Как в лихорадке,

Какао я скорей на подоконник...

Стучу что мочи в двери кулаком,

Ломаю их, не думая о том,

Что, может, не ушел еще поклонник...

Ах, ах! как замертво я не упала?

Как упустил свою добычу черт? !

Бутылки между роз, слоеный торт

И два недопитых до дна бокала...

Лишилась дара речи... рву косынку,

Как дура... А Эдит моя лежит -

Как спит; кинжал в груди у ней торчит,

И кровь течет на новую простынку!..

Ну кто бы тут, скажите, не рехнулся?

Никто же ведь не думал, не гадал!

Такое преступленье и скандал!

Я на пол - бух, и речи дар вернулся.

Поверите, я никому на свете

Такого не желаю пережить.

Как застрахованной от горя быть,

Когда мы все как маленькие дети?..

 

1928

 

Вы - белое бургундское вино...

 

Вы - белое бургундское вино,

Где дремлет сладостно струя шампани,

И резвится, и пенится заране,

Восторга скрытого оно полно.

Вы - персик, румянеющий янтарно:

Пьянит и нежит девственный пушок.

Не правда ль, вы тот стройный пастушок,

Которым бредила царица Арно?

В вас светится таинственный топаз,

Как отголосок солнца, еле-еле.

Оживлено дыханием апреля

Веселье светлых и лукавых глаз.

 

1913

 

 

Вы - молчаливо-нежное дитя...

 

Вы - молчаливо-нежное дитя,

Лениво грезите о Дориане,

И на лице, как на сквозном экране,

Мечты капризные скользят, летя.

Мне нравится чуть уловимый шорох

Страницы книжной у моих шкафов,

И, обернувшись, я всегда готов

Ответ найти в прозрачно-серых взорах.

Знакомый трепет будится в душе,

Как будто близко расцветает роза,

А вдалеке играют Берлиоза

И слышен запах старого саше.

С лукавством милым вы тихонько ждете,

Задумчиво-пленительный божок,

И вдруг неслышно, кошкой подойдете, -

И поцелуй уста мои обжег.

 

1913

 

* * *

 

Вы думаете, я влюбленный поэт?

Я не более, как географ...

Географ такой страны,

которую каждый день открываешь

и которая чем известнее,

тем неожиданнее и прелестнее.

Я не говорю,

что эта страна — ваша душа,

(еще Верлен сравнивал душу с пейзажем)

но она похожа на вашу душу.

Там нет моря, лесов и альп,

там озера и реки

(славянские, не русские реки)

с веселыми берегами

и грустными песнями,

белыми облаками на небе;

там всегда апрель,

солнце и ветер,

паруса и колодцы,

и стая журавлей в синеве;

там есть грустные,

но не мрачные места

и похоже,

будто когда–то

беспечная и светлая страна

была растоптана

конями врагов,

тяжелыми колесами повозок,

и теперь вспоминает порою

зарницы пожаров;

там есть дороги

обсаженные березами

и замки,

где ликовали мазурки,

выгнанные к шинкам;

там вы узнаете жалость

и негу,

и короткую буйность,

словно весенний ливень;

малиновки аукаются с девушкой,

а Дева Мария

взирает с острых ворот.

Но я и другой географ,

не только души.

Я не Колумб, не Пржевальский,

влюбленные в неизвестность,

обреченные кочевники,—

чем больше я знаю,

тем более удивляюсь,

нахожу и люблю.

О, янтарная роза,

розовый янтарь,

топазы,

амбра, смешанная с медом,

пурпуром слегка подкрашенная,

монтраше и шабли,

смирнский берег

розовым вечером,

нежно–круглые холмы

над сумраком сладких долин

древний и вечный рай!

Но, тише...

и географу не позволено

быть нескромным.

 

1913

 

Вы мне не нравитесь при лунном свете...

 

- Вы мне не нравитесь при лунном свете:

Откуда-то взялись брюшко и плешь,

И вообще, пора бы шутки эти

Оставить вам, - Голландия скучна!

- Но, детка, вы же сами захотели

Остановиться в этом городке.

Не думал я, что в столь прелестном теле

Такой упрямец маленький сидит.

- Вы лишены духовных интересов.

Что надо вам, легко б могли найти

В любом из практикующих балбесов!

А я... а я... - Брюссельская капуста

Приправлена слезами. За окном

На горизонте растушеван густо

Далекий дождь...

В глазах плывет размытая фиалка, -

Так самого себя бывает жалко!

- Вы сами можете помочь невзгодам,

Ведь дело не в Голландии, а в вас!

- Нет, завтра, завтра, первым пароходом!

А вас освобождаю хоть сейчас! -

Забарабанил дружно дождь по крышам,

Все стало простодушней и ясней.

Свисток теперь, конечно, мы услышим,

А там посмотрим. «Утро вечера мудреней».

 

1927

 

Выздоравливающей

 

Девочка по двору вела, -

голубая косоплетка в косице, -

лепетала, семеня: «Выздоровела,

выздоровела наша сестрица!» -

Отвечал что-то неудачно я,

сам удивляясь своей надежде.

- Она стала совсем прозрачная,

но еще добрее, чем прежде.

Глаза - два солнца коричневые,

а коса - рыженькая медь.

Ей бы сесть под деревья вишневые

и тихонько что-нибудь петь.

Небо голубеет к путешествиям,

как выздоровленье - апрельская прель!

О минувших, не вспоминаемых бедствиях

греет прелый апрель.

Словно под легкою блузкою

млеет теплый денек.

Вы протянете руку узкую,

а на ней новый перстенек.

Сводили с ума кого хотели вы,

сколько сердец заставляли сумасбродно биться.

Для меня ж в этот день

вы - простая милая сестрица.

 

1917

 

Высокий холм стоит в конце дороги...

 

Высокий холм стоит в конце дороги.

Его достигнув, всякий обернется

И на пройденный путь, что в поле вьется,

Глядит, исполненный немой тревоги.

 

И у одних подкосятся здесь ноги,

А у других весельем сердце бьется,

И свет любви из глаз их ярко льется, -

А те стоят угрюмы и убоги.

 

И всем дорога кажется не равной:

Одним - как сад тенистый и цветущий,

Другим - как бег тропинки своенравной,

То степью плоской, жгучей и гнетущей,

 

Но залитые райским светом дали -

Тем, кто в пути любили и страдали.

 

1904

 

Газэла

 

Мне ночью шепчет месяц двурогий все о тебе.

Мечтаю, идя долгой дорогой, все о тебе!

Когда на небе вечер растопит золото зорь,

Трепещет сердце странной тревогой все о тебе.

Когда полсуток глаз мой не видит серых очей,

Готов я плакать, нищий убогий, все о тебе!

За пенной чашей, радостным утром думаю я

В лукавой шутке, в думе ли строгой все о тебе,

В пустыне мертвой, в городе шумном все говорит

И час медлитель, миг быстроногий все о тебе!

 

1911

 

* * *

 

Где слог найду, чтоб описать прогулку,

Шабли во льду, поджаренную булку

И вишен спелых сладостный агат?

Далек закат, и в море слышен гулко

Плеск тел, чей жар прохладе влаги рад.

 

Твой нежный взор, лукавый и манящий, –

Как милый вздор комедии звенящей

Иль Мариво капризное перо.

Твой нос Пьерро и губ разрез пьянящий

Мне кружит ум, как «Свадьба Фигаро».

 

Дух мелочей, прелестных и воздушных,

Любви ночей, то нежащих, то душных,

Веселой легкости бездумного житья!

Ах, верен я, далек чудес послушных,

Твоим цветам, веселая земля!

 

1906

 

 

Где сомненья? где томленья?...

 

Где сомненья? где томленья?

День рожденья, обрученья

Час святой!

С новой силой жизни милой

Отдаюсь, неутолимый,

Всей душой.

Вот пороги той дороги,

Где не шли порока ноги,

Где - покой.

 

Обручались, причащались,

Поцелуем обменялись

У окна.

Нежно строги взоры Ваши,

Полны, полны наши чаши -

Пить до дна,

А в окошко не случайный

Тайны друг необычайной -

Ночь видна.

 

Чистотою страсть покрою,

Я готов теперь для боя -

Щит со мной.

О, далече - легкость встречи!

Я беру ярмо на плечи -

Груз двойной.

Тот же я, но нежным взором

Преграждает путь к позорам

Ангел мой.

 

Октябрь 1907

 

Германия

 

С безумной недвижностью

приближаясь,

словно летящий локомотив экрана,

яснее,

крупнее,

круглее, -

лицо.

Эти глаза в преувеличенном гриме,

опущенный рот,

сломаны брови,

ноздря дрожит...

Проснись, сомнамбула!

Какая судорога исказила

черты сладчайшие?

Яд, падение, пытка, страх?..

Веки лоснятся в центре дико...

Где лавровый венец?

Почему как мантия саван?

Д-а-а!! родная, родная!

Твой сын не отравлен,

не пал, не страшится, -

восторг пророчества дан ему:

неспокойно лицо пророка,

и в слепящей новизне старо.

Пожалуй, за печать порока

ты примешь его тавро.

Мужи - спокойны и смелы -

братства, работа, бой! -

но нужно, чтобы в крепкое тело

пламя вдувал другой.

Дуйте, дуйте, братья!

Ничего, что кривится бровь...

Сквозь дым, огонь и проклятье

ливнем хлынет любовь.

Нерожденный еще, воскресни!

Мы ждем и дождемся его...

Родина, дружба и песни -

выше нет ничего!

 

Февраль 1923

 

Гермес

 

Водителем душ, Гермесом,

Ты перестал мне казаться.

Распростились с болотистым адом,

И стал ты юношей милым.

Сядем

Над желтым, вечерним Нилом.

Ныряет двурогий месяц

В сетке акаций.

Твои щеки нежно пушисты,

Не нагладиться вдосталь!

- Чистым - все чисто, -

Помнишь, сказал Апостол?

В лугах заливных все темней.

Твой рот - вишня, я - воробей.

В твоих губах не эхо ли

На каждый поцелуй?

Все лодочки уехали,

Мой милый, не тоскуй.

Все лодочки уехали

Туда, далеко, вдаль!

Одежда нам помеха ли?

Ужаль, ужаль, ужаль!

Но отчего этот синий свет?

Отчего этот знак на лбу?

Маленькие у ног трещоткой раскрылись крылья.

Где ты? здесь ли? нет?

Ужаса

Связал меня узел,

Напало бессилье...

Снова дремлю в гробу...

Снова бледная лужица

(Выведи, выведи, водитель мой!),

Чахлый и томный лес...

(Ветер все лодки гонит домой)

Гермес, Гермес, Гермес!

 

1918

 

Геро

 

Тщетно жечь огонь на высокой башне,

Тщетно взор вперять в темноту ночную,

Тщетно косы плесть, умащаться нардом,

Бедная Геро!

 

Слышишь вихря свист? слышишь волн стенанье?

Грозен черный мрак, распростерт над морем.

Что белеет там средь зыбей бездонных -

Пена иль милый?

 

«Он придет, клянусь, мой пловец бесстрашный!

Сколько раз Леандр на огонь условный,

К зимним глух волнам, рассекал рукою

Глубь Геллеспонта!»

 

Он придет не сам, но, волной влекомый,

Узришь труп его на песке прибрежном:

Бледен милый лик, разметались кудри,

Очи сомкнулись.

 

Звонче плач начни, горемыка Геро,

Грудь рыданьем рви - и заропщут горы,

Вторя крику мук и протяжным воплям

Эхом послушным.

 

«Меркни, белый свет, угасай ты, солнце!

Ты желтей, трава, опадайте, листья:

Сгибнул нежный цвет, драгоценный жемчуг

Морем погублен!

 

Как мне жить теперь, раз его не стало?

Что мне жизнь и свет? безутешна мука!

Ах, достался мне не живой любовник, -

Я же - живая!

 

Я лобзанье дам, но не ждать ответа;

Я на грудь склонюсь - не трепещет сердце,

Крикну с воплем я: «Пробудись, о милый!» -

Он не услышит!

 

Лейся, жизнь моя, в поцелуях скорбных!

Током страстных слез истекай, о сердце!

В мой последний час нацелуюсь вволю

С бледным Леандром!»

 

Март 1909

 

Гете

 

Я не брошу метафоре:

«Ты - выдумка дикаря-патагонца», -

Когда на памяти, в придворном шлафоре

По Веймару разгуливало солнце.

Лучи свои спрятало в лысину

И негромко назвалось Geheimrath’ом

Но ведь из сердца не выкинуть,

Что он был лучезарным и великим братом.

Кому же и быть тайным советником,

Как не старому Вольфгангу Гете?

Спрятавшись за орешником,

На него почтительно указывают дети.

Конечно, слабость: старческий розариум,

Под семидесятилетним плащом Лизетта,

Но все настоящее в немецкой жизни -

лишь комментариум,

Может быть, к одной только строке поэта.

 

1916

 

* * *

 

Глаз змеи, змеи извивы,

Пестрых тканей переливы,

Небывалость знойных поз...

То бесстыдны, то стыдливы,

Поцелуев все отливы,

Сладкий запах белых роз...

 

Замиранье, обниманье,

Рук змеистых завиванье

И искусный трепет ног...

И искусное лобзанье,

Легкость близкого свиданья

И прощанье чрез порог.

 

Глупое сердце все бьется, бьется...

 

Глупое сердце все бьется, бьется -

Счет ведет...

Кажется, вот-вот сейчас разобьется -

Нет, живет...

 

Вы перержавели, вы устали,

Мысли, сны. -

Но вдруг воспрянешь упрямей стали,

Ждешь весны.

 

Весны не будет, весны не будет.

Ложь, все ложь!

Сердце! когда же страданье убудет...

Когда умрешь?

 

1913

 

 

Говоришь ты мне улыбаясь...

 

Говоришь ты мне улыбаясь:

«То вино краснеет, а не мои щеки,

То вино в моих зрачках играет;

Ты не слушай моей пьяной речи».

- Розы, розы на твоих ланитах,

Искры золота в очах твоих блистают,

И любовь тебе подсказывает ласки.

Слушать, слушать бы тебя мне вечно.

 

1904

 

Горит высоко звезда рассветная...

 

Горит высоко звезда рассветная,

Как око ясного востока,

И, одинокая, поет далеко

Свирель приветная.

 

Заря алеет в прохладной ясности,

Нежнее вздоха воздух веет,

Не млеет роща, даль светлеет

В святой прозрачности.

 

В груди нет жала и нету жалобы,

Уж спало скорби покрывало.

И где причале, от начала

Что удержало бы?

 

Вновь вереница взоров радостных

И птица райская мне снится.

Открыться пробил час странице

Лобзаний сладостных!

 

1907

 

Господь, я вижу, я недостоин...

 

Господь, я вижу, я недостоин,

Я сердцем верю, и вера крепка:

Когда-нибудь буду я Божий воин,

Но так слаба покуда рука.

Твоя заря очам моим брезжит,

Твое дыханье свежит мне рот,

Но свет Твой легкий так сладостно нежит,

Что сердце медлит лететь вперед.

 

Я умиляюсь и полем взрытым,

Ручьем дороги в тени берез,

И путником дальним, шлагбаумом открытым,

И запахом ржи, что ветер принес.

Еще я плачу, бессильно бедный,

Когда ребенка бьют по щекам,

Когда на просьбу о корке хлебной

Слышат в ответ сухое: «Не дам!»

 

Меня тревожит вздох мятежный

(От этих вздохов, Господь, спаси!),

Когда призыв я слышу нежный

То Моцарта, то Дебюсси.

Еще хочу забыть я о горе,

И загорается надеждою взор,

Когда я чувствую ветер с моря

И грежу о тебе, Босфор!

 

Еще я ревную, мучусь, немею

(Господь, мое счастье обереги!),

Еще я легким там быть не смею,

Где должны быть крылаты шаги.

Еще я верю весенним разливам,

Люблю левкои и красную медь,

Еще мне скучно быть справедливым -

Великодушьем хочу гореть.

