Михаил Ромм

Михаил Ромм

посвящается маме 
  
1. Одесса 
  
Когда-нибудь приеду я в Одессу, 
Мой дед Арон там в юные года 
В театре выступал, в балетных сценах, 
А в море заплывал так далеко, 
Что берег виден был, как горизонт. 
Когда-нибудь приеду я в Одессу, 
Но это будет город уж не тот, 
Что дед однажды, 75 лет назад, 
Оставил, перебравшись в Третий Рим 
И там создав семью. 
Его отец 
И мать 
В Одессе жили до войны. 
Однажды 
Пришли нацисты, и последний мост 
Москва – Одесса 
Был навеки взорван, 
И никогда потом уж, никогда 
Мой дед не возвращался в этот город... 
Мой дед жил долго, умер в новом веке. 
Меня в Одессу он не приглашал, 
И я там не бывал. 
Когда-нибудь...  
  
2. Музыка 
  
Недавно я был на концерте оркестра 
     Андре Рею 
И видел там деда Арона, который давно в 
     раю. 
Увы, я не знал его в прежние годы, увы, 
     не знал, 
А тут распознал вдруг по силуэту... 
                                        
                             А этот 
     зал, 
И каждое кресло, и каждый проход меж 
     кресел 
Был весел мажорной музыкой, жутко 
     весел. 
Я тоже был весел и пьян разноцветным 
     светом, 
Но деда припомнил, увидел – лишь 
     силуэтом 
Меж кресел в зале. Мой дед подпевал 
     оркестру, 
Особенно в такт «Болеро» это было к 
     месту, 
А также, когда заиграли «Полюшко-поле», 
Я вспомнил подругу седых волос его, 
     тётю Полю. 
Но всё это – я, это детство проснулось, 
     юность, 
И кровь моих предков одесских тоже 
     проснулась, 
И кровь моих предков, которые по 
     пустыне 
Ходили когда-то, а я ведь хожу доныне, 
Я с ними хожу впотьмах, борода седая, 
Всё тот же еврейский мякиш в душе 
     снедая.  
  
3. * * * 
  
Чем меньше слов, 
Тем звонче речь. 
И мой глагол 
Пора пресечь. 
Пора уйти 
От тех длиннот, 
Что нас влекут 
В тоску болот, 
Пора понять, 
Что краткость есть 
Полёт пера. 
Длинноты – жесть.  
  
4. Москва 
  
Когда-нибудь, встретившись с дедом 
     снова, 
Я попрошу досказать мне один рассказ... 
  
Лето. Полдень. Влажность. Москва. 
     Кусково. 
Гости столицы. Дети. Рабочий класс. 
Старые клёны, дубы, берёзы поменьше. 
Посередине поляны – главный вожак. 
Лес был, но так себе лес был, и жил там 
     леший, 
Так себе леший, вполне рядовой лешак. 
Старая песня была ему слаще новой, 
Но за железной дорогой, что в двух 
     шагах, 
Город гремел, и, ко всему готовый, 
Леший безропотно прятал по дуплам 
     страх. 
В юности было светло, не свербело в 
     подкорке, 
Песни слагал про любовь и письма писал. 
Но укатали и сивку крутые горки, 
Леший познал, кто лорд здесь, а кто 
     вассал, 
Позеленел, чтоб навеки с листвой 
     сродниться, 
Чтоб не лежать в светлое время суток 
     ничком. 
Ибо лицо – не то, что людские лица: 
Кровь зелена и вздёрнутый нос сучком. 
Он растекался по древу, любя порядок, 
Всем улыбался и кланялся, и шутил, 
И оттого был людям почти не гадок, 
Даже детей своих лешенских окрестил, 
Чтобы никто не смог углядеть в них 
     порчу, 
Чтобы жилось его детям легко, светло. 
Дожил до старости, умер беспечно ночью, 
Зимнею ночью, и снегом его замело. 
Через три месяца снежный покров 
     растаял, 
И на поляне, той самой, где умер он, 
Дерево выросло. Крона его густая... 
  
Странные сказки прятал за пазухой дед 
     Арон.  
  
5. Панихида 
  
Дед был добряком и душегреем, 
Не любил рисковых авантюр, 
Средь евреев не был он евреем, 
В сущности, пройдя 
     антигиюр*. 
Дед мой человек был осторожный: 
Никогда не лез он на рожон, 
С давних пор остался в нём подкожный 
Страх, который мог бы быть смешон, 
Если б не московская прописка, 
Да ещё на Набережной дом... 
Чёрный ворон опускался низко 
По ночам над Каменным мостом, 
Краткий шум на лестничной площадке, 
Тишина к утру на этажах… 
Новые жильцы. В сухом остатке – 
Идеалы, идолы и страх. 
Страх туманом утренним садится, 
Москвичей в заложники беря. 
Каждая истории страница 
Вышла из страниц календаря. 
Дед был человеком с чувством долга, 
Никогда не верил чудесам 
И не знал, что проживёт так долго, 
Что потом дивиться будет сам. 
Он не опускался до обиды, 
В разговорах был, скорее, нем. 
Пережил такие пирамиды: 
НЭП, социализм и МММ! 
Странные дела происходили, 
Всех не рассказать в один присест… 
Что ещё припомнить? На могиле 
Был начертан лазаревский крест. 
Дед мой был большой любитель правил, 
Но в одном – чудовищно не прав: 
Мемуаров так и не оставил, 
Хоть и был изрядный каллиграф. 
Путь от правды к мифу есть крещендо, 
Вот, и дед мой тоже мифом стал. 
Пусть живёт семейная легенда – 
Голос предков, ледяной кристалл.  
  
6. Кода 
  
Вот проплыла и эта полоска света, 
Что остаётся, когда позади сюжет? 
Что есть поэзия? Кроме души поэта, 
Нет ничего. Поэзия – сам поэт. 
  
Как хорошо, окончив трактат о Боге, 
Песню о жизни, сказ о родной стране, 
Перевести дыхание в эпилоге, 
С новорождённым оставшись наедине. 
  
В этот момент посмотреть на зарю 
     заката, 
Перелистать страницы черновика 
И улыбнуться, и выпить бокал муската – 
Всё, что ты выжал из русского языка.  
  
          21–26 марта 2013 года 
  
–- 
*Антигиюр – слово, придуманное автором. 
Гиюр – процедура обращения нееврея в 
     евреи.


Популярные стихи

Василий Жуковский
Василий Жуковский «Алина и Альсим»
Александр Кушнер
Александр Кушнер «Все эти страшные слова»
Белла Ахмадулина
Белла Ахмадулина «Из глубины моих невзгод...»
Иосиф Бродский
Иосиф Бродский «Посвящается Чехову»
Павел Васильев
Павел Васильев «Горожанка»