Михаил Левин

Михаил Левин

Все стихи Михаила Левина

Амнистия

 

Всё совершится в лучшем виде:

Отмерят долгожданный срок –

И всем простится. Даже Фриде

не будут подавать платок.

 

И письма разошлют по ЖЭКам:

О прошлом поминать нельзя.

А палачи предложат жертвам:

«Возьмёмся за руки, друзья!»

 

Взовьётся фейерверк ночами,

Нас всех поздравят горячо,

И те, что на меня стучали,

Мне сообщат: и я прощён.

 

За что? – Ах да, мы ж побратимы

И дурака, и подлеца. –

Ну, хоть за то, что нетерпимый,

Не толерантный до конца.

 

Что с негодяем был неистов,

А с трепачом – брезгливым был,

И звал фашистами – фашистов,

Чем беспричинно оскорбил.

 

Не признавал безмозглых правил

(Дурной пример! Нехорошо!),

И власти подлые не славил,

А хлопнул дверью – и ушёл.

 

Не возжелал со злом братанья,

Не захотел по-волчьи выть.

И радость реабили-танья

Не заслужил, но так и быть…

 

…А на крыльце искрился иней.

И снег похрустывал в горсти.

И я амнистии не принял.

И не прощён. И не простил.

 

В стиле ретро

 

Когда задёрнут занавес заката,

Показывает память, как в кино,

Того, кто на Амуре был солдатом,

На Волге с речниками пил вино,

Учил детей в провинциальной школе,

Носил значки, как будто ордена,

И был не из последних в комсомоле,

И верил в то, что родина – одна.

 

Он не привык и не умел сдаваться,

Всегда готов из храма гнать менял.

Жаль, поздно научился целоваться,

Чем сверстниц несказанно удивлял.

Он торопился жить – скорей, скорее! –

Как с ледяной горы, летел, скользя.

К тому же оказался он евреем,

И это было изменить нельзя.

 

А век гремел на площади парадом,

Вождей меняя в зеркале кривом.

И женщины ложились, как снаряды,

Всё ближе – в полном блеске боевом.

Придётся помотаться по планете,

Чтобы понять, спустя немало лет,

Что жизни смысл – не женщины, а дети,

Другого смысла, может быть, и нет.

 

Смотреть назад – недобрая примета,

Но он и Вечность – давние друзья.

К тому же оказался он поэтом,

И это было изменить нельзя.

Уж не надеясь выбиться в герои,

Вдруг осознал, прощаясь со страной,

Что жизнь бывает не одна порою,

А родины – и вовсе ни одной.

 

Когда-то он хотел быть капитаном,

Мечтал объехать сотни дальних стран

И переплыть четыре океана,

Но время сносит в пятый океан,

Которого совсем на карте нету,

Раскинутый не в ширь, а в глубину –

Тот океан, куда впадает Лета

И гонит Стикс тяжёлую волну.

 

 

Версия

 

Привыкли не считаться за людей,

И к рабству, и к охранникам, и к плети.

А чтобы не плодился иудей –

Злым крокодилам скармливались дети.

 

И на похлёбку променяли стыд,

Который был неслыхан и неведом,

Гордясь лишь высотою пирамид,

Что строить довелось отцам и дедам.

 

Знай, по субботам от вина косей,

А в остальные дни – срамно и больно…

Но, наконец, явился Моисей

И посох взял, и возгласил: «Довольно!»

 

И сорок лет суровый дух его

Водил их по пескам во время оно,

Чтоб вымерли бы все до одного

Те, кто голосовал за фараона.

 

Взгляд

 

Бывает, что в глаза ударит свет –

И мир предстанет голым, скользким, белым,

А сам ты, хоть тебе немало лет,

Как заново из хрупкой глины сделан.

И вырвется из-под прикрытых век

Взгляд быстрый, оглушительный, мгновенный.

Таким на бритву смотрит человек,

Который как-то в прошлом резал вены.

Таким глядит измученный пловец

На берег, бесконечно отдалённый, –

В последний раз, когда всему конец

И набран полон рот воды солёной.

Но сам себе командует: «Держись!..»,

Безмерно поражаясь, замирая,

Что главноe не понял он про жизнь:

Была ли эта? Будет ли вторая?

 


Поэтическая викторина

Вот будь я котёнком...