 

1916

 

Гуси

 

Гуси летят по вечернему небу...

Гуси прощайте, прощайте!

Осень пройдет, зиму прозимуем,

к лету опять прилетайте!

Гуси, летите в низовые страны,

к теплому морю летите,

стая за стаей вытянитесь, гуси,

с криком в багровой заре,

да ведь от холода только уйдешь–то

а от тоски никуда.

Небо стемнело, заря побледнела,

в луже звезда отразилась;

ветер стихает, ночь наступает,

гуси всё тянутся с криком.

 

1914

 

Далеки от родного шума...

 

Далеки от родного шума

Песчинки на башмаках.

Фиалки в петлице у грума

Пахнут о дальних лугах.

 

И в стриженой пыльной аллее,

Вспоминая о вольном дне,

Все предсмертнее, все нежнее

Лиловеют на синем сукне.

 

1914

 

Два старца

 

Жили два старца

Во святой пустыне,

Бога молили,

Душу спасали.

Один был постник,

Другой домовитый,

Один все плакал,

Другой веселился.

Спросят у постника:

«Чего, отче, плачешь?»

Отвечает старец:

«О грехах горюю».

Спросят веселого:

«О чем ты ликуешь?»

Отвечает старец:

- Беса труждаю.

У постника печка

Мхом поросла вся,

У другого - гости

С утра до полночи:

Странники, убогие,

Божий люди,

Нищая братия,

Христовы братцы.

Всех он встречает,

Всех привечает,

Стол накрывает,

За стол сажает.

Заспорили старцы

О своих молитвах,

Чья Богу доходчивей,

Господу святее.

Открыл Вседержитель

Им знаменье явно:

Две сухих березки

На глухой поляне.

«Вместе ходите,

Вровень поливайте;

Чья скорее встанет,

Чья зазеленеет,

Того молитва

Господу святее».

Трудятся старцы

Во святой пустыне,

Ко деревьям ходят,

Вровень поливают,

Темною ночью

Ко Господу взывают.

За днями недели

Идут да проходят,

Приблизились сроки

Знаменья Господня.

Встали спозаранок

Святые старцы.

Начал положили,

Пошли на поляну.

Господь сердцеведец,

Помилуй нас грешных!

Пришли на поляну:

«Слава Тебе, Боже!»

Глазы протерли,

Наземь повалились!

У постного брата

Береза-березой.

У другого старца

Райски распушилась.

Вся-то зелена,

Вся-то кудрява,

Ветки качает,

Дух испущает,

Малые птички

Свиристят легонько.

Заплакали старцы

Знаменью Господню.

- Старцы, вы старцы,

Душу спасайте,

Кто как возможет,

Кто как восхочет.

Господь Милосердный

Всех вас приимет.

Спасенью с любовью, -

Спасу милее.

Слава Тебе, Боже наш,

Слава Тебе,

И ныне, и присно,

И во веки веком,

Аминь.

 

1915

 

Двенадцать - вещее число...

 

Двенадцать - вещее число,

А тридцать - Рубикон:

Оно носителю несло

Подземных звезд закон.

 

Раскройся, веер, плавно вей,

Пусти все планки в ход.

Животные земли, огней,

И воздуха, и вод.

 

Стихий четыре: север, юг,

И запад, и восток.

Корою твердой кроет друг

Живительный росток.

 

Быть может, в щедрые моря

Из лейки нежность лью, -

Возьми ее - она твоя.

Возьми и жизнь мою.

 

1925

 

 

Двойная тень дней прошлых и грядущих...

 

Двойная тень дней прошлых и грядущих

Легла на беглый и не ждущий день -

Такой узор бросает полднем сень

Двух сосен, на верху холма растущих.

 

Одна и та она всегда не будет:

Убудет день и двинется черта,

И утро уж другой ее пробудит,

И к вечеру она уже не та.

 

Но будет час, который непреложен,

Положен в мой венец он, как алмаз,

И блеск его не призрачен, не ложен -

Я правлю на него свой зоркий глаз.

 

То не обман, я верно, твердо знаю:

Он к раю приведет из темных стран.

Я видел свет, его я вспоминаю -

И все редеет утренний туман.

 

Декабрь 1907

 

Девочке-душеньке

 

Розово, в качели колыбельной дыша,

психейная проснулась маленькая душа,

как в стародавнем прежде,

в той же (родильные завитушками волоса,

спины и ножек калачиком, вырастут еще, чудеса),

в той же умильно телесной одежде.

Припечной ящерицы ленивей

полураскрывый рот,

как океанских вод

меланхолический ската взор,

без всякого понятия о перспективе,

ловит через площадь мотор,

словно котенок на жирно летающих голубей

щелкает зубами через стекло

и думает: «Лети скорей,

сытно будет нам и тепло!»

Спозаранок, забыв постель

для младенчески огромного солнца,

золотую сучат канитель

пальчики-веретенца.

Еще зачинающих томности синева

фиалкой подглазник темнит,

над которым даже не невинных

(таких незнающих) два

бисера радостное любопытство кружит.

Остановятся, погоди, в истоме,

жадные до собственной синевы,

когда дочитаешь в каком-то томе

До самой нежной главы.

Ринется шумокрылый Эрот,

может быть, в хаки,

Может быть, в демократическом пиджачке,

в черно-синем мраке

коснется тебя перо,

и в близком далеке

заголубеют молнийно дали,

которых ждали,

и где цветы и звери

говорят о древней родимости всех Америк:

сколько, сколько открытий!

Так сладки и едки!

Как каждый мир велик!

Но всего богомольней,

когда невиданные, впервые, ветки

мокрых мартынов привольней,

плывя по волнам,

весть заколышут нам,

что скоро Колумб, в Южный Крест влюбленный,

увидит юно-зеленый,

может быть, золотоносный материк.

В солнечной, детской комнате,

милая душенька, запомните,

что не будет ничто для вас

таким умильным чудом,

как время, когда ваш глаз,

где еще все вверх ногами,

увидит собаку с рыжими ушами

лохматым, на земле голубой, верблюдом.

 

1917

 

Декабрь морозит в небе розовом...

 

Декабрь морозит в небе розовом,

Нетопленный мрачнеет дом.

А мы, как Меншиков в Березове,

Читаем Библию и ждем.

 

И ждем чего? самим известно ли?

Какой спасительной руки?

Уж взбухнувшие пальцы треснули

И развалились башмаки.

 

Никто не говорит о Врангеле,

Тупые протекают дни.

На златокованном Архангеле

Лишь млеют сладостно огни.

 

Пошли нам крепкое терпение,

И кроткий дух, и легкий сон,

И милых книг святое чтение,

И неизменный небосклон!

 

Но если ангел скорбно склонится,

Заплакав: «Это навсегда!» -

Пусть упадет, как беззаконница,

Меня водившая звезда.

 

Нет, только в ссылке, только в ссылке мы,

О, бедная моя любовь.

Струями нежными, не пылкими,

Родная согревает кровь,

 

Окрашивает щеки розово,

Не холоден минутный дом,

И мы, как Меншиков в Березове,

Читаем Библию и ждем.

 

8 декабря 1920

 

Держу невиданный кристалл...

 

Держу невиданный кристалл,

Как будто множество зеркал

Соединило грани.

Особый в каждой клетке свет:

То золото грядущих лет,

То блеск воспоминаний.

 

Рука волшебно навела

На правильный квадрат стекла

Узорные фигуры:

Моря, леса и города,

Потоки, радуга, звезда,

Все «таинства Натуры».

 

Различных лиц летучий рой:

Поэт, отшельник и герой,

И звуки, и дыханья.

И каждый быстрый поворот

Все новую с собой несет

Игру и сочетанье.

 

Когда любовь в тебе живет,

Стекла ничто не разобьет:

Ни молоток, ни пуля.

Я ближе подхожу к окну,

Но как кристалл ни поверну -

Все вижу образ Гуля.

 

Март 1924

 

Добрые чувства побеждают время и пространство

 

Есть у меня вещица -

Подарок от друзей,

Кому она приснится,

Тот не сойдет с ума.

 

Безоблачным денечком

Я получил ее,

По гатям и по кочкам

С тех пор меня ведет.

 

Устану ли, вздремну ли

В неровном я пути -

Уж руки протянули

Незримые друзья.

 

Предамся ль малодушным

Мечтаньям и тоске -

Утешником послушным,

Что Моцарт, запоет.

 

Меж тем она - не посох,

Не флейта, не кларнет,

Но взгляд очей раскосых

На ней запечатлен.

 

И дружба, и искусства,

И белый низкий зал,

Обещанные чувства

И верные друзья.

 

Пускай они в Париже,

Берлине или где, -

Любимее и ближе

Быть на земле нельзя.

 

А как та вещь зовется,

Я вам не назову, -

Вещунья разобьется

Сейчас же пополам.

 

1926

 

Довольно. Я любим. Стоит в зените...

 

Довольно. Я любим. Стоит в зените

Юпитер неподвижный. В кабинет

Ко мне вошел советник тайный Гете,

Пожал мне руку и сказал: «Вас ждет

Эрцгерцог на бостон. Кольцо и якорь».

Закрыв окно, я потушил свечу.

 

1925

 

Дом

 

Благословен, благословен

И сад, и дом, и жизнь, и тлен.

Крыльцо, где милый друг явился,

Балкон, где я любви учился,

Где поцелуй запечатлен!

 

Вот две сестры, учитель, друг.

Какой восторженный испуг!

Ведь я опять на свет родился,

Опять я к жизни возвратился,

Преодолев глухой недуг!

 

Зачем же Мицци так бледна?

О чем задумалась она,

Как будто брату и не рада, -

Стоит там, у калитки сада,

В свои мечты погружена?

 

- О, тише, тише, - говорит, -

Сейчас придет сюда Эдит.

Она уснула - не шумите.

К окну тихонько подойдите

И посмотрите - тихо спит...

 

Нет, Вилли, нет. Ты был не прав.

У ней простой и нежный нрав.

Она мышонка не обидит...

Теперь она тебя не видит,

Но выйдет, досыта поспав.

 

Смешной нам выдался удел.

Ты, братец, весь позолотел:

Учитель, верно, дал покушать?..

Его по-детски надо слушать:

Он сделал все, что он умел.

 

Взгляни с балкона прямо вниз:

Растет малютка-кипарис,

Все выше траурная крошка!

Но погоди еще немножко -

И станет сад как парадиз!..

 

Как золотится небосклон!

Какой далекий, тихий звон!

Ты, Вилли, заиграл на скрипке?

Кругом светло, кругом улыбки...

Что это? сон? знакомый сон?.. -

 

А брат стоит, преображен,

Как будто выше ростом он...

Не видит он, как друг хлопочет -

Вернуть сознанье Мицци хочет -

И как желтеет небосклон...

 

1928

 

 

Домик

 

С тех пор прошло уж года два,

А помню, как теперь...

Высоких лип едва-едва

Коснулся месяц май.

 

Веселый дождик. Духов день.

Садовник рвет цветы.

Едва ступил я на ступень -

Услышал тихий смех.

 

А за стеклом две пары глаз

Смеются, словно май, -

И Вилли в комнату сейчас

Со скрипкою вбежит.

 

Как мог быть с вами незнаком

Я целых тридцать лет?

Благословен ваш сельский дом,

Благословен Господь!

 

1928

 

Душа, я горем не терзаем...

 

Душа, я горем не терзаем,

Но плачу, ветреная странница.

Все продаем мы, всем должаем,

Скоро у нас ничего не останется.

 

Конечно, есть и Бог, и небо,

И воображение, которое не ленится,

Но когда сидишь почти без хлеба,

Становишься как смешная пленница.

 

Муза вскочит, про любовь расскажет

(Она ведь глупенькая, дурочка),

Но взглянешь, как веревкой вяжет

Последний тюк наш милый Юрочка, -

 

И остановишься. Отрада

Минутная, страданье мелкое,

Но, Боже мой, кому это надо,

Чтобы вертелся, как белка, я?

 

Июнь 1917

 

Дымок сладелый вьется...

 

Дымок сладелый вьется,

На завесе - звезда.

Я знаю: друг мой милый

Потерян навсегда.

 

Один у нас заступник,

Он в длинном сюртуке,

Мешает тонкой палочкой

В грошовом котелке.

 

Заплачено за помощь

(Считал я) пять рублей, -

А сердце бьется верою

Быстрей и веселей.

 

Мяукает на печке

Какой-то пошлый кот.

Помощник остановится,

Отрет платочком пот...

 

И дальше зачитает.

Тоска, тоска, тоска!

Прозрачней с каждым словом

Сосновая доска.

 

Тошнотное круженье...

В руке пустой бокал...

За сердце я схватился -

И друга увидал.

 

1926

 

Елка

 

С детства помните сочельник,

Этот детский день из дней?

Пахнет смолкой свежий ельник

Из незапертых сеней.

Все звонят из лавок люди,

Нянька ходит часто вниз,

А на кухне в плоском блюде

Разварной миндальный рис.

Солнце яблоком сгорает

За узором льдистых лап.

Мама вещи прибирает

Да скрипит заветный шкап.

В зале все необычайно,

Не пускают никого,

Ах, условленная тайна!

Все - известно, все ново!

Тянет новая матроска,

Морщит в плечиках она.

В двери светлая полоска

Так заманчиво видна!

В парафиновом сияньи

Скоро ль распахнется дверь?

Это сладость ожиданья

Не прошла еще теперь.

Позабыты все заботы,

Ссоры, крики, слезы, лень.

Завтра, может, снова счеты,

А сейчас - прощеный день.

Свечи с треском светят, ярки,

От орехов желтый свет.

Загадаешь все подарки,

А загаданных и нет.

Ждал я пестрой карусели,

А достался мне гусар,

Ждал я пушки две недели -

Вышел дедка, мил и стар.

Только Оля угадала

(Подглядела ли, во сне ль

Увидала), но желала

И достала колыбель.

Все довольны, старый, малый,

Поцелуи, радость, смех.

И дрожит на ленте алой

Позолоченный орех.

Не ушли минуты эти,

Только спрятаны в комод.

Люди все бывают дети

Хоть однажды в долгий год.

Незаслуженного дара

Ждем у запертых дверей:

Неизвестного гусара

И зеленых егерей.

Иглы мелкой ели колки,

Сумрак голубой глубок,

Прилетит ли к нашей елке

Белокрылый голубок?

Не видна еще ребенку

Разукрашенная ель,

Только луч желто и тонко

Пробивается сквозь щель.

Боже, Боже, на дороге

Был смиренный Твой вертеп,

Знал Ты скорбные тревоги

И узнал слезовый хлеб.

Но ведет святая дрема

Ворожейных королей.

Кто лишен семьи и дома,

Божья Мама, пожалей!

 

1917

 

Если б ты был небесный ангел...

 

Если б ты был небесный ангел,

Вместо смокинга носил бы ты стихарь

И орарь из парчи золотистой

Крестообразно опоясывал бы грудь.

 

Если б ты был небесный ангел,

Держал бы в руках цветок или кадилу

И за нежными плечами

Были б два крыла белоснежных.

 

Если б ты был небесный ангел,

Не пил бы ты vino Chianti {*},

{* Вино Кьянти (ит.). - Ред.}

Не говорил бы ты по-английски,

Не жил бы в вилле около Сан-Миньято.

 

Но твои бледные, впалые щеки,

Твои светлые, волнующие взоры,

Мягкие кудри, нежные губы

Были бы те же,

Даже если бы был ты небесный ангел.

 

1906

 

Если б я был древним полководцем...

 

Если б я был древним полководцем,

покорил бы я Ефиопию и персов,

свергнул бы я фараона,

построил бы себе пирамиду

выше Хеопса,

и стал бы

славнее всех живущих в Египте!

 

Если б я был ловким вором,

обокрал бы я гробницу Менкаура,

продал бы камни александрийским евреям,

накупил бы земель и мельниц,

и стал бы

богаче всех живущих в Египте.

