Михаил Ромм

Михаил Ромм

На горной дороге мы встретили дом, 
Из дерева сделанный полностью: в нём 
Из дерева стены, из дерева крыша 
И окна, и двери, и каждая ниша. 
  
На доме написано было: «Медведь 
И дуб», а вокруг нарисована снедь, 
Что значило: вот заведенье лесное, 
Где пиво и кофе, а также съестное. 
  
Мы припарковались, вошли в ресторан. 
В дверях, улыбаясь, стоял ветеран, 
Как видно, хозяин, и был он огромен – 
Косматый жилец деревянных хоромин. 
  
Обтёсанный стол из огромной доски, 
И стулья резные стоят щегольски. 
Всё лаком покрыто, чтоб ни заусенца. 
Кирпичный камин – перифраз отщепенца. 
  
Хозяйка в переднике. Зубы вразброд, 
Весомая грудь, ненакрашенный рот. 
Она, улыбнувшись, ладонью-лопатой 
Меню положила на стол угловатый. 
  
«Увы, чем богаты...» – известный 
     пароль, 
Сомненья клиентов он сводит на ноль 
В таких ресторанах при дальней дороге – 
В горах ли, в пустыне стоят недотрогой 
Харчевни, встречая клиентов на час – 
Так было от века, и так же сейчас. 
  
Тем временем я осмотрелся и вижу: 
Здесь ствол вековой упирается в крышу! 
  
Ну да, в центре зала из пола пророс 
Разлапистый дуб и пробился насквозь, 
А ветвь толщиной в две ладони хозяйки 
Увязла под крышей подобием спайки. 
  
Тут я изумился (поскольку поэт). 
«А дубу шестьсот приближается лет!» – 
Хозяин увидел моё изумленье, 
И вмиг распушил он своё оперенье: 
  
«Дуб старше Колумба, а этот вот дом 
Построил когда-то прапрадед мой Том, 
И мебель, и стены, – он пел саблезубо, 
     – 
Всё сделано тоже из этого дуба». 
  
Блестел в полутьме лакированный ствол. 
Я встал и поближе тогда подошёл – 
Холодный, без кожи и без заусенца, 
А рядом, в камине, трещали поленца. 
  
«И что же, хозяин, – спросил я, – весь 
     дом, 
А также столы и скамейки, что в нём, 
Всё это из дерева, из одного лишь?! 
Ты, старче, действительно правду 
     глаголешь?» 
  
И он засмеялся: «Послушай, сынок, 
Ты прав, дуб, действительно, не одинок 
Был некогда здесь, в девятнадцатом 
     веке, 
Пока не явились сюда человеки. 
  
Легенда семейная есть с бородой: 
Поблизости брат его рос молодой, 
Чья крона сочна, зелена и тениста, 
А был он моложе лет, где-то, на триста, 
     – 
Его-то прапрадед под корень срубил 
Для мебели этой, а может, стропил». 
  
Я поднял глаза к потолку, на стропила, 
Задумчиво мямлил: «Что дальше-то было?» 
  
«Ну, что?.. Здесь прапрадед мой корни 
     пустил, 
Вернувшись с Гражданской, детишек 
     растил. 
Здесь прадед...» – 
«Постой, за кого воевал-то?» 
  
«Неважно, забылось... пусть будет за 
     Гранта. 
Здесь прадед родился и бабка, и мать, 
Мне тоже здесь роды пришлось принимать, 
  
А там, за оградой, где свежая хвоя, 
Мы кладбище держим – своё, родовое». 
  
Я слушал и слушал, но думал сугубо 
О дубе, вернее, о мумии дуба. 
  
Хозяин болтал и про то, и про это: 
Футбол и бейсбол, и про жаркое лето, 
Лесные пожары, весенний потоп... 
А я сомневался: здесь дом или гроб? 
Зарубки на дереве – дань юбилеям – 
Увидел и понял: дом стал мавзолеем, 
  
Кому-то могилой, кому-то тюрьмой, 
Кому-то свободой от смерти самой... 
  
Мы вышли на воздух, вдохнули мороз, 
Богатый озоном, как золотом – Крёз, 
Я голову поднял: над самою крышей 
Обрубок ствола пробивается выше, 
И там, наверху, развевается флаг... 
Храни тебя Господи, дом-саркофаг!  
  
          3–5 января 2012 года


Популярные стихи

Роберт Рождественский
Роберт Рождественский «Я спокоен, я иду своей дорогой»
Александр Кушнер
Александр Кушнер «Я думаю, когда Гомер писал...»
Вера Инбер
Вера Инбер «Сороконожки»
Константин Бальмонт
Константин Бальмонт «Мы убиваем гения стократно...»