 

Вот будь я котёнком, тебе о любви бы мурлыкал,

Свернувшись калачиком рядом с твоею рукой,

В молочное блюдце усатую мордочку тыкал

И радовал всех, что пушистый и мягкий такой.

 

А будь я щенком, то встречал бы заливистым лаем,

Домашние туфли тебе приносил бы в зубах,

И мячик гонял бы, хвостом от усердья виляя,

И грозно рычал, посторонним мужчинам на страх.

 

Будь я попугаем, всё мог за тобой повторять я,

Тревожа вечерний покой бодрым хлопаньем крыл,

И лапкой сквозь прутья тебя теребил бы за платье…

 

А будь я удавом, давно бы тебя удавил.

 

Гоморра

 

Когда я в ночную гляжу пустоту,

Вдруг тени мелькнут из угла,

И вновь вспоминаю я женщину ту,

Что в нашей Гоморре жила.

 

Она иссушала меня, как суккуб,

И я задыхался не раз

В плену её красных от жадности губ

И жёлтых от похоти глаз.

 

Но верность была ей чужда и смешна,

При трепете тонкой свечи

Гоморрских мужей принимала она

В горячей гоморрской ночи.

 

И кто-то был нежен, и кто-то был груб,

А кто-то монетку припас

За блеск её красных от жадности губ

И жёлтых от похоти глаз.

 

И кто-то был сед, кто-то юн – ну так что ж,

Терпеть больше не было сил,

И я вынимал свой наточенный нож,

И ревность я кровью гасил.

 

Потом горожане, убийцу кляня,

От пастбищ Гоморры и нив

Камнями и палками гнали меня,

Изгнанием казнь заменив.

 

Она ж усмехалась, я был ей не люб,

И тыкала, как напоказ,

В меня краснотой напомаженных губ

И жёлтою похотью глаз.

 

Да будет ей месть беспощадна и зла,

И в этом поможет мне Бог!

Я в жертву ягнёнка принёс и козла,

Моля, чтоб Всесильный помог.

 

Жестокой насмешки я ей не прощу,

Пусть тонет в горючих слезах,

И красным от страсти губам отомщу,

И похоти в жёлтых глазах.

 

И был я услышан! Гром грянул с небес,

И сера, и пламя, и дым…

И город Гоморра в минуту исчез,

И женщина та вместе с ним.

 

Она испытала ли чувство вины? –

Не видно от гари и мглы.

Но были глаза, словно угли, черны

И губы от пепла белы.

 

Увы, слишком поздно я понял тогда,

По выжженным плитам скользя:

К тому, кто стирает с земли города,

Взывать о возмездье нельзя.

 

Горгона

 

Твои глаза, как серые каменья,

Не пропускают солнце и дожди.

Какие мне ещё нужны знаменья? –

Зрачки кричат: «Спасения не жди!»

 

Я верю, что ещё во время оно

Они таили смертную печать,

И ты, моя милейшая Горгона,

Мужчин любила в камни превращать.

 

Но я тебе давно по духу ближний,

Не попадусь в расставленную сеть:

Мой взгляд и холоднее, и булыжней,

А сердце научилось каменеть.

 

И мне не страшно жить среди камней,

Как я, тепла лишённых и корней.

 

Дети Атлантиды

 

Мы тоже дети страшных лет России…

В. Высоцкий

 

Переживать нам вовсе не годится,

Тем более, бессмысленно жалеть,

Что не успели вовремя родиться

И пропустили сроки умереть.

 

Пускай мы не стояли на Сенатской,

Не мчались на тачанках, грохоча,

Но можем без стеснения признаться:

Молиться не пришлось на палача.

 

Героев не щадит молва и плесень,

И зла хватает на любом веку.

Мы не шептались «за погром в Одессе»,

Но другу не забыть погром в Баку.

 

Мы рождены не поздно и не рано,

А в память обжигающие дни,

Вобравшие в себя позор Афгана

И пахнущую нефтью кровь Чечни.

 

Нам памятны надежды и обиды,

Победы, кои стать грозят бедой…

Мы – дети затонувшей Атлантиды:

Горды уж тем, что дышим под водой.

 

Жестокий романс

 

Нет, поздно оптимистом становиться,

Кина не будет – кончилось кино.