 

Если б я был вторым Антиноем,

утопившимся в священном Ниле, -

я бы всех сводил с ума красотою,

при жизни мне были б воздвигнуты храмы,

и стал бы

сильнее всех живущих в Египте.

 

Если б я был мудрецом великим,

прожил бы я все свои деньги,

отказался бы от мест и занятий,

сторожил бы чужие огороды -

и стал бы

свободней всех живущих в Египте.

 

Если б я был твоим рабом последним,

сидел бы я в подземельи

и видел бы раз в год или два года

золотой узор твоих сандалий,

когда ты случайно мимо темниц проходишь,

и стал бы

счастливей всех живущих в Египте.

 

1906

 

* * *

 

Если мне скажут: «Ты должен идти на мученье», –

С радостным пеньем взойду на последний костер, –

Послушный.

 

Если б пришлось навсегда отказаться от пенья,

Молча под нож свой язык я и руки б простер, –

Послушный.

 

Если б сказали: «Лишен ты навеки свиданья», –

Вынес бы эту разлуку, любовь укрепив, –

Послушный.

 

Если б мне дали последней измены страданья,

Принял бы в плаваньи долгом и этот пролив, –

Послушный.

 

Если ж любви между нами поставят запрет,

Я не поверю запрету и вымолвлю: «Нет».

 

 

Есть зверь норок, живет он в глуби моря...

 

Есть зверь норок, живет он в глуби моря,

Он мал, невидим, но когда плывет

Корабль по морю - зверь ко дну прильнет

И не пускает дальше, с ветром споря.

 

Для мореходцев большего нет горя,

Как потерять богатство и почет,

А сердце мне любовь теперь гнетет

И крепко держит, старой басне вторя.

 

Свободный дух полет свой задержал,

Упали смирно сложенные крылья,

Лишь только взор твой на меня упал

Без всякого страданья и усилья.

 

Твой светлый взгляд, волнующий и ясный,

Есть тот норок незримый, но всевластный.

 

1903

 

Еще не скоро разбухнут почки...

 

Еще не скоро разбухнут почки

И до апреля ведь далеко,

А я читаю простые строчки -

И мне так радостно-легко.

Мы все умеем лицемерить

И за словом в карман не лезть,

Но сердцу хочется так верить,

Что ваши строчки - благая весть.

Я верю, верю. К чему порука?

Ведь я не скептик, не педант,

Но ревность - это такая мука,

Какой не выдумал и Дант.

 

1913

 

Еще нежней, еще прелестней...

 

Еще нежней, еще прелестней

Пропел апрель: проснись, воскресни

От сонной, косной суеты!

Сегодня снова вспомнишь ты

Забытые зимою песни.

 

Горе сердца! - гудят, как пчелы,

Колокола, и звон веселый

Звучит для всех: «Христос воскрес!»

- Воистину! - весенний лес

Вздохнет, а с ним поля и села.

 

Родник забил в душе смущенной, -

И радостный, и обновленный,

Тебе, Господь, Твое отдам!

И, внове созданный Адам,

Смотрю я в солнце, умиленный.

 

1916

 

Живется нам не плохо...

 

Живется нам не плохо:

Водица да песок...

К земле чего же охать,

А к Богу путь высок!

 

Не болен, не утоплен,

Не спятил, не убит!

Не знает вовсе воплей

Наш кроликовый скит.

 

Молиться вздумал, милый?

(Кочан зайчонок ест.)

Над каждою могилой

Поставят свежий крест.

 

Оконце слюдяное,

Тепло лазурных льдин!

Когда на свете двое,

То значит - не один.

 

А может быть, и третий

Невидимо живет.

Кого он раз приветил,

Тот сирым не умрет.

 

Сентябрь 1921

 

Заключение

 

Ах, покидаю я Александрию

и долго видеть ее не буду!

Увижу Кипр, дорогой Богине,

увижу Тир, Ефес и Смирну,

увижу Афины - мечту моей юности,

Коринф и далекую Византию

и венец всех желаний,

цель всех стремлений -

увижу Рим великий! -

Все я увижу, но не тебя!

Ах, покидаю я тебя, моя радость,

и долго, долго тебя не увижу!

Разную красоту я увижу,

в разные глаза насмотрюся,

разные губы целовать буду,

разным кудрям дам свои ласки,

и разные имена я шептать буду

в ожиданьи свиданий в разных рощах.

Все я увижу, но не тебя!

 

1908

 

Залетною голубкой к нам слетела...

 

Залетною голубкой к нам слетела,

В кустах запела томно филомела,

Душа томилась вырваться из тела,

Как узник из темницы.

 

Ворожея, жестоко точишь жало

Отравленного, тонкого кинжала!

Ход солнца ты б охотно задержала

И блеск денницы.

 

Такою беззащитною пришла ты,

Из хрупкого стекла хранила латы,

Но в них дрожат, тревожны и крылаты,

Зарницы.

 

1912

 

Запел петух, таинственный предвестник...

 

Запел петух, таинственный предвестник,

Сторожкий пес залаял на луну -

Я все читал, не отходя ко сну,

Но все не приходил желанный вестник...

 

Лишь ты, печаль, испытанный наперсник,

Тихонько подошла к тому окну,

Где я сидел. Тебя ль я ждал одну,

Пустынной ночи сумрачный наместник?

 

Но ты, печаль, мне радость принесла,

Знакомый образ вдруг очам явила

И бледным светом сердце мне зажгла,

И одиночество мне стало мило-

 

Зеленоватые глаза с открытым взглядом

Мозжечек каждый мне налили ядом...

 

1903

 

 

Зачем в тот вечер роковой...

 

Зачем в тот вечер роковой

Вдвоем с тобой мы не остались?

Зачем с покоем мы расстались,

Какой несчастною судьбой?

Зачем «Севильский брадобрей»

На пестрой значился афише,

А голос несся выше, выше

Под вопли буйных галерей?

Зачем спокойна и одна

Она явилась рядом в ложе,

И что шепнуло мне, о Боже:

Взгляни налево, вот она!

Как прежде, смотрят очи вниз,

Бросая сладостные тени,

Но нет: глаза мои на сцене,

А сердце там, где ты, Фотис!

Принес цирульник фонари,

И ловкий брак уже улажен,

Соседки вид - печально важен.

Будь верен, глаз мой, не смотри!

Зачем толпы живой поток

Опять нам бросил случай встречи?

Она на мраморные плечи

Небрежно кинула платок.

Движенья те же и новы.

- Фотис! Фотис, я твой навеки! -

Тяжелые поднявши веки,

Другая шепчет: «Это - Вы?»

 

1910

 

Зачем копье Архистратига...

 

Зачем копье Архистратига

Меня из моря извлекло?

Затем, что существует Рига

И серых глаз твоих стекло;

Затем, что мною не окончен

Мой труд о воинах святых,

Затем, что нежен и утончен

Рисунок бедр твоих крутых,

Затем, что Божеская сила

Дает мне срок загладить грех,

Затем, что вновь душа просила

Услышать голос твой и смех;

Затем, что не испита чаша

Неисчерпаемых блаженств,

Что не достигла слава наша

Твоих красот и совершенств.

Тем ревностней беру я иго

(О, как ты радостно светло!),

Что вдруг копье Архистратига

Меня из моря извлекло.

 

1911

 

* * *

 

Зачем луна, поднявшись, розовеет,

И ветер веет, теплой неги полн.

И челн не чует змеиной зыби волн,

Когда мой дух все о тебе говеет?

 

Когда не вижу я твоих очей,

Любви ночей воспоминанья жгут —

Лежу — и тут ревниво стерегут

Очарованья милых мелочей.

 

И мирный вид реки в изгибах дальних

И редкие огни неспящих окн,

И блеск изломов облачных волокн

Не сгонят мыслей, нежных и печальных.

 

Других садов тенистые аллеи —

И блеск неверный утренней зари...

Огнем последним светят фонари...

И милой резвости любовные затеи...

 

Душа летит к покинутым забавам,

В отравах легких крепкая есть нить,

И аромата роз не заглушить

Простым и кротким сельским, летним травам.

 

Зачем мне россказни гадалки...

 

Зачем мне россказни гадалки,

Какой мне ждать еще весны,

Когда очей твоих фиалки

Мне льют весеннейшие сны?

Зовут томительно и нежно

В неведомую даль идти,

И сердце сладостно-мятежно

Готово к новому пути.

Когда б веселые равнины

И пасмурные все места

Могли пройти мы до кончины,

Как и теперь - уста в уста!

 

1913

 

Защищен наш вертоград надежно...

 

Защищен наш вертоград надежно

От горных ветров и стужи,

Пройти к нему невозможно:

Путь чем дальше, тем уже.

Корабельщикам сада незаметно:

Никакой реки не протекает.

И с горы искать его тщетно:

Светлый облак его скрывает.

Благовонен розоватый иней

На яблонях, миндалях и вишнях

И клубит прямо в купол синий

Сладкий дух, словно «Слава в вышних»,

А летом заалеют щеки

Нежных плодов, райских:

Наливных, золотых, китайских,

Как дары царицы далекой.

Зимы там, как видно, не бывает -

Все весна да сладкое лето.

И осенней незаметно приметы,

Светлый облак наш сад скрывает.

 

1912

 

Звезда Афродиты

 

О, Птолемея Филадельфа фарос,

Фантазии факелоносный знак,

Что тучный злак

Из златолаковых смарагдов моря

Возносится аврорной пыли парус

И мечет луч, с мечами неба споря.

 

И в радугу иных великолепий,

Сосцами ряби огражденный круг,

Волшебный плуг

Вплетал и наше тайное скитанье.

Пурпурокудрый, смуглый виночерпий

Сулил магическое созиданье.

Задумчиво плыли

По сонному лону

К пологому склону

Зеленых небес.

Назло Аквилону

О буре забыли

У розовой пыли

Зардевших чудес.

Растоплено время,

На западе светел -

Далек еще петел -

Пророческий час...

Никто не ответил,

Но вещее семя,

Летучее бремя

Спустилось на нас.

 

К волне наклонился...

Упали ветрила,

Качались светила

В стоячей воде.

В приморий Нила

Священно омылся,

Нездешне томился

К вечерней звезде.

 

И лицо твое я помню,

И легко теперь узнаю

Пепел стынущий пробора

И фиалки вешних глаз.

В медном блеске парохода,

В винтовом движеньи лестниц,

В реве утренней сирены

Слышу ту же тишину.

Ангел служит при буфете,

Но в оранжевой полоске

Виден быстрый нежный торок

У послушливых ушей.

Наклонился мальчик за борт -

И зеленое сиянье

На лицо ему плеснуло,

Словно вспомнил старый Нил.

Эта смелая усмешка,

Эти розовые губы,

Окрыленная походка

И знакомые глаза!

Где же море? где же фарос?

Океанский пароходик?

Ты сидишь со мною рядом,

И не едем никуда,

Но похоже, так похоже!

И поет воспоминанье,

Что по-прежнему колдует

Афродитина звезда.

 

1921

 

Звезды сверху, звезды снизу...

 

Звезды сверху, звезды снизу,

И в пруду, и в небесах.

Я ж целую сладко Лизу,

Я запутался в косах.

 

В старину пронзал маркизу

Позолоченный твой лук.

Я ж целую сладко Лизу,

Опустясь на мягкий луг.

 

Кто заткал чудесно ризу

Черно-синюю небес?

Я ж целую сладко Лизу,

Нет мне дела до чудес!..

 

1912

 

 

Зеленая птичка

 

В ком жив полет влюбленный,

Крылато сердце бьется,

Тех птичкою зеленой

Колдует Карло Гоцци.

В поверхности зеркальной

Пропал луны топаз,

И веется рассказ

Завесой театральной.

 

Синьоры, синьорины,

Места скорей займите!

Волшебные картины

Внимательней смотрите!

Высокие примеры

И флейт воздушный звук

Перенесут вас вдруг

В страну чудесной веры,

 

Где статуи смеются

Средь королей бубновых,

Подкидыши найдутся

Для приключений новых...

При шелковом шипеньи

Танцующей воды

Певучие плоды

Приводят в удивленье.

 

За розовым плюмажем

Рассыпалась ракета.

Без масок мы покажем

Актера и поэта,

И вскроем осторожно

Мечтаний механизм,

Сиявший романтизм

Зажечь опять возможно.

 

И сказки сладко снятся

Эрнеста Амедея...

Родятся и роятся

Затея из затеи...

Фантазия обута:

Сапог ей кот принес...

И вдруг мелькнет твой нос,

О, Доктор Дапертутто!

 

1921

 

Зеркальным золотом вращаясь...

 

Зеркальным золотом вращаясь

в пересечении лучей,

(Лицо, лицо, лицо!..)

стоит за царскими вратами

невыносимый и ничей!

 

В осиной талии Сиама

искривленно качнулся Крит

(Лицо, лицо, лицо!..)

В сети сферических сияний

неугасаемо горит.

 

Если закрыть лицо покрывалом плотным,

прожжется шитье тем же ликом.

Заточить в горницу без дверей и окон,

с вращающимся потолком и черным ладаном,

в тайную и страшную молельню, -

вылезет лицо наружу плесенью,

обугленным и священным знаком.

Со дна моря подымется невиданной водорослью,

из могилы прорастет анемонами,

лиловым, томным огнем

замреет с бездонных болот...

 

Турин, Турин,

блаженный город,

в куске полотна

химическое богословье

хранящий,

радуйся ныне и присно!

 

Турманом голубь: «Турин!» - кричит,

Потоком По-река посреди кипит,

Солдатская стоянка окаменела навек,

Я - город и стены, жив человек!

Из ризницы тесной хитон несу,

Самого Господа Господом спасу!

 

Не потопишь,

не зароешь,

не запрешь,

не сожжешь,

не вырубишь,

не вымолишь

своего лица,

бедный царек,

как сам изрек!

 

В бездумные, легкие, птичьи дни - выступало.

Когда воли смертельной загорались огни -

выступало.

Когда голы мы были, как осенние пни, -

выступало.

Когда жалкая воля шептала: «распни!» -

выступало.

 

Отчалил золотой апрель

на чайных парусах чудесных, -

дух травяной, ветровый хмель,

расплавы янтарей небесных!

Ручьи рокочут веселей,

а сердце бьется и боится:

все чище, девственней, белей

таинственная плащаница.

 

Открываю руки,

открываю сердце,

задерживаю дыханье,

глаза перемещаю в грудь,

желанье - в голову,

способность двигаться - в уши,

слух - в ноги,

пугаю небо,

жду чуда,

не дышу....

Еще, еще....

 

Кровь запела густо и внятно:

«Увидишь опять вещие пятна».

 

Апрель 1923

 

Зима

 

Близка студеная пора,

Вчера с утра

Напудрил крыши первый иней.

Жирней вода озябших рек,

Повалит снег

Из тучи медленной и синей.

 

Так мокрая луна видна

Нам из окна,

Как будто небо стало ниже.

Охотник в календарь глядит

И срок следит,

Когда-то обновит он лыжи.

 

Любви домашней торжество,

Нам Рождество

Приносит прелесть детской елки.

По озеру визжат коньки,

А огоньки

На ветках - словно Божьи пчелки.

 

Весь долгий комнатный досуг,

Мой милый друг,

Развеселю я легкой лютней.

Настанет тихая зима:

Поля, дома -

Милей все будет и уютней.

 

 

1916

 

Зимнее солнце

 

1

 

Кого прославлю в тихом гимне я?

Тебя, о солнце, солнце зимнее!

Свой кроткий свет на полчаса

Даришь, - и все же

Цветет на ложе

Нежданной розы полоса.

 

Заря шафранно-полуденная,

Тебя зовет душа влюбленная:

«Еще, еще в стекло ударь!

И (радость глаза)

Желтей топаза

Разлей обманчивый янтарь!»

 

Слежу я сквозь оконце льдистое,

Как зеленеет небо чистое,

А даль холодная - ясна,

Но златом света

Светло одета,

Вошла неслышная весна.