Вокруг тебя снуют такие… лица,

Что сердце кошкам отдано давно.

 

Три четверти назначенного срока

По малым каплям утекли в песок.

Жестоко? Ну, конечно же, жестоко,

Но ведь и ты бывал порой жесток.

 

Дорога – не паркет, она – дорога,

С колючками и сорною травой.

И не тревожь мольбой напрасной Бога:

Таких, как ты, до чёрта у Него.

 

Все песни про любовь уже пропеты,

И про здоровье тоже не свисти.

Ты ж сам орал: «Карету мне, карету!» –

Карета «Cкорой помощи» в пути.

 

 

Из Содома

 

Страх в твоих глазах мерцает немо,

Как очаг покинутого дома.

Полно! – мы бежим не из Эдема,

Мы с тобой уходим из Содома.

 

Кто, скажи, за это нас осудит,

Кроме с детства разума лишённых?

Вспомни-ка, о чём шептались люди:

Этот город – город обречённых.

 

Чаша гнева Божьего прольётся

За грехи отцовские и наши,

Всякий, кто в Содоме остаётся,

Отопьёт сполна из этой чаши.

 

Сгинет всё – дома и синагога,

Старец и младенец, скот и птица…

Пусть нам станет родиной дорога –

Лучше так, чем в пепел превратиться.

 

Злой Содом пропал за поворотом,

Обретём убежище мы скоро…

…Впереди – высокие ворота,

А на них написано: «Гоморра».

 

Катрены о времени и серебре

 

Недожаренный солнцем рыжим

И за что-то судьбой храним,

Я увидел Париж – и выжил,

После этого видел Рим.

 

И мелькали за далью дали,

Дни и ночи вели игру,

Словно листья, пооблетали

Пряди жёсткие на ветру.

 

Я шагал по мостам сожжённым,

Собутыльников звал «друзья»,

В чём-то клялся не нашим жёнам

И прощал, что простить нельзя.

 

Открывались на сердце раны,

И сжимались персты в кулак.

Я менял адреса и страны

И со следа сбивал собак.

 

Стены лбом сокрушал упрямо,

А когда, через сорок бед,

Ртом разбитым шепнул я: «Мама!» –

Оказалось, что мамы нет.

 

Поминальные гаснут свечи,

Тянут Парки тугую нить,

И неправда, что время лечит –

Время может лишь хоронить.

 

Одиночество встало гордо

У моих непослушных ног,

Я схватил бы его за горло,

Но до горла достать не мог.

 

Что ж, придётся – такое дело –

Уживаться: ведь мы близки…

Время мне серебра жалело,

А теперь серебрит виски.

 

* * *

 

Меня закружило по свету,

Тебя удержало судьбой.

Не там хорошо, где нас нету,

А там, где я рядом с тобой.

 

Окончена наша баллада,

И ангел вспорхнул в небеса.

А писем уж лучше не надо –

Нам не о чем больше писать.

 

Казалось бы, сердце – на части,

Кругом вороньё и враньё,

Но вновь усмехается счастье,

Еврейское счастье моё.

 

* * *

 

Меня здесь нет.

Я в том разбитом доме,

Где прадед был зарезан при погроме.

 

В той мерзлоте,

Где стынет много лет

Свинцом в затылок вычеркнутый дед.

 

В чужом краю,

Где в воздухе змеится

Дахау дым и пепел Аушвица.

 

А здесь – не я,

А я в мирах иных,

Где не найти свидетелей живых.

 

Но ангел смерти

Огненным крылом

Там осеняет память о былом.

 

Мой возраст

 

Нашей дружбой мы оба богаты вполне,

И она нас надёжно хранит,

Но не надо про разницу в возрасте – мне,

Кто ровесник седых пирамид.

 

Кто к песку припадал, по барханам влача

Скудный скарб, с верой дом обрести,

И кого согревала меноры свеча,

Если холод пронзал до кости.

 

Были злыми наветы и колья остры

У спешивших на каждый погром,

И веками горят инквизиций костры

В несгораемом сердце моём.

 

Я отнюдь не вчера появился на свет

И признаться могу без затей,

Что я старше тебя на две тысячи лет

И на целое море смертей.

 

Сколько звёзд в небесах, ты попробуй, сочти,

Сколько в жизни потерь и разлук…

Так что рядом со мной ты – младенец почти,

Мой покрытый сединами друг.