 

И пусть мороз острее колется,

И сердце пусть тревожней молится,

И пусть все пуще зябнем мы, -

Пышней авроры

Твои уборы,

О солнце знойное зимы!

 

 

2

 

Отри глаза и слез не лей:

С небесных, палевых полей

Уж глянул бледный Водолей,

Пустую урну проливая.

 

Ни снежных вьюг, ни тусклых туч.

С прозрачно-изумрудных круч

Протянут тонкий, яркий луч,

Как шпага остро-огневая.

 

 

3

 

Опять затопил я печи

И снова сижу один,

По-прежнему плачут свечи,

Как в зиму былых годин.

И ходит за мною следом

Бесшумно отрок нагой.

Кому этот гость неведом?

В руке самострел тугой.

Я сяду - и он за мною

Стоит, мешает читать;

Я лягу, лицо закрою, -

Садится ко мне на кровать.

Он знает одно лишь слово

И все твердит мне его,

Но слушать сердце готово,

Что сердцу известно давно.

Ах, отрок, ты отрок милый,

Ты друг и тюремщик мой,

Ты шепчешь с волшебной силой,

А с виду - совсем немой.

 

 

4

 

Слезы ревности влюбленной,

Словно уголь раскаленный,

Сердце мучат, сердце жгут.

Извиваясь, не слабея,

Все впивается больнее

В тело прежней страсти жгут.

 

Слезы верности влюбленной,

Словно жемчуг умиленный,

Что бросает нам гроза,

Словно горные озера,

Словно набожные взоры,

Словно милого глаза.

 

 

5

 

Смирись, о сердце, не ропщи:

Покорный камень не пытает,

Куда летит он из пращи,

И вешний снег бездумно тает.

Стрела не спросит, почему

Ее отравой напоили;

И немы сердцу моему

Мои ль желания, твои ли.

Какую камень цель найдет?

Врагу иль другу смерть даруя,

Иль праздным на поле падет -

Все с равной радостью беру я.

То - воля мудрого стрелка,

Плавильщика снегов упорных,

А рана? рана - не жалка

Для этих глаз, ему покорных.

 

 

6

 

О, радость! в горестном начале

Меня сковала немота,

И ни сомнений, ни печали

Не предали мои уста.

 

И слез моих, бессильных жалоб

Не разболтал послушный стих,

А что от стона удержало б,

Раз ветер в полночи не стих?

 

Но тайною грозой омытый,

Нежданно свеж и зелен луг,

И буре, утром позабытой,

Не верь, желанный, верный друг.

 

 

7

 

Ах, не плыть по голубому морю,

Не видать нам Золотого Рога,

Голубей и площади Сан-Марка.

Хорошо отплыть туда, где жарко,

Да двоится милая дорога,

И не знаю, к радости иль к горю.

 

Не видать открытых, светлых палуб

И судов с косыми парусами,

Золотыми в зареве заката.

Что случается, должно быть свято,

Управляем мы судьбой не сами,

Никому не надо наших жалоб.

 

Может быть, судьбу и переспорю,

Сбудется веселая дорога,

Отплывем весной туда, где жарко,

И покормим голубей Сан-Марка,

Поплывем вдоль Золотого Рога

К голубому, ласковому морю!

 

 

8

 

Ветер с моря тучи гонит,

В засиявшей синеве

Облак рвется, облак тонет,

Отражался в Неве.

 

Словно вздыбив белых коней,

Заскакали трубачи.

Взмылясь бешеной погоней,

Треплют гривы космачи.

 

Пусть несутся в буйных клочьях

По эмали голубой,

О весенних полномочьях

Звонкою трубя трубой.

 

Февраль-май 1911

 

Золотая Елена по лестнице...

 

Золотая Елена по лестнице

Лебедем сходит вниз.

Парень, мнущий глину на задворках,

Менее смешон, чем Парис.

Тирские корабли разукрашены -

(Белугою пой, Гомер!)

Чухонские лайбы попросту

В розовой заводи шхер.

Слишком много мебели,

Шелухой обрастает дом.

Небесные полотеры шепотом

Поставили все вверх дном.

В ужасе сердце кружится...

Жарю, кипячу, варю...

Прямая дорога в Удельную,

Если правду заговорю.

Покойники, звери, ангелы,

Слушайте меня хоть вы!

Грошовыми сережками связаны,

Уши живых - мертвы.

 

Ноябрь 1926

 

И вот без шума и без стука...

 

И вот без шума и без стука

Скок на порог подруга-скука.

В лицо пытливо заглянула:

Не ждя в ответ

Ни «да», ни «нет»,

В приют привычный проскользнула.

 

Я ни мольбой, ни гибкой тростью

Прогнать не в силах злую гостью.

Косыми поведет глазами,

Как будто год

Со мной живет,

Сидит не двигаясь часами.

 

Сухой рукой укажет флягу,

Я выпью, на кровать прилягу,

Она присядет тут же рядом,

И запоет,

И обоймет,

Шурша сереющим нарядом.

 

С друзьями стал теперь в разводе,

И не живу я на свободе.

Не знаю, как уйти из круга:

Всех гонит прочь

В глухую ночь

Моя ревнивая подруга.

 

Лежу, лежу... душа пустеет.

Рука в руке закостенеет.

Сама тоска уйдет едва ли...

И день за днем

Живем, живем

Как пленники в слепом подвале.

 

1910

 

Идущие

 

В сумерках идут двое.

По разделяющимся длинным ногам

видно,

что они - мужчины.

Деревья цветут,

небо зеленеет,

квакают лягушки.

Идут они вдоль канала.

Они почти одинакового роста,

может быть - одного возраста.

Они говорят о деревьях и небе,

о Германии и Италии,

о плаваньи на «Левиафане»,

о своих работах и планах,

о проехавшей лодке,

о вчерашнем завтраке.

Иногда в груди одного

оказываются два сердца,

потом оба перелетают в другую грудь,

как мексиканские птички.

Если их руки встретятся,

кажется,

что из пальца в палец

переливается тепло и кровь.

Состав этой крови - однороден.

Они могут бегать, грести

и сидеть за одним столом,

занимаясь каждый своим делом.

Иногда улыбнутся друг другу -

И это - будто поцелуй.

Когда щека одного

коснется щеки другого,

кажется - небо позолотело.

Они могут и спать на одной кровати...

разве они - не мужчины?

Они могут обменяться платьем,

и это не будет маскарадом.

Если мир вспорется войною,

наступит новый 1814 год,

они рядом поскачут на лошадях,

в одинаковых мундирах,

и умрут вместе.

Огромная звезда повисла.

Из сторожки выходит сторож:

запирает двери на ключ,

ключ кладет в карман.

Посмотрел вслед паре,

и может насвистывать,

что ему угодно.

 

20 октября 1924

 

 

Из глины голубых голубок...

 

Из глины голубых голубок

Лепил прилежной я рукой,

Вдыхая душу в них дыханьем.

И шевелилися с шуршаньем,

И жалися одна к другой,

Садяся в круг на круглый кубок.

Клевали алые малины,

Лениво пили молоко,

Закинув горла голубые,

И были как совсем живые,

Но не летали далеко,

И знал я, что они из глины.

И показалось мне бездушным

Таинственное ремесло,

И призрачными стали птицы,

И начала душа томиться,

Чтоб сердце дар свой принесло

Живым голубкам, но послушным.

 

1913

 

Из глубины земли источник бьет...

 

Из глубины земли источник бьет.

Его художник опытной рукою,

Украсив хитро чашей золотою,

Преобразил в шумящий водомет.

 

Из тьмы струя, свершая свой полет,

Спадает в чашу звучных капль толпою,

И золотится радужной игрою,

И чаша та таинственно поет.

 

В глубь сердца скорбь ударила меня,

И громкий крик мой к небу простирался,

Коснулся неба, радужно распался

И в чашу чудную упал звеня.

 

Мне петь велит любви лишь сладкий яд -

Но в счастии уста мои молчат.

 

1903

 

Из моего окна в вечерний час...

 

Из моего окна в вечерний час,

Когда полнеба пламенем объято,

Мне видится далекий Сан-Миньято,

И от него не оторвать мне глаз.

 

Уже давно последний луч погас,

А я все жду какого-то возврата,

Не видя бледности потухшего заката,

Смотрю ревниво, как в последний раз.

 

И где бы ни был я, везде, повсюду

Меня манит тот белый дальний храм,

И не дивлюся я такому чуду:

 

Одно по всем дорогам и горам

Ты - Сан-Миньято сердца моего,

И от тебя не оторвать его.

 

1904

 

* * *

 

Из поднесенной некогда корзины

Печально свесилась сухая роза,

И пели нам ту арию Розины:

«Io sono docile, io sono rispettosa».

 

Горели свечи, теплый дождь чуть слышен

Стекал с деревьев, наводя дремоту,

Пезарский лебедь, сладостен и пышен,

Венчал малейшую весельем ноту.

 

Рассказ друзей о прожитых скитаньях,

Спор изощренный, где ваш ум витает.

А между тем в напрасных ожиданьях

Мой нежный друг один в саду блуждает.

 

Ах, звуков Моцарта светлы лобзанья,

Как дали Рафаэлева «Парнаса»,

Но мысли не прогнать им, что свиданья

Я не имел с четвертого уж часа.

 

Именины

 

Алисы именины,

Крыжовенный пирог,

В гостиной - пол-куртины,

Кухарка сбилась с ног.

Саженный мореходец

Краснеет до рыжа.

Ну-ну, какой народец:

Зарежет без ножа!

Бульдог свирепо скачет

И рвется из окна.

Хозяйка чуть не плачет,

Соседка смущена.

- Нелепо в Пикадилли

Болтаться целый день.

«Зачем не приходили

Вчера вы под сирень?»

- Алисин нынче праздник, -

Кладите потроха!

«Хоть вы большой проказник,

Но я вас... ха, ха, ха!»

Ах, вишни, вишни, вишни

На блюдцах и в саду.

- Я, может быть, здесь лишний,

Так я тогда уйду.

- О нет! - ликуют ушки.

Веселый взгляд какой!

И поправляет рюшки

Смеющейся рукой.

 

1922

 

Искусство

 

Туман и майскую росу

Сберу я в плотные полотна,

Закупорив в сосудец плотно,

До света в дом свой отнесу.

Созвездья благостно горят,

Указанные в Зодиаке,

Планеты заключают браки,

Оберегая мой обряд.

Вот жизни горькой и живой

Истлевшее беру растенье.

Клокочет вещее кипенье...

Пылай, союзник огневой!

Все, что от смерти, ляг на дно.

(В колодце ль видны звезды, в небе ль?)

Былой лозы прозрачный стебель

Мне снова вывести дано.

Кора и розоватый цвет,—

Все восстановлено из праха.

Кто тленного не знает страха,

Тому уничтоженья нет.

Промчится ль ветра буйный конь,—

Верхушки легкой не качает.

Весна нездешняя венчает

Главу, коль жив святой огонь.

 

Май 1921

 

Истекай, о сердце, истекай!...

 

Истекай, о сердце, истекай!

Расцветай, о роза, расцветай!

Сердце, розой пьяное, трепещет.

 

От любви сгораю, от любви;

Не зови, о милый, не зови:

Из-за розы меч грозящий блещет.

 

Огради, о сердце, огради.

Не вреди, меч острый, не вреди:

Опустись на голубую влагу.

 

Я беду любовью отведу,

Я приду, о милый, я приду

И под меч с тобою вместе лягу.

 

1905

 

 

Италия

 

Ворожея зыбей зеленых,

О первозданная краса,

В какую сеть твоя коса

Паломников влечет спасенных,

Вновь умиленных,

Вновь влюбленных

В твои былые чудеса?

 

Твой рокот заревой, сирена,

В янтарной рощи Гесперид

Вновь мореходам говорит:

«Забудьте, друга, косность тлена.

Вдали от плена

Лепечет пена

И золото богов горит».

 

Ладья безвольная пристала

К костру неопалимых слав.

И пениться, струя, устав,

У ног богини замолчала.

Легко и ало

Вонзилось жало

Твоих пленительных отрав.

 

Ежеминутно умирая,

Увижу ль, беглый Арион,

Твой важный и воздушный сон,

Италия, о мать вторая?

Внемлю я, тая,

Любовь святая,

Далеким зовам влажных лон.

 

Сомнамбулически застыли

Полуоткрытые глаза...

- Гудит подземная гроза

И крылья сердца глухо взвыли, -

И вдруг: не ты ли?

В лазурной пыли -

Отяжеленная лоза.

 

1920

 

Их было четверо в этот месяц...

 

Их было четверо в этот месяц,

но лишь один был тот, кого я любила.

 

Первый совсем для меня разорился,

посылал каждый час новые подарки

и продал последнюю мельницу, чтоб купить

мне запястья,

которые звякали, когда я плясала, - закололся,

но он не был тот, кого я любила.

 

Второй написал в мою честь тридцать элегий,

известных даже до Рима, где говорилось,

что мои щеки - как утренние зори,

а косы - как полог ночи,

но он не был тот, кого я любила.

 

Третий, ах, третий был так прекрасен,

что родная сестра его удушилась косою

из страха в него влюбиться;

он стоял день и ночь у моего порога,

умоляя, чтоб я сказала: «Приди», - но я молчала,

потому что он не был тот, кого я любила.

 

Ты же не был богат, не говорил про зори и ночи,

не был красив,

и когда на празднике Ад_о_ниса я бросила тебе

гвоздику,

посмотрел равнодушно своими светлыми глазами,

но ты был тот, кого я любила.

 

1905

 

Йосиф

 

Сомненья отбросив,

На колыбель

Смотрит Иосиф.

 

Ангел свирель:

«Понял ли, старче,

Божию цель?»

 

Молись жарче:

Взойдет день

Зари ярче.

 

Гони тень,

Что знал вначале,

И с ней лень.

 

Кого ждали,

Тот спит

Без печали,

 

Пеленами повит.

Возле - Мария

Мирно стоит.

 

О, Мессия!

 

Конечно, я не святой,

Но и на меня находит удивленье,

И мне трудно сдержать волненье

При мысли о вас.

 

Конечно, я не святой,

Но и я не избежал скуки

И ныл от ревнивой муки

В былой час.

 

Конечно, я не святой,

Но и мне ангел открыл,

Каким я глупым был,

Не оберегая вас.

 

Я вижу настоящее и будущее

(Еще более головокружительное)

Сокровище,

Чей я небрежный хранитель

(Так часто теперь сам

Делающийся хранимым).

 

Я вижу еще никем не выраженную,

Может быть, невыразимую

Нежность,

На которую так недостаточно, неумело

(Не знаю, более любящий или любимый)

Отвечаю.

 

Я вижу исполненными

Самые смелые желанья,

Лелеемые мною с давних пор

В скромном родительском доме

Или в рассеяньи веселой и насмешливой жизни.

 

Я вижу, немея, все,

И еще больше,

Чего вы и сами можете не видеть,

И, как Иосиф Младенцу,

Кланяюсь,

И как голодный,

Получивший краюху горячего белого хлеба,

Благодарю в этот день небо

За вас.

 

1918

 

К Дебюсси

 

Какая новая любовь и нежность

Принесена с серебряных высот!

Лазурная, святая безмятежность,

Небесных пчел медвяный, легкий сот!

 

Фонтан Верлена, лунная поляна

И злость жертвенных открытых роз,

А в нежных, прерывающихся piano

Звенит полет классических стрекоз.

 

Пусть говорит нам о сиамских девах,

Далеких стран пленяет красота, -

В раздробленных, чуть зыблемых напевах

Слышна твоя, о Моцарт, простота.

 

И легкая, восторженная Муза,

Готовя нежно лепестки венца,

Старинного приветствует француза

И небывалой нежности творца!

 

1915

 

К вам раньше, знаю, прилетят грачи...

 

К вам раньше, знаю, прилетят грачи,

И соловьи защелкают на липах,

И талый снег в канавах побежит...