 

Ностальгический шансон

 

Уже исколесил почти полмира я,

Лишь по тебе до боли ностальгируя,

А сердце, чтоб не вырвалось, – в кулак.

Ты, помню, шла, чужая и печальная,

А я вдруг удивил тебя нечаянно,

Когда позвал в театр, а не в кабак.

 

А после я в твой дом ночами хаживал,

И в страсти мы вдвоём сгорали заживо,

И до утра кружилась голова.

Не знали мы ни страха, ни отчаянья,

Целуя, ты давала обещания,

Я брал на веру женские слова.

 

И не держала ты меня за лишнего,

За это я благодарил Всевышнего,

Но чувство не слепило нас уже.

И ты металась, мучаясь и мучая,

И даже не представила мне случая

Попасть в твою коллекцию мужей.

 

Я начал подражать тебе по лености,

Смеясь над разговорами о верности,

Менял подружек, мщенье затая.

Цыганки мне везение пророчили,

А рядом подрастали наши дочери,

Не общие: у каждого – своя.

 

Замкнулись годы серебристым ключиком,

И ты живёшь с очередным попутчиком,

И я живу… уж с той, какая есть.

Зима внушает колкими метелями:

Любовь не измеряется постелями.

А чем же измеряется? Бог весть…

 

* * *

 

«Перелётные ангелы летят на cевер»

А. Городницкий

 

От обилия влаги ли,

От предчувствия вьюг

Перелётные ангелы

Улетают на юг.

 

Серебристая вольница

Над домами парит,

То ль поёт, то ли молится,

То ли учит иврит.

 

Что грустить понапрасну нам?

Мы помашем вослед:

В этом городе пасмурном

Места ангелам нет.

 

Переписана набело

Песня долгих разлук.

Перелётные ангелы

Улетают на юг.

 

 

Письмо туда

 

Ничего, что я пишу

Наудачу –

Ни о чём не попрошу,

Посудачу.

 

Прочитаешь, не браня –

И спасибо.

Как живётся без меня,

Meine Liebe?

 

Что узнала о судьбе?

Не укрыться?

С кем скучается тебе,

С кем не спится?

 

А на что свой вечный страх

Примеряешь?

А кого во всех грехах

Обвиняешь?

 

Или есть один, вдвойне

Виноватый?

Вспоминаешь обо мне

Хоть когда-то?

 

Не накликивай беду,

Сделай милость –

Мне удача на уду

Не ловилась.

 

Дом – другой, страна – не та,

Но не боле.

Я не нажил ни черта,

Кроме боли.

 

И в немецкой стороне

В песне спетой

Не помянут обо мне

Марта с Гретой.

 

Что тут ждать от сентября –

Неизвестно.

Мне не просто без тебя,

Если честно.

 

Нас никто за сотню лет

Не рассудит.

А назад дороги нет

И не будет.

 

Вот опять тебе пишу

Наудачу,

Нежных слов не попрошу,

Не растрачу.

 

Вспоминаешь, не браня –

Так спасибо.

И не плачь там без меня,

Meine Liebe.

 

* * *

 

Под вальс, задумчивый и старый,

Роняли свечи отблеск зыбкий.

Мелькали чопорные пары

И равнодушные улыбки.

Все очень весело скучали

И очень вежливо шутили.

Казалось, не было печали,

Казалось, обо всём забыли.

И больше ничего не будет...

А за окном сгущался вечер.

И свечи плакали, как люди.

И люди таяли, как свечи...

 

* * *

 

Под уклон идёт дорога –

Видно, жребий мой таков,

Но гоню я от порога

Всех гадалок и волхвов.

 

Может, снова настрадаюсь,

Только это наперёд

Не предскажет Нострадамус,

А предскажет – так соврёт.

 

Ибо Тот, кто гасит свечи,

Кем измерена вина –

Не прислушается к речи,

Не заглянет в письмена.

 

Наказуя и врачуя,

Он своё воздаст всегда.

А людского не хочу я

Оправданья и суда.

 

Подлинная история Пигмалиона

 

Некий мастер душу мрамора раскрыл,

Он не спал, не ел и не ходил налево,

День и ночь трудился из последних сил –

И прекрасной вышла каменная дева.