Но ласточки, что делают весну

И вечера жемчужные пророчат,

Уж прочертили небеса мои,

И если легкой рябью ваших глаз

Коснулися - то было отраженье

Моих зрачков, упорных и смущенных.

 

Февраль 1924

 

Кабаре

 

Здесь цепи многие развязаны, -

Все сохранит подземный зал,

И те слова, что ночью сказаны,

Другой бы утром не сказал...

 

1913

 

Кавалер

 

Кавалер по кабинету

Быстро ходит, горд и зол,

Не напудрен, без жилету,

И забыт цветной камзол.

 

«Вряд ли клятвы забывали

Так позорно, так шутя!

Так обмануто едва ли

Было глупое дитя.

 

Два удара сразу кряду

Дам я, ревностью горя,

Эта шпага лучше яду,

Что дают аптекаря.

 

Время Вашей страсти ярость

Охладит, мой господин;

Пусть моя презренна старость,

Кавалер не Вы один.

 

Вызов, вызов, шпагу эту

Обнажаю против зол».

Так ходил по кабинету,

Не напудрен, горд и зол.

 

1906

 

 

* * *

 

Каждый вечер я смотрю с обрывов

На блестящую вдали поверхность вод;

Замечаю, какой бежит пароход:

Каменский, Волжский или Любимов.

Солнце стало совсем уж низко,

И пристально смотрю я всегда,

Есть ли над колесом звезда,

Когда пароход проходит близко.

Если нет звезды — значит, почтовый,

Может письма мне привезти.

Спешу к пристани вниз сойти,

Где стоит уже почтовая тележка готовой.

О, кожаные мешки с большими замками,

Как вы огромны, как вы тяжелы!

И неужели нет писем от тех, что мне милы,

Которые бы они написали своими дорогими руками?

Так сердце бьется, так ноет сладко,

Пока я за спиной почтальона жду,

И не знаю, найду письмо, или не найду,

И мучит меня эта дорогая загадка.

О, дорога в гору уже при звездах.

Одному, без письма!

Дорога — пряма,

Горят редкие огни, дома в садах, как в гнездах.

А вот письмо от друга: «Всегда вас вспоминаю,

Будучи с одним, будучи с другим».

Ну что ж, каков он есть, таким

Я его и люблю и принимаю.

Пароходы уйдут с волнами,

И печально гляжу во след им я —

О, мои милые, мои друзья,

Когда же опять я увижусь с вами?

 

Казнят? казнят? весь заговор открыт!...

 

Казнят? казнят? весь заговор открыт!..

Все цезарю известно, боги, боги!

Орозий, юноша и все друзья

Должны погибнуть иль бежать, спасаться.

По всем провинциям идут аресты,

Везде, как сеть, раскинут заговор.

Наверно, правду Руф сказал, но что же будет?

И юноша погибнет! он шепнул мне:

«Во вторник на рассвете жди меня

У гаванских ворот: увидит цезарь,

Что не рабов в нас встретил, а героев».

 

1904

 

Как Порции шкатулка золотая...

 

Как Порции шкатулка золотая

Искателей любви ввела в обман

И счастия залог тому был дан,

Кем выбрана шкатулочка простая,

И как жида каморка запертая

Хранит Челлини дивного стакан,

И с бирюзою тайный талисман,

И редкие диковины Китая.

Зерно кокоса в грубой спит коре,

Но мягче молока наш вкус ласкает.

И как алмазы кроются в горе,

Моя душа клад чудный сохраняет.

Открой мне грудь - и явится тебе,

Что в сердце у меня горят: А. Б.

 

1904

 

Как без любви встречать весны приход...

 

Как без любви встречать весны приход,

Скажите мне, кто сердцем очерствели,

Когда трава выходит еле-еле,

Когда шумит веселый ледоход?

 

Как без любви скользить по глади вод,

Оставив весла, без руля, без цели?

Шекспир влюбленным ярче не вдвойне ли?

А без любви нам горек сладкий мед.

 

Как без любви пускаться в дальный путь?

Не знать ни бледности, ни вдруг румянцев,

Не ждать письма, ни разу не вздохнуть

При мадригалах старых итальянцев!

 

И без любви как можете вы жить,

Кто не любил иль перестал любить?..

 

1904

 

Как в сердце сумрачно и пусто!...

 

Как в сердце сумрачно и пусто!

В грядущем - дней пустынных ряд.

Судьба - искусная Локуста, -

Как горек твой смертельный яд!

Не я ль, словам твоим послушен,

Стоял часами на мосту?

Но все ж я не был малодушен,

Не бросил жизни в темноту.

По небу пламенным размахом

Закат взвихрился выше труб,

Но я не стал бездушным прахом:

Дышу, живу, ходячий труп.

Кто грудь мою мечом разрежет?

Кто вспрыснет влагою живой?

Когда заря в ночи забрезжит,

Затеплю где светильник свой?

 

1910

 

* * *

 

Как девушки о женихах мечтают,

Мы об искусстве говорим с тобой.

О, журавлей таинственная стая!

Живых полетов стройный перебой!

 

Обручена Христу Екатерина,

И бьется в двух сердцах душа одна.

От щек румянец ветреный отхлынет,

И загораются глаза до дна.

 

Крылато сбивчивое лепетанье,

Почти невысказанное «люблю».

Какое же влюбленное свиданье

С такими вечерами я сравню!

 

1921

 

* * *

 

Как люблю я, вечные боги,

прекрасный мир!

Как люблю я солнце, тростники

и блеск зеленоватого моря

сквозь тонкие ветви акаций!

Как люблю я книги (моих друзей),

тишину одинокого жилища

и вид из окна

на дальние дынные огороды!

Как люблю пестроту толпы на площади,

крики, пенье и солнце,

веселый смех мальчиков, играющих в мяч!

Возвращенье домой

после веселых прогулок,

поздно вечером,

при первых звездах,

мимо уже освещенных гостиниц

с уже далеким другом!

Как люблю я, вечные боги,

светлую печаль,

любовь до завтра,

смерть без сожаленья о жизни,

где все мило,

которую люблю я, клянусь Дионисом,

всею силою сердца

и милой плоти!

 

1918

 

 

Как матадоры красным глаз щекочут...

 

Как матадоры красным глаз щекочут,

Уж рощи кумачами замахали,

А солнце-бык на них глядеть не хочет:

Его глаза осенние устали.

 

Он медленно ползет на небо выше,

Рогами в пруд уставился он синий

И безразлично, как конек на крыше,

Глядит на белый и нежданный иней.

 

Теленком скоро, сосунком он будет,

На зимней, чуть зелененькой лужайке,

Пока к яренью снова не разбудит

Апрельская рука весны-хозяйки.

 

1916

 

Как месяц молодой повис...

 

Как месяц молодой повис

Над освещенными домами!

Как явственно стекает вниз

Прозрачность теплыми волнами!

Какой пример, какой урок

(Весной залога сердце просит)

Твой золотисто-нежный рог

С небес зеленых нам приносит?

Я трепетному языку

Учусь апрельскою порою.

Разноречивую тоску,

Клянусь, о, месяц, в сердце скрою!

Прозрачным быть, гореть, манить

И обещать, не обещая,

Вести расчисленную нить,

На бледных пажитях мерцая!

 

1915

 

Как меч мне сердце прободал...

 

Как меч мне сердце прободал,

Не плакал, умирая.

С весельем нежным сладко ждал

Обещанного рая.

 

Палящий пламень грудь мне жег,

И кровь, вся голубая.

Вблизи дорожный пел рожок,

«Вперед, вперед» взывая.

 

Я говорил: «Бери, бери!

Иду! Лечу! с тобою!»

И от зари и до зари

Стекала кровь струею.

 

Но к алой ране я привык.

Как прежде, истекаю,

Но нем влюбленный мой язык.

Горю, но не сгораю.

 

1905

 

Как недобитое крыло...

 

Как недобитое крыло,

Висит модель: голландский ботик.

Оранжерейное светло

В стекле подобных библиотек.

 

Вчерашняя езда и нож,

И клятвы в диком исступленьи

Пророчили мне где-то ложь,

Пародию на преступленье...

 

Узнать хотелось... Очень жаль...

Но мужественный вид комфорта

Доказывал мне, что локаль

Не для бесед такого сорта.

 

Вы только что ушли, Шекспир

Открыт, дымится папироса...

«Сонеты»!! Как несложен мир

Под мартовский напев вопроса!

 

Как тает снежное шитье,

Весенними гонясь лучами,

Так юношеское житье

Идет капризными путями!

 

1925

 

Как отрадно, сбросив трепет...

 

Как отрадно, сбросив трепет,

Чуя встречи, свечи жечь,

Сквозь невнятный нежный лепет

Слышать ангельскую речь.

 

Без загадок разгадали,

Без возврата встречен брат;

Засияли нежно дали

Чрез порог небесных врат.

 

Темным я смущен нарядом,

Сердце билось, вился путь,

Но теперь стоим мы рядом,

Чтобы в свете потонуть.

 

1907

 

Как помню я дорогу на рассвете...

 

Как помню я дорогу на рассвете,

Кустарник по бокам, вдали равнину,

На западе густел морской туман,

И за стеной заря едва алела.

Я помню всадника... он быстро ехал,

Был бледен, сквозь одежду кровь сочилась,

И милое лицо глядело строго.

Сошел с коня, чтоб больше уж не ехать,

Достал мне письма, сам бледнел, слабея:

«Спеши, мой друг! мой конь - тебе, скорее,

Вот Прохору в Ефес, вот в Смирну; сам ты

Прочтешь, куда другие. Видишь, видишь,

Меж уст, к лобзанью близких, смерть проходит!

Убит учитель, я едва умчался.

Спеши, мой милый (все слабел, склоняясь

Ко мне). Прощай. Оставь меня. Не бойся».

И в первый раз меня поцеловал он

И умер... на востоке было солнце.

 

1904

 

* * *

 

Как странно,

что твои ноги ходят

по каким–то улицам,

обуты в смешные ботинки,

а их бы нужно без конца целовать.

Что твои руки

пишут,

застегивают перчатки,

держат вилку и нелепый нож,

как будто они для этого созданы!..

Что твои глаза,

возлюбленные глаза

читают «Сатирикон»,

а в них бы глядеться,

как в весеннюю лужицу!

Но твое сердце

поступает, как нужно:

оно бьется и любит.

Там нет ни ботинок,

ни перчаток,

ни «Сатирикона»...

Не правда–ли?

Оно бьется и любит...

больше ничего.

Как жалко, что его нельзя поцеловать в лоб,

как благонравного ребенка!

 

1913

 

 

Какая белизна и кроткий сон!...

 

Какая белизна и кроткий сон!

Но силы спящих тихо прибывают,

И золоченый, бледный небосклон

Зари вуали розой закрывают.

В мечтах такие вечера бывают,

Когда не знаешь, спишь или не спишь,

И каплют медленно алмазы с крыш.

 

Смотря на солнца киноварный знак,

Душою умиляешься убогой.

О, в этой белой из белейших рак

Уснуть, не волноваться бы тревогой!

Почили... Путник, речью нас не трогай!

Никто не скажет, жив ли я, не жив, -

Так убедителен тот сон и лжив.

 

Целительный пушится легкий снег

И, кровью нежною горя, алеет,

Но для побед, для новых, лучших нег

Проснуться сердце медлит и не смеет:

Так терпеливо летом яблок спеет,

Пока багрянцем август не махнет, -

И зрелым плод на землю упадет.

 

1917

 

Какая-то лень недели кроет...

 

Какая-то лень недели кроет,

Замедляют заботы легкий миг, -

Но сердце молится, сердце строит:

Оно у нас плотник, не гробовщик.

Веселый плотник сколотит терем.

Светлый тес - не холодный гранит.

Пускай нам кажется, что мы не верим:

Оно за нас верит и нас хранит.

 

Оно все торопится, бьется под спудом,

А мы - будто мертвые: без мыслей, без снов,

Но вдруг проснемся пред собственным чудом:

Ведь мы все спали, а терем готов.

Но что это, Боже? Не бьется ль тише?

Со страхом к сердцу прижалась рука...

Плотник, ведь ты не достроил крыши,

Не посадил на нее конька!

 

1916

 

Картонный домик

 

Мой друг уехал без прощанья,

Оставив мне картонный домик.

Милый подарок, ты - намек или предсказанье?

Мой друг - бездушный насмешник или нежный

комик?

Что делать с тобою, странное подношенье?

Зажгу свечу за окнами из цветной бумаги.

Не сулишь ли ты мне радости рожденье?

Не близки ли короли-маги?

Ты - легкий, разноцветный и прозрачный,

И блестишь, когда я огонь в тебе зажигаю.

Без огня ты - картонный и мрачный:

Верно ли я твой намек понимаю?

А предсказание твое - такое:

Взойдет звезда, придут волхвы с золотом, ладаном

и смирной.

Что же это может значить другое,

Как не то, что пришлют нам денег, достигнем

любви, славы всемирной?

 

 

1907

 

Кассирша ласково твердила...

 

Кассирша ласково твердила:

- Зайдите, миленький, в барак,

Там вам покажут крокодила,

Там ползает японский рак. -

Но вдруг завыла дико пума,

Как будто грешники в аду,

И, озирался угрюмо,

Сказал я тихо: «Не пойду!

Зачем искать зверей опасных,

Ревущих из багровой мглы,

Когда на вывесках прекрасных

Они так кротки и милы?»

 

1926

 

Катакомбы

 

Пурпурные трауры ирисов приторно ранят,

И медленно веянье млеет столетнего тлена,

Тоскуют к летейскому озеру белые лани,

Покинута, плачет на отмели дальней сирена.

 

О via Appia! О, via Appia!

Блаженный мученик, святой Калликст!

Какой прозрачною и легкой памятью,

Как мед растопленный, душа хранит.

О via Appia! О, via Appia!

Тебе привет!

 

Младенчески тени заслушались пенья Орфея.

Иона под ивой все помнит китовые недра.

Но на плечи Пастырь овцу возлагает, жалея,

И благостен круглый закат за верхушкою кедра.

 

О via Appia! О, via Appia!

О, душ пристанище! могильный путь!

Твоим оплаканным, прелестным пастбищем

Ты нам расплавила скупую грудь,

О via Appia! О, via Appia! -

Любя, вздохнуть.

 

1921

 

Ко мне скорее, Теодор и Конрад!...

 

Ко мне скорее, Теодор и Конрад!

Душа моя растерзана любовью,

И сам себе кажусь я двойником,

Что по земле скитается напрасно,

Тоскуя о телесной оболочке.

Я не покоя жажду, а любви!

Сомнамбулы сладчайшее безумье,

Да раздробившийся в сверканьях Крейслер,

Да исступленное блаженство дружбы -

Теперь водители моей судьбы.

Песок, песок, песок...

Жаркие глыбы гробницы...

Ни облака, ни птицы...

Отбившийся мотылек

В зное недвижном висит...

Все спит...

Как мир знакомый далек!

Шимми и небоскребы

Уплыли: спутники оба

Читают на входе гроба

Непонятное мне заклятье,

Как посвященные братья.

Смерть? обьятья?

Чужое, не мое воображенье

Меня в пустыню эту привело,

Но трепетность застывшего желанья

Взошла из глубины моей души.

Стучало сердце жалкое: откройся,

Мне все равно: таишь обьятья, смерть,

Сокровище царей, богов бессмертье.

Я дольше ждать, ты видишь, не могу.

Фейдт и Гофман улыбнулись,

Двери тихо повернулись.

Сумрак дрогнул, густ и ал,

Словно ветер пробежал...

И выходит...

Игра несоответствий вам мила!

Я вижу не в одежде неофита,

Не в облаченьи древнего Египта,

А в пиджаке последнего покроя,

С высокой пуговицей, узкой тальей,

Давно известного мне человека.

Прямой, как по линейке, узкий галстух,

Косой пробор волос, светлее русых,

Миндалевый разрез апрельских глаз,

Любовным луком вычерчены губы,

И, как намек, саксонский подбородок...

Назад откинут юношеский стан,

Как тетива, прямы и длинны ноги,

Как амулеты, розовые ногти...

На правой, гладко выбритой щеке

Темнеет томно пятнышко Венеры.

Известно все, но золотой туман,

Недвижный и трепещущий, исходит...

Оцепенение, блаженный сон,

И ожидание, любовь, желанье, -

Соединилось все, остановившись.

А мотылек усталый опустился

На кончик лакированной ботинки

И белым бантиком лежать остался.

О, золотистая струя рейнвейна!

Все кажется, что скрытая игра

Пробьется пеной на твою поверхность.

Сердце, могу ль

Произнести я

Полное имя?

Тайну хранить

Трудно искусству...

Маску надев,

Снова скажу:

Гуль!

Я принимаю!.. сладко умереть,

Коснувшись этих ног, руки, одежды,

В глазах увидев ласточек полет,

Апрельский вечер, радугу и солнце!

Ответ, ответ, хоть уголками губ!

Ты улыбнулся. Спутники стояли,

Едва заметные, у стен гробницы.

- Но я не смерть, а жизнь, - произнеслось. -

Все, что пленяет, что живет и движет,

Все это - я! Искусство, города,

Поездки дальние и приключенья,

Высокие, крылатейшие мысли,

И мелочи быстротекущей жизни,

И блеск, и радость, ревность и страданье,

Святая бедность и веселый голод,

И расточительность, любовь и слава,

Все это - я, все это - я. Узнал ты?

- Я принимаю! я изнемогаю

От жажды. Напои живой водою,

О Гуль! душа моя, судьба и сердце -

Вот сделалось все шатким и непрочным,

Капризным, переменчивым, как жизнь.

Опасное блаженство! но я понял:

Покой устойчивый подобен смерти.

Куда меня, о Теодор и Конрад,

Вы завели, в чужом воображеньи

Явился я непрошеным пришельцем.

Найдется ль место мне в твоих мечтах? -

Но парус поднят... и - плыви, галера!

Сокровище царей, оно со мною!

 

Апрель 1924

 

Ко мне сошел...

 

Ко мне сошел

блаженный покой.

Приветствовать ли мне тебя,

сын сна,

или страшиться?

И рассказам о кровавых битвах

там, далеко,

где груды мертвых тел

и стаи воронов под ярким солнцем,

внимаю я

равнодушно.

И повести о золотом осле,

столь дорогой мне,

смеху Вафилла кудрявого,

Смердиса пенью,

лирам и флейтам

внимаю я

равнодушно.

На коней белогривых с серебряной сбруей,

дорогие вазы,

золотых рыбок,

затканные жемчугом ткани

смотрю я

равнодушно.

И о бедственном дне, когда придется

сказать «прости» милой жизни,

вечерним зорям,

прогулкам веселым,

Каноггу трижды блаженному,

я думаю

равнодушно.

Не прислушиваюсь я больше к твоим шагам,

не слежу зорким ревнивым глазом

через портик и сад

за твоею в кустах одеждой

и даже,

и даже

твой светлый взор

серых под густыми бровями глаз

встречаю я

равнодушно.

 

1904

 

 

Когда меня провели сквозь сад...

 

Когда меня провели сквозь сад

через ряд комнат - направо, налево -

в квадратный покой,

где под лиловатым светом сквозь занавески

лежала

в драгоценных одеждах,

с браслетами и кольцами,

женщина, прекрасная, как Гатор,

с подведенными глазами и черными косами, -

я остановился.

И она сказала мне:

«Ну?» -

а я молчал,

и она смотрела на меня, улыбаясь,

и бросила мне цветок из волос,

желтый.

Я поднял его и поднес к губам,

а она, косясь, сказала:

«Ты пришел затем,

мальчик,

чтоб поцеловать цветок, брошенный на пол?»

- Да, царица, - промолвил я,

и весь покой огласился

звонким смехом женщины

и ее служанок;

они разом всплескивали руками,

разом смеялись,

будто систры на празднике Изиды,

враз ударяемые жрецами.

 

1905

 

Когда мне говорят: Александрия...

 

Когда мне говорят: «Александрия»,

я вижу белые стены дома,

небольшой сад с грядкой левкоев,

бледное солнце осеннего вечера

и слышу звуки далеких флейт.

 

Когда мне говорят: «Александрия»,

я вижу звезды над стихающим городом,

пьяных матросов в темных кварталах,

танцовщицу, пляшущую «осу»,

и слышу звук тамбурина и крики ссоры.

 

Когда мне говорят: «Александрия»,

я вижу бледно-багровый закат над зеленым морем,

мохнатые мигающие звезды

и светлые серые глаза под густыми бровями,

которые я вижу и тогда,

когда не говорят мне: «Александрия!»

 

1906

 

* * *

 

Когда утром выхожу из дома,

я думаю, глядя на солнце:

«Как оно на тебя похоже,

когда ты купаешься в речке

или смотришь на дальние огороды!»

И когда смотрю я в полдень жаркий

на то же жгучее солнце,

я думаю про тебя, моя радость:

«Как оно на тебя похоже,

когда ты едешь по улице людной!»

И при взгляде на нежные закаты

ты же мне на память приходишь,

когда, побледнев от ласк, ты засыпаешь

и закрываешь потемневшие веки.

 

1907

 

Когда я тебя в первый раз встретил...

 

Когда я тебя в первый раз встретил,

не помнит бедная память:

утром ли то было, днем ли,

вечером или позднею ночью.

Только помню бледноватые щеки,

серые глаза под темными бровями

и синий ворот у смуглой шеи,

и кажется мне, что я видел это в раннем детстве,

хотя и старше тебя я многим.

 

1906

 

Колдовство

 

В игольчатом сверканьи

Занеженных зеркал -

Нездешнее исканье

И демонский оскал.

Горят, горят иголки -

Удар стеклянных шпаг, -

В клубах нечистой смолки

Прямится облик наг.

Еще, еще усилье, -

Плотнится пыльный прах,

А в жилах, в сухожильях

Течет сладелый страх.

Спине - мороз и мокро,

В мозгу пустой кувырк.

Бесстыдный черный отрок

Плясавит странный цирк.

Отплата за обиды,

Желанье - все в одно.

Душок асса-фетиды

Летучит за окно.

Размеренная рама

Решетит синеву...

Луна кругло и прямо

Упала на траву.

 

Май 1917

 

Колизей

 

Лунный свет на Колизее

Видеть (стоит una lira)

Хорошо для forestier!

И скитающихся мисс.

Озверелые затеи

Театральнейшего мира

Помогли гонимой вере

Рай свести на землю вниз.

 

Мы живем не как туристы,

Как лентяи и поэты,

Не скупясь и не считая,

Ночь за ночью, день за днем.

Под окном левкой душистый,

Камни за день разогреты,

Умирает, истекая,

Позабытый водоем.

 

1921

 

Колодец

 

В степи ковылиной

Забыты истоки,

Томится малиной

Напрасно закат.

 

В бесплодных покосах

Забродит ребенок,

Ореховый посох

Прострет, златоокий, -

Ручьится уж тонок

Живительный клад.

 

Клокочет глубоко

И пенье, и плески, -

В живом перелеске

Апрельский раскат.

 

И чудесней Божьих молний,

Сухую грудь мнимых неродиц

Подземным молоком полнит

Любви артезианский колодец.

 

Май 1922

 

 

Колыбельная

 

Спросили меня: «Что лучше:

Солнце, луна или звезды?» -

Не знал я, что ответить.

 

Солнце меня греет,

Луна освещает дорогу,

Звезды меня веселят.

 

1918

 

* * *

 

Кому есть выбор, выбирает;

Кто в путь собрался, – пусть идет;

Следи за картой, кто играет,

Лети скорей, кому – полет.

Ах, выбор вольный иль невольный

Всегда отрадней трех дорог!

Путь без тревоги, путь безбольный –

Тот путь, куда ведет нас рок.

Зачем пленяться дерзкой сшибкой?

Ты – мирный путник, не боец.

Ошибку думаешь ошибкой

Поправить ты, смешной слепец?

Всё, что прошло, как груз ненужный,

Оставь у входа навсегда.

Иди без дум росой жемчужной,

Пока горит твоя звезда.

Летают низко голубята,

Орел на солнце взор вперил.

Всё, что случается, то свято;

Кого полюбишь, тот и мил.

 

Ноябрь 1907

 

Конец второго тома

 

Я шел дорожкой Павловского парка,

Читая про какую-то Элизу

Восьмнадцатого века ерунду.

И было это будто до войны,

В начале июня, жарко и безлюдно.

«Элизиум, Элиза, Елисей», -

Подумал я, и вдруг мне показалось,

Что я иду уж очень что-то долго:

Неделю, месяц, может быть, года.

Да и природа странно изменилась:

Болотистые кочки все, озерца,

Тростник и низкорослые деревья, -

Такой всегда Австралия мне снилась

Или вселенная до разделенья

Воды от суши. Стаи жирных птиц

Взлетали невысоко и садились

Опять на землю. Подошел я близко

К кресту высокому. На нем был распят

Чернобородый ассирийский царь.

Висел вниз головой он и ругался

По матери, а сам весь посинел.

Я продолжал читать, как идиот,

Про ту же все Элизу, как она,

Забыв, что ночь проведена в казармах,

Наутро удивилась звуку труб.

Халдей, с креста сорвавшись, побежал

И стал точь-в-точь похож на Пугачева.

Тут сразу мостовая проломилась,

С домов посыпалася штукатурка,

И варварские буквы на стенах

Накрасились, а в небе разливалась

Труба из глупой книжки. Целый взвод

Небесных всадников в персидском платьи

Низринулся - и яблонь зацвела.

На персях же персидского Персея

Змея свой хвост кусала кольцевидно,

От Пугачева на болоте пятка

Одна осталась грязная. Солдаты

Крылатые так ласково смотрели,

Что показалось мне - в саду публичном

Я выбираю крашеных мальчишек.

«Ашанта бутра первенец Первантра!» -

Провозгласили, - и смутился я,

Что этих важных слов не понимаю.

На облаке ж увидел я концовку

И прочитал: конец второго тома.

 

1922

 

Кони бьются, храпят в испуге...

 

Кони бьются, храпят в испуге,

Синей лентой обвиты дуги,

Волки, снег, бубенцы, пальба!

Что до страшной, как ночь, расплаты?

Разве дрогнут твои Карпаты?

В старом роге застынет мед?

 

Полость треплется, диво-птица;

Визг полозьев - «гайда, Марица!»

Стоп... бежит с фонарем гайдук...

Вот какое твое домовье:

Свет мадонны у изголовья

И подкова хранит порог,

 

Галереи, сугроб на крыше,

За шпалерой скребутся мыши,

Чепраки, кружева, ковры!

Тяжело от парадных спален!

А в камин целый лес навален,

Словно ладан, шипит смола...

 

Отчего ж твои губы желты?

Сам не знаешь, на что пошел ты?

Тут о шутках, дружок, забудь!

Не богемских лесов вампиром -

Смертным братом пред целым миром

Ты назвался, так будь же брат!

 

А законы у нас в остроге,

Ах, привольны они и строги:

Кровь за кровь, за любовь любовь.

Мы берем и даем по чести,

Нам не надо кровавой мести:

От зарока развяжет Бог,

 

Сам себя осуждает Каин...

Побледнел молодой хозяин,

Резанул по ладони вкось...

Тихо капает кровь в стаканы:

Знак обмена и знак охраны...

На конюшню ведут коней...

 

1925

 

* * *

 

Косые соответствия

В пространство бросить

Зеркальных сфер,—

Безумные параболы,

Звеня, взвивают

Побег стеблей.

 

Зодиакальным племенем

Поля пылают,

Кипит эфир,

Но все пересечения

Чертеж выводят

Недвижных букв

Имени твоего!

 

1921–1922

 

Красное солнце в окно ударило...

 

Красное солнце в окно ударило,

Солнце новолетнее...

На двенадцать месяцев все состарилось...

Теперь незаметнее -

Как-то не жалко и все равно,

Только смотришь, как солнце ударяет в окно.

 

На полу квадраты янтарно-дынные

Ложатся так весело.

Как прошли, не помню, дни пустынные,

Что-то их занавесило.

Как неделю, прожил полсотню недель,

А сестры-пряхи все прядут кудель.

 

Скоро, пожалуй, пойду я дорогою...

Не избегнут ее ни глупцы, ни гении...

На иконы смотрю не с тревогою,

А сердце в весеннем волнении.

Ну что ж? Запл_а_чу, как тебя обниму,

Что есть в суме, с тем и пойду.

 

1916

 

Крашены двери голубой краской...

 

Крашены двери голубой краской,

Смазаны двери хорошо маслом.

Ночью дверей не слышно,

Ночью дверей не видно...

Полной луны сила!

Золото в потолке зодиаком,

Поминальные по полу фиалки,

Двустороннее зеркало круглеет...

Ты и я, ты и я - вместе -

Полной луны сила!

Моя сила на тебе играет,

Твоя сила во мне ликует;

Высота медвяно каплет долу,

Прорастают розовые стебли...

Полной луны сила!

 

Февраль 1923

 

 

* * *

 

Кружитесь, кружитесь:

держитесь

крепче за руки!

Звуки

звонкого систра несутся, несутся,

в рощах томно они отдаются.

Знает ли нильский рыбак,

когда бросает

сети на море, что он поймает?

охотник знает ли,

что он встретит,

убьет ли дичь, в которую метит?

хозяин знает ли,

не побьет ли град

его хлеб и его молодой виноград?

Что мы знаем?

Что нам знать?

О чем жалеть?

Кружитесь, кружитесь:

держитесь

крепче за руки!

Звуки

звонкого систра несутся, несутся,

в рощах томно они отдаются.

Мы знаем,

что все — превратно,

что уходит от нас безвозвратно.

Мы знаем,

что все — тленно

и лишь изменчивость неизменна.

Мы знаем,

что милое тело

дано для того, чтоб потом истлело.

Вот что мы знаем,

вот что мы любим,

за то, что хрупко,

трижды целуем!

Кружитесь, кружитесь:

держитесь

крепче за руки!

Звуки

звонкого систра несутся, несутся,

в рощах томно они отдаются.

 

1918

 

Кто скрижали понимает...

 

Кто скрижали понимает,

Кто благую весть узнает,

Тот не удивляется.

По полям пятнистым идя

И цветущий крест увидя,

Сердцем умиляется.

 

Разомкнулись вес и мера,

У креста стоит Венера,

Очи томно кружатся.

По морю дымятся флоты,

Пташек мартовских полеты

Раздробила лужица.

 

Нисхожденье - состраданье,

Восхожденье - обладанье

Огибают струями.

О, святейший день недели,

Чтоб не пили и не ели -

Жили поцелуями.

 

1925

 

Купанье

 

Конским потом,

Мужеским девством

Пахнет тело

Конников юных.

Масло дремлет

В локонах вольных.

Дрогнул дротик,

Звякнула сбруя.

Лаем лисьим

Лес огласился.

Спарта, Спарта!

Стены Латоны!

 

Песок змеится плоско,

А море далеко.

Купальная повозка

Маячит высоко.

На сереньком трико

Лиловая полоска.

 

Лаем лисьим

Лес огласился.

 

Английских спин аллея...

Как свист: «How do you do!»

Зарозовела шея

На легком холоду.

Пастух сопит в дуду,

Невольно хорошея.

 

Спарта, Спарта!

Стены Латоны!

 

Румяно руки всплыли, -

Султанский виноград -

Розовоцветной пыли

Разбился водопад.

О, мужественный сад

Возобновленной были!

 

Спарта, Спарта!

 

30 мая 1921

 

Ладана тебе не надо...

 

Ладана тебе не надо:

Дым и так идет из кадила.

Недаром к тебе приходила

Долгих молитв отрада.

 

Якоря тебе не надо:

Ты и так спокоен и верен.

Не нами наш путь измерен

До небесного града.

 

Слов моих тебе не надо:

Ты и так все видишь и знаешь,

А меч мой в пути испытаешь,

Лишь встанет преграда.