 

Миг триумфа для ваятеля настал:

Этот лик собой затмил живые лица.

Скульптор статую вознёс на пьедестал

И оставил в одиночестве пылиться.

 

Но однажды гость, прохожий человек,

Дух покоя в этом доме потревожил,

И хоть был он по рожденью древний грек,

Только выглядел значительно моложе.

 

Видно, путнику той ночью не спалось,

Заглянул он ненароком в мастерскую –

Никогда до той поры не довелось

Видеть женщину красивую такую.

 

Он по каменным погладил волосам,

Очень нежно тронул мраморные груди

И губами прикипел к её устам,

Сжав в объятьях, как умеют только люди.

 

Не осталась без ответа эта страсть –

Дело в мраморе, в богах или в моменте,

Но красотка ожила и отдалась

На своём, таком привычном, постаменте.

 

Дверь открылась. Побелевший, словно мел,

Входит скульптор, шум заслышав, весь в тревоге.

Он, любовников узрев, окаменел

И застыл навеки прямо на пороге.

 

Удивлялся после греческий народ:

Что за странная скульптурная затея?

«И зачем тут этот каменный урод?!» –

На него кривила губки Галатея.

 

Романс

 

Ой ты, память моя смоляная,

Помоги мне сгореть без следа,

О крамольной любви вспоминая,

Но любовь не имеет стыда.

 

Обо всём вспоминается разом –

Море, звёзды и губы твои...

Никого не удерживал разум,

Ибо разума нет у любви.

 

Так легко по судьбе пробежалась –

И исчезла, как тень меж камней.

Кто любви растолкует про жалость?

Это слово неведомо ей.

 

Я теперь от неё отгорожен –

Бесполезно, зови не зови –

Частоколом границ и таможен,

Только родины нет у любви.

 

Кто оставлен – тому остаётся

Пить и пьяные письма писать.

Но из бездны никто не спасётся:

Ведь любовь не умеет спасать.

 

Рыбка

 

Меняешь тень побед на звон монет,

Но если мир твой изнутри разрушен,

Бессмысленно надеяться, мой свет,

Что ты построишь новый мир снаружи.

 

С годами всё туманнее пейзаж

И всё дороже право на ошибку,

И никому не нужен опыт наш

Ловить на суше золотую рыбку.

 

Пускай плывёт за синие моря

И там расскажет скатам и дельфинам,

Как письма замечательно горят,

Особенно – когда полить бензином.

 

И, тратя на рассказ весь рыбий пыл,

Под всплески плавников и скрипы вёсел,

Воскликнет: «Да, он так её любил,

Что от любви, наверное, и бросил!»

 

Стансы

 

Когда моя падучая звезда

Забьётся, налетев на провода,

Откель уже никто её не снимет,

То не спасут ни ангел и ни бес –

Полягут все на глубине небес,

На самом дне. И я, конечно, с ними.

 

В ночных мирах и круговерти дня

Кто там захочет поминать меня

И вспоминать, что должен божеству я

Свою любовь? Она не задалась

И потеряла надо мною власть,

Не проклиная и не торжествуя.

 

Да и кому потребно лить елей,

Скорбя о том, кто не был всех милей,

Любителе не кислых вин и басен?

Не зря же говорил один шутник,

Что Гудвин недостаточно велик,

Поскольку недостаточно ужасен.

 

Я сам-то иногда жалею тех,

Которые, пернатым для потех

И прихотям в угоду человечьим,

По горло были вбиты в пьедестал.

Но для меня час этот не настал

И не настанет: мне хвалиться нечем.

 

А просто, на лету глотнувши льда,

Закашлялась в тиши моя звезда

(Ведь и у них случается простуда)

И сбилась с курса в дебрях января,

Впотьмах свой путь сомнительный торя,

Извечный: в никуда из ниоткуда.

 

 

* * *

 

Ты замёрзла, милая, ты устала:

И деревья голы, и люди гадки,

Я таких решением трибунала

Всех перестрелять готов… из рогатки.

 

А во сне, конечно, цветы да звери,

За ночь по три раза меняет шкуру

Хворая змея над аптечной дверью,

Что из чаши дует свою микстуру.

 

Мне бы красотою твоей упиться

И оберегать тебя до рассвета,

Но известный бард нам велел крепиться –

Ты крепись, любимая: скоро лето.