 

1905

 

Лазарь

 

Припадочно заколотился джаз,

И Мицци дико завизжала: «Лазарь!»

К стене прилипли декольте и фраки,

И на гитары негры засмотрелись,

Как будто видели их в первый раз...

 

- Но Мицци, Мицци, что смутило вас?

Ведь это брат ваш Вилли? Не узнали?

Он даже не переменил костюма,

Походка та же, тот же рост, прическа,

Оттенок тот же сероватых глаз.

 

- Как мог мой Вилли выйти из тюрьмы?

Он там сидит, ты знаешь, пятый месяц.

Четыре уж прошло... Четыре чувства,

Четыре дня, четырехдневный Лазарь!

Сошли с ума и он, и Бог, и мы!

 

- Ах, Мицци дорогая... - О, позволь

Мне опуститься вновь в небытие,

Где золотая кровь и золотые

Колосья колются, и запах тленья

Животворит спасительную боль! -

 

Охриплой горлицею крик затих.

Где наш любимый загородный домик,

Сестрица Марта с Моцартом и Гете?

Но успокоилось уже смятенье,

И застонала музыка: «Fur dich!..»

 

1928

 

* * *

 

Легче весеннего дуновения

Прикосновение

Пальцев тонких.

Громче и слаще мне уст молчание,

Чем величание

Хоров звонких.

 

Падаю, падаю, весь в горении,

Люто борение,

Крылья низки.

Пусть разделенные — вместе связаны,

Клятвы уж сказаны —

Вечно близки.

 

Где разделение? время? тление?

Наше хотение

Выше праха.

Встретим бестрепетно свет грядущего,

Мимоидущего

Чужды страха.

 

1918

 

* * *

 

Легче пламени, молока нежней,

Румянцем зари рдяно играя,

Отрок ринется с золотых сеней.

Раскаты в кудрях раева грая.

 

Мудрый мужеством, слепотой стрелец,

Когда ты без крыл в горницу внидешь,

Бельма падают, замерцал венец,

Земли неземной зелени видишь.

 

В шуме вихревом, в осияньи лат,—

Все тот же гонец воли вельможной!

Память пазухи! Откровений клад!

Плывите, дымы прихоти ложной!

 

Царь венчается, вспоминает гость,

Пришлец опочил, строятся кущи!

Всесожжение! возликует кость,

А кровь все поет глуше и гуще.

 

Декабрь 1921

 

 

Легче птицы, легче стрел...

 

Легче птицы, легче стрел

Горный танец, быстр и смел,

Кончен круг, и вновь сначала

Тучкой вьется покрывало.

Гнися вниз, как нарцисс,

О Фотис, Фотис, Фотис!

Слышишь скрипок жгучий звук?

Видишь кольца смуглых рук?

Поспешай, приспело время

Бросить в пляску злое бремя!

Не стройней кипарис,

О Фотис, Фотис, Фотис!

Завевай и развевай

Хоровод наш, милый май.

Не хочу я знать, не знаю,

Где конец настанет маю.

Локон твой как повис,

О Фотис, Фотис, Фотис!

Белой павой дева ступит,

Кто ее казною купит?

Пролетает, улетает,

Точно тучка в небе, тает.

Белый рис - крылья риз,

О Фотис, Фотис, Фотис!

 

1908

 

Лейный лемур

 

В покойце лейном летавит Лемур.

Алеет Лейла, а Лей понур.

«О, лейный сад!

О, лейный сад!»

Девий заклик далече рад.

 

Зовешь ты, Лейла, все алей:

«Обручь меня, о милый Лей.

Возьми, летун!

Пронзи, летун

Могильник тлинный, живой ползун!»

 

Все близит, близит груди грудь,

Зубий чешуи на грустную чудь,

Змеей зверит,

Горей горит

В зрачке перлиный Маргарит...

 

Кровей пятнит кабаний клык...

О, отрочий, буявый зык!

- О, бледний птич!

О, падь опличь! -

Плачует доле девий клич!

 

1917

 

Лермонтову

 

С одной мечтой в упрямом взоре,

На Божьем свете не жилец,

Ты сам – и Демон, и Печорин,

И беглый, горестный чернец.

 

Ты с малых лет стоял у двери,

Твердя: «Нет, нет, я ухожу».

Стремясь и к первобытной вере,

И к романтичному ножу.

 

К земле и людям равнодушен,

Привязан к выбранной судьбе,

Одной тоске своей послушен,

Ты миру чужд, и мир – тебе.

 

Ты страсть мечтал необычайной,

Но ах, как прост о ней рассказ!

Пленился ты Кавказа тайной, –

Могилой стал тебе Кавказ.

 

И Божьи радости мелькнули,

Как сон, как снежная метель...

Ты выбираешь – что? две пули

Да пошловатую дуэль.

 

Поклонник демонского жара,

Ты детский вызов слал Творцу

Россия, милая Тамара,

Не верь печальному певцу.

 

В лазури бледной он узнает,

Что был лишь начат долгий путь.

Ведь часто и дитя кусает

Кормящую его же грудь.

 

1916

 

Лесенка

 

Опусти глаза, горло закинь!

Белесоватая без пятен синь...

Пена о прошлом напрасно шипит.

Ангелом юнга в небе висит.

Золото Рейна... Зеленый путь...

Странничий перстень, друг, не забудь.

 

Кто хоть однажды не смел

Бродяжно и вольно вздохнуть,

Завидя рейнвейна звезду

На сиреневом (увы!) небосклоне?

Если мы не кастраты и сони,

Путь - наш удел.

Мертв без спутника путь,

И каждого сердце стучит: «Найду!»

 

Слишком черных и рыжих волос берегись:

Русые - вот цвет.

Должен уметь

Наклоняться,

Подыматься,

Бегать, ходить, стоять,

Важно сидеть и по-детски лежать,

Серые глаза, как у друга,

Прозрачны и мужественны мысли,

А на дне якорем сердце видно,

Чтоб тебе было стыдно

Лгать

И по-женски бежать

В пустые обходы.

Походы

(Труба разбудит) ждут!

Всегда опоясан,

Сухие ноги,

Узки бедра,

Крепка грудь,

Прям короткий нос,

Взгляд ясен.

Дороги

В ненастье и ведро,

Битвы, жажду,

Кораблекрушенье, -

Все бы с ним перенес!

Все, кроме него, забудь!

Лишний багаж - за борт!

 

Женщина плачет.

 

Засох колодец, иссяк...

Если небо не шлет дождей,

Где влаги взять?

Сухо дно моря,

С руки улетел сокол

Не за добычей обычной.

Откуда родятся дети?

Кто наполнит мир,

За райскую пустыню ответит?

Тяжелей, тяжелей

(А нам бы все взлегчиться, подняться)

Унылым грузилом

В темноту падаем.

 

Критски ликовствуя,

Отрочий клик

С камня возник,

Свят, плоского!

 

Гелиос, Эрос, Дионис, Пан!

Близнецы! близнецы!

Где двое связаны - третье рождается.

Но не всегда бывает тленно.

Одно, знай, - неизменно:

Где двое связаны, третье рождается.

 

Спины похитились

Впадиной роз,

Радуйтесь: рос

Рок мой, родители!

Гелиос, Эрос, Дионис, Пан!

Близнецы! близнецы!

 

Рождаемое тело небу угодно,

Угоден небу и рождаемый дух...

Если к мудрости ты не глух,

Откроешь, что более из них угодно.

 

Близнецы, близнецы!

 

Частицы, семя,

Легкий пух!

Плодовое племя,

Молочный дух!

Летишь не зря,

Сеешь, горя!

 

В воздухе, пламени, земле, воде, -

Воскреснет вольный Феникс везде.

 

Наши глаза полны землею,

Виевы веки с трудом подымаются,

Смутен и слеп, глух разум,

Если не придет сестра слепая.

 

Мы видим детей, башни, лес,

Мы видим радугу в конце небес,

Львов морских у льдистых глыб,

Когда море прозрачно, мы видим рыб,

Самые зрячие вскроют живот,

И слышно: каша по кишкам ползет.

 

Но мы не видим,

Как рождаются мысли, - взвесишь ли?

Как рождаются чувства, - ухватишь ли?

Как рождается Илиада, - откуси кусок!

Как летают ангелы, - напрасно нюхать!

Как живут покойники, - разговорись!

 

Иногда мы видим и не видим вместе,

Когда стучится подземная сестра,

И мы говорим: «Что за сон!»

А смерть - кто ее видел?

 

Кроты, кроты, о чем вы плачете?

Юнга поет на стройной мачте:

 

- Много каморок у нас в кладовой,

Клады сияют, в каждой свой.

Рожь ты посеешь - и выйдет рожь,

Рожь из овса - смешная ложь.

 

Что ребенка рождает? Летучее семя,

Что кипарис на горе вздымает? Оно.

Что возводит звенящие пагоды? Летучее семя.

Что движением кормит «Divina Comedia» {*}? Оно!

{* «Божественную комедию» (ит.). - Ред.}

Что хороводы вверх водит

Платоновских мыслей

И Фокинских танцев,

Серафимских кругов?

Летучее семя.

Что ничего не рождает,

А тяжкой смертью

В самом себе лежит,

Могильным, мокрым грузом?

Бескрылое семя.

 

Мы путники: движение - обет наш,

Мы - дети Божьи: творчество - обет наш,

Движение и творчество - жизнь,

Она же Любовь зовется.

Движение только вверх:

Мы - мужчины, альпинисты и танцоры.

Воздвиженье!

 

В тени бразильской Бросельяны

Сидели девушки кружком,

Лиловые плетя лианы

Над опустелым алтарем,

 

«Ал_а_с! Ал_а_с!» Нашло бесплодье!

Заглох вещательный Мерлин.

Точил источник половодье

Со дна беременных долин.

 

Пары сырые ветр разгонит,

Костер из вереска трещит.

«Ал_а_с! Ал_а_с!» - удод застонет,

И медно меркнет полый щит.

 

Любовь - движенье,

Недвижный не любит,

Без движенья - не крылато семя,

Девы Бросельянские.

 

Отвечали плачеи Мерлиновы:

 

- Бесплодье! Бесплодье!

Ал_а_с! Ал_а_с!

Двигался стержень,

Лоно недвижно.

Семя летело,

Летело и улетело,

А плода нет. -

 

Удоды, какаду, пересмешники,

Фламинго, цапли, лебеди

Захлопали крыльями,

Завертели глазами.

 

Ал_а_с, Ал_а_с!

А плода нет!

 

Над лесом льдина плывет;

На льдине мальчик стоит,

Держит циркуль, весы и лесенку.

Лесенка в три ступеньки.

Лесенка золотая,

Мальчик янтарный,

Льдина голубая,

Святой Дух розовый.

 

- Девы Бросельянские,

Умеете считать до трех?

Не спросит Бог четырех.

Глаза протри:

Лесенка, - раз, два, три.

Только: раз, два, три,

А не три, два, раз, -

Иначе ничего не выйдет у нас.

Я говорю о любви,

О том же думаете и вы.

Где раз и два,

Там и три.

Три - одно не живет.

Раз и три,

Два и три,

Опять не живет.

Скакать и выкидывать нельзя.

 

Такая загадка.

Разгадаете - все вернется.

Раз для двух,

Два для раза,

Три для всех.

Если раз для всех,

Два плачет,

Если два для всех,

Раз плачет,

А три не приходит.

 

Только три для всех,

Но без раза для двух

И без двух для раза.

Трех

Для всех

Нет -

Вот и весь секрет! -

 

Мыс запылал меж корабельных петель,

Вином волна влачится за кормой.

Все мужество, весь дух и добродетель

Я передам тебе, когда ты - мой.

 

Кто любит, возвышается и верен,

В пустынях райских тот не одинок,

А путь задолго наш судьбой измерен.

Ты - спутник мой: ты - рус и светлоок.

 

1922

 

Летающий мальчик

 

Звезда дрожит на нитке,

Подуло из кулис...

Забрав свои пожитки,

Спускаюсь тихо вниз.

 

Как много паутины

Под сводами ворот!

От томной каватины

Кривит Тамино рот.

 

Я, видите ли, Гений:

Вот - крылья, вот - колчан.

Гонец я сновидений,

Жилец волшебных стран.

 

Летаю и качаюсь,

Качаюсь день и ночь...

Теперь сюда спускаюсь,

Чтоб юноше помочь.

 

Малеванный тут замок

И ряженая знать,

Но нелегко из дамок

Обратно пешкой стать.

 

Я крылья не покину,

Крылатое дитя,

Тамино и Памину

Соединю, шутя.

 

Пройдем огонь и воду,

Глухой и темный путь,

Но милую свободу

Найдем мы как-нибудь.

 

Не страшны страхи эти:

Огонь, вода и медь,

А страшно, что в квинтете

Меня заставят петь.

 

Не думай: «Не во сне ли?» -

Мой театральный друг.

Я сам на самом деле

Ведь только прачкин внук.

 

1921

 

Лето Господнее - благоприятно...

 

«Лето Господнее - благоприятно».

Всходит гость на высокое крыльцо.

Все откроется, что было непонятно.

Видишь в чертах его знакомое лицо?

 

Нам этот год пусть будет високосным,

Белым камнем отмечен этот день.

Все пройдет, что окажется наносным.

Сядет путник под сладостную сень.

 

Сердце вещее мудро веселится:

Знает, о знает, что близится пора.

Гость надолго в доме поселится,

Свет горит до позднего утра.

 

Сладко вести полночные беседы.

Слышит любовь небесные слова.

Утром вместе пойдем мы на победы -

Меч будет остр, надежна тетива.

 

1908

 

Листья, цвет и ветка...

 

Листья, цвет и ветка -

Все заключено в одной почке.

Круги за кругами сеткой

Суживаются до маленькой точки.

Крутящийся книзу голубь

Знает, где ему опуститься.

Когда сердце делается совершенно голым,

Видно, из-за чего ему стоит биться.

Любовь большими кругами

До последнего дна доходит,

И близорукими, как у вышивальщиц, глазами

В сердце сердца лишь Вас находит.

Через Вас, для Вас, о Вас

Дышу я, живу и вижу,

И каждую неделю, день и час

Делаюсь все ближе и ближе.

Время, как корабельная чайка,

Безразлично всякую подачку глотает,

Но мне больней всего, что, когда вы меня

называете «Майкель», -

Эта секунда через терцию пропадает.

Разве звуки могут исчезнуть

Или как теплая капля испариться?

В какой же небесной бездне

Голос Ваш должен отразиться?

Может быть, и радуга стоит на небе

Оттого, что Вы меня во сне видали!

Может быть, в простом ежедневном хлебе

Я узнаю, что Вы меня целовали.

Когда душа становится полноводной,

Она вся трепещет, чуть ее тронь.

И жизнь мне кажется светлой и свободной,

Когда я чувствую в своей ладони Вашу ладонь.

 

1916

 

 

Лишь здесь душой могу согреться я...

 

Лишь здесь душой могу согреться я,

Здесь пристань жизни кочевой:

Приветствую тебя, Венеция,

Опять я твой, надолго твой!

Забыть услады края жаркого

Душе признательной легко ль?

Но ты, о колокольня Маркова,

Залечишь скоро злую боль!

Пройдут, как тени, дни страдания,

Взлетит, как сокол, новый день!

Целую вас, родные здания,

Простор лагун, каналов тень.

Вот дом и герб мой: над лужайкою

Вознесся темный кипарис, -

Сегодня полною хозяйкою

Войдет в тот дом моя Фотис.

Привыкнет робою тяжелою

Смирять походки вольный бег.

Влекомы траурной гондолою,

Забудем ночью дальний брег.

Как воздух полн морскими травами!

Луна взошла на свой зенит,

А даль старинными октавами,

Что Тассо пел еще, звенит.

Когда ж, от ласк устал, я падаю

И сон махнет тебе крылом,

Зачем будить нас серенадою,

Зачем нам помнить о былом?

Здесь каждый день нам будет праздником,

Печаль отгоним рядом шлюз,

С амуром, радостным проказником,

Тройной мы заключим союз!

 

1910

 

Лишь прощаясь, ты меня поцеловала...

 

Лишь прощаясь, ты меня поцеловала

И сказала мне: «Теперь прощай навек!»

О, под век твоих надежное забрало

Ни один не мог проникнуть человек.

Светел образ твой, но что за ним таится?

Рай нам снится за небесной синевой.

Если твой я весь, простится, о, простится,

Что когда-то я не знал, что весь я твой.

Вот душа моя ужалена загадкой,

И не знаю я, любим иль не любим,

Но одним копьем, одной стрелою сладкой

Мы, пронзенные, любви принадлежим.

Лишь одно узнал, что ты поцеловала

И сказала мне: «Теперь прощай навек».

Но под век твоих надежное забрало

Ни один не мог проникнуть человек.

 

1909

 

Лодка тихо скользила по глади зеркальной...

 

Лодка тихо скользила по глади зеркальной,

В волнах тумана сребристых задумчиво тая.

Бледное солнце смотрело на берег печальный,

Сосны и ели дремотно стояли, мечтая.

 

Белые гряды песку лежат молчаливо,

Белые воды сливаются с белым туманом,

Лодка тонет в тумане, качаясь сонливо, -

Кажется лодка, и воды, и небо - обманом.

 

Солнца сиянье окутано нежностью пара,

Сосны и ели обвеяны бледностью света,

Солнце далеко от пышного летнего жара,

Сосны и ели далеки от жаркого лета.

 

1896

 

Лорд Грегори

 

Лорд Грегори был очень горд,

Недаром Грегори был лорд.

Немногих в жизни он любил,

Кого любил, того губил.

Белинда юная цвела,

Как розмарин, была мила.

Лорд Грегори встречался с ней -

И стала буквицы бледней.

Кто может ветер удержать?

Кто может молнию догнать?

Кто страсть в душе своей носил,

Тот навсегда лишился сил.

Лорд едет гордо на коне,

Стоит Белинда в стороне

И молит бросить взгляд один,

Но ей не внемлет господин.

Проехал всадник, не глядит:

Он обручен вчера с Эдит.

Эдит, Эдит, молись судьбе:

Назначен Грегори тебе.

Лорд Грегори был очень горд,

Недаром Грегори был лорд.

Немногих в жизни он любил,

Кого любил, того губил.

 

1917

 

Луна

 

Луна! Где встретились!.. сквозь люки

Ты беспрепятственно глядишь,

Как будто фокусника трюки,

Что из цилиндра тянет мышь.

Тебе милей была бы урна,

Руины, жалостный пейзаж!

А мы устроились недурно,

Забравшись за чужой багаж!

Все спит; попахивает дегтем,

Мочалой прелой от рогож...

И вдруг, как у Рэнбо, под ногтем

Торжественная щелкнет вошь.

И нам тепло, и не темно нам,

Уютно. Качки - нет следа.

По фантастическим законам

Не вспоминается еда...

Сосед храпит. Луна свободно

Его ласкает как угодно,

И сладострастна и чиста,

Во всевозможные места.

Я не ревнив к такому горю:

Ведь стоит руку протянуть, -

И я с луной легко поспорю

На деле, а не как-нибудь!

Вдруг... Как? . смотрю, смотрю... черты

Чужие вовсе... Разве ты

Таким и был? И нос, и рот..

Он у того совсем не тот.

Зачем же голод, трюм и море,

Зубов нечищенных оскал?

Ужели злых фантасмагорий,

Луна, игрушкою я стал?

Но так доверчиво дыханье,

И грудь худая так тепла,

Что в темном, горестном лобзаньи

Я забываю все дотла.

 

Луна

 

А ну, луна, печально!

Печатать про луну

Считается банально,

Не знаю почему.

 

А ты внушаешь знанье

И сердцу, и уму:

Понятней расстоянье

При взгляде на луну,

 

И время, и разлука,

И тетушка искусств -

Оккультная наука,

И много разных чувств.

 

Покойницкие лица

Ты милым придаешь,

А иногда приснится

Приятненькая ложь.

 

Без всякого уменья

Ты крыши зеленишь

И вызовешь на пенье

Несмысленную мышь.

 

Ты путаешь, вещаешь,

Кувыркаешь свой серп

И точно отмечаешь

Лишь прибыль да ущерб.

 

Тебя зовут Геката,

Тебя зовут Пастух,

Коты тебе оплата

Да вороной петух.

 

Не думай, ради Бога,

Что ты - хозяйка мне, -

Лежит моя дорога

В обратной стороне.

 

Но, чистая невеста

И ведьма, нету злей,

Тебе найдется место

И в повести моей.

 

1927

 

Любви утехи

 

К рассказу С. Ауслендера «Вечер у г-на де Севираж»

 

Plaisir damour-ne dure qu’un moment,

Chagrin d’amour dure toute la vie.

Наслаждение любви длится лишь миг,

Печаль любви длится всю жизнь

 

Любви утехи длятся миг единый,

Любви страданья длятся долгий век.

Как счастлив был я с милою Надиной,

Как жадно пил я кубок томных нег!

 

Но ах! недолго той любови нежной

Мы собирали сладкие плоды:

Поток времен, несытый и мятежный,

Смыл на песке любимые следы.

 

На том лужке, где вместе мы резвились,

Коса скосила мягкую траву;

Венки любви, увы! они развились,

Надины я не вижу наяву.

 

Но долго после в томном жаре нег

Других красавиц звал в бреду Надиной.

Любви страданья длятся долгий век,

Любви утехи длятся миг единый.

 

Ноябрь 1906

 

 

Любим тобою я - так что мне грозы?...

 

Любим тобою я - так что мне грозы?

Разлука долгая - лишь краткий миг,

Я головой в печали не поник:

С любовью - что запреты? что угрозы?

 

Я буду рыцарь чаши, рыцарь розы,

Я благодарный, вечный твой должник.

Я в сад души твоей с ножом проник,

Где гнулись ждавшие точила лозы.

 

И время будет: в пьяное вино

Любовь и слезы дивно обратятся.

Воочию там ты и я - одно;

 

Разлука там и встреча примирятся.

Твоя любовь - залог, надежда блещет,

Что ж сердце в страхе глупое трепещет?

 

1904

 

Любовь

 

Любовь, о подружка тела,

Ты жаворонком взлетела,

И благостна, и смела,

Что Божеская стрела.

 

Теперь только песня льется,

Все вьется вокруг колодца.

Кто раз увидал Отца,

Тот радостен до конца.

 

Сонливые тени глуше...

Восторгом острятся уши,

И к телу летит душа,

Жасмином небес дыша.

 

1922

 

Любовь, какою жалкой и ничтожной...

 

Любовь, какою жалкой и ничтожной

Девчонкой вижу я себя! Возможной

Казалась мне дорога и не ложной,

Но я слаба.

Страшна ли я, горбата и ряба,

Иль речь моя несвязна и груба, -

Что глупая привозная раба

Меня милее?

Склонится ли негнущаяся шея?

И с плаксой ли расплачусь я, слабея?

Нет, сердце, нет, не бойся! не вотще я

Отчизны дочь.

Венеция, ты мне должна помочь!

Сомненья, робость, состраданье, прочь!

Зову любовь, зову глухую ночь,

Моих служанок.

Не празднуйте победы спозаранок;

Я вспомню доблесть древних венецианок

И выберу в ларце меж тайных стклянок

Одну для вас.

И тот, последний, долгожданный час

Любви моей да будет воскресеньем!

И раньше, чем закат вдали погас,

Ты будешь мой, клянусь души спасеньем!

 

1910

 

* * *

 

Люди видят сады с домами

и море, багровое от заката,

люди видят чаек над морем

и женщин на плоских крышах,

люди видят воинов в латах

и на площади продавцов с пирожками,

люди видят солнце и звезды,

ручьи и светлые речки,

а я везде только и вижу

бледноватые смуглые щеки,

серые глаза под темными бровями

и несравнимую стройность стана, –

так глаза любящих видят

то, что видеть велит им мудрое сердце.

 

1907

 

Мария Египетская

 

М. Замятиной

 

Ведь Марию Египтянку

Грешной жизни пустота

Прикоснуться не пустила

Животворного креста.

А когда пошла в пустыню,

Блуд забыв, душой проста,

Песни вольные звучали

Славой новою Христа.

Отыскал ее Зосима,

Разделив свою милоть,

Чтоб покрыла пред кончиной

Уготованную плоть.

Не грехи, а Спаса сила,

Тайной жизни чистота

Пусть соделает Вам легкой

Ношу вольного креста.

А забота жизни тесной,

Незаметна и проста,

Вам зачтется, как молитва,

У воскресного Христа,

И отыщет не Зосима,

Разделив свою милоть:

Сам Христос, придя, прикроет

Уготованную плоть.

 

1 апреля 1912

 

Маскарад

 

Кем воспета радость лета:

Рощи, радуга, ракета,

На лужайке смех и крик?

В пестроте огней и света

Под мотивы менуэта

Стройный фавн главой поник.

 

Что белеет у фонтана

В серой нежности тумана,

Чей там шепот, чей там вздох?

Сердца раны – лишь обманы,

Лишь на вечер те тюрбаны

И искусствен в гроте мох.

 

Запах грядок прян и сладок,

Арлекин на ласки падок,

Коломбина не строга.

Пусть минутны краски радуг –

Милый, хрупкий мир загадок,

Мне горит твоя дуга!

 

1907

 

Маяк любви

 

1

 

Светлый мой затвор!

Ждал Царя во двор,

А уж гость сидит

Там, где стол накрыт.

Поклонюсь ему,

Царю моему.

 

Сердца не позорь:

От утра до зорь

Не устало ждать,

Скоро ль благодать

Гость мой принесет,

Меня спасет.

 

Светлый мой затвор,

Ты - что царский двор!

Умным духом пьян,

Жгу святой тимьян:

Стукнуло кольцо

В высоко крыльцо.

 

 

2

 

Сколько раз тебя я видел,

То ревнуя, то любя,

Жребий сердце не обидел:

Видел спящим я тебя.

 

Забывается досада,

Тупы ревности шипы,

Мне не надо, мне не надо

Мной изведанной тропы.

 

Так докучны повторенья:

Радость, ревность и тоска,

Но для нового строенья

Крепкой выбрана доска.

 

Что там было, что там будет,

Что гадает нам звезда?

Нежность в сердце не убудет

(Верю, верю) никогда.

 

Пусть разгул все бесшабашней,

Пусть каприз острей и злей,

Но твой образ, тот домашний,

Тем ясней и веселей.

 

Ты принес мне самовольно

Самый ценный, нежный дар,

И расплавился безбольно

В ясном свете мой пожар.

 

Павильоны строил - зодчий -

Я, тоскуя и шутя,

Но теперь не ты ли, Отче,

Мне вручил мое дитя?

 

 

3

 

Не правда ли, на маяке мы -

В приюте чаек и стрижей,

Откуда жизнь и море - схемы

Нам непонятных чертежей?

Окошко узкое так мало,

А горизонт - далек, широк,

Но сердце сердце прижимало,

Шептало: «Не настал ли срок?»

Нам вестники - стрижи да чайки,

А паруса вдали - не нам;

Любовь, какой другой хозяйке,

Как не тебе, ключи отдам?

Входи, хозяйствуй, полновластвуй:

Незримою ты здесь была,

Теперь пришла - живи и здравствуй

Над лоном хладного стекла;

Отсюда жизнь и море - схемы

Нам непонятных чертежей,

И вот втроем на маяке мы,

В приюте чаек и стрижей.

 

 

4

 

Ты сидишь у стола и пишешь.

Ты слышишь?

За стеной играют гаммы,

А в верхнем стекле от рамы

Зеленеет звезда...

Навсегда.

 

Так остро и сладостно мило

Томила

Теплота, а снаружи морозы...

Что значат ведь жалкие слезы?

Только вода.

Навсегда.

 

Смешно и подумать про холод,

Молод

Всякий, кто знал тебя близко.

Опустивши голову низко,

Прошепчешь мне «да».

Навсегда.

 

 

5

 

Сегодня что: среда, суббота?

Скоромный нынче день иль пост?

Куда девалася забота,

Что всякий день и чист и прост.

 

Как стерлись, кроме Вас, все лица,

Как ровно дни бегут вперед!

А, понял я: «Сплошной седмицы»

В любви моей настал черед.

 

 

6

 

Я знаю, я буду убит

Весною, на талом снеге...

Как путник усталый спит,

Согревшись в теплом ночлеге,

Так буду лежать, лежать,

Пригвожденным к тебе, о мать.

 

Я сам это знаю, сам,

Не мне гадала гадалка,

Но чьим-то милым устам

Моих будет жалко...

И буду лежать, лежать,

Пригвожденным к тебе, о мать.

 

И будет мне все равно,

Наклонится ль кто надо мною,

Но в небес голубое дно

Взгляну я с улыбкой земною.

И буду лежать, лежать,

Пригвожденным к тебе, о мать.

 

 

7

 

Твой голос издали мне пел:

«Вернись домой!

Пускай нас встретят сотни стрел,

Ты - мой, ты - мой!»

И сладким голосом влеком,

Я вопрошал:

«Но я не знаю, где мой дом

Средь этих скал?»

И тихий шелестит ответ:

«Везде, где я;

Где нет меня, ни счастья нет,

Ни бытия.

Беги хоть на далекий Ганг,

Не скрыться там, -

Вернешься вновь, как бумеранг,

К моим ногам».

 

 

8

 

Теперь я вижу: крепким поводом

Привязан к мысли я одной,

И перед всеми, всеми слово дам,

Что ты мне ближе, чем родной.

Блаженство ль, долгое ль изгнание

Иль смерть вдвоем нам суждена,

Искоренить нельзя сознания,

Что эту чашу пью до дна.

Что призрак зол, глухая Персия

И допотопный Арарат?

Раз целовал глаза и перси я -

В последний час я детски рад.

 

 

9

 

Над входом ангелы со свитками

И надпись: «Плоть Христову ешь»,

А телеграф прямыми нитками

Разносит тысячи депеш.

Забвенье тихое, беззлобное

Сквозь трепет ярких фонарей,

Но мне не страшно место лобное:

Любовь, согрей меня, согрей!

Опять - маяк и одиночество

В шумливом зале «Метрополь».

Забыто имя здесь и отчество,

Лишь сердца не забыта боль.

 

 

10

 

Как странно: снег кругом лежит,

А ведь живем мы в центре города,

В поддевке молодец бежит,

Затылки в скобку, всюду бороды.

Jeunes homm’ы {*} чисты так и бриты,

Как бельведерский Аполлон,

А в вестибюле ходят бритты,

Смотря на выставку икон.

Достанем все, чего лишь надо нам,

И жизнь кипуча и мертва,

Но вдруг пахнет знакомым ладаном...

Родная, милая Москва!

{* Молодые люди (фр.) - Ред.}

 

 

11

 

Вы мыслите разъединить

Тех, что судьбой навеки слиты,

И нежную расторгнуть нить,

Которой души наши свиты?

Но что вы знаете о ней:

Святой, смиренной, сокровенной,

Невидной в торжестве огней,

Но яркой в темноте священной?

Чужда томительных оков,

Она дает и жизнь, и волю,

И блеск очей, и стройность строф,

И зелень радостному полю.

Глуха к бессильной клевете,

Она хранит одну награду,

И кто любви не знали, те

Не переступят чрез ограду.

 

 

12

 

Посредине зверинца - ограда,

А за нею розовый сад.

Там тишина и прохлада,

И нет ни силков, ни засад.

Там дышится сладко и вольно,

И читают любовный псалтырь,

А кругом широко и бездольно

Распростерся дикий пустырь.

Когда ж приоткроют двери,

Слышен лай и яростный вой,

Но за стены не ступят звери:

Их крылатый хранит часовой.

И все так же тихо и мирно

Голубой лепечет ручей,

И медленно каплет смирна