Михаил Сипер

Михаил Сипер

Четвёртое измерение № 10 (430) от 1 апреля 2018 г.

Подборка: Простая жизнь

* * *

 

Ещё чуть-чуть – и Новый год.

В нём кайфу то, что – новый.

И я иду сквозь время вброд,

Весёлый и суровый.

 

Пока безмолвствуют низы,

В верхах – воспоминанья:

Ночь. Ветер. Холод. Лёд слезы.

И полный шарф дыханья.

 

А я уже не верю в снег,

В сугробов злую призму –

Согретый солнцем человек

Подвержен снегилизму.

 

Я очень многое забыл,

Но что мне в той потере?

У леди Винтер тоже был

Пробел в её карьере.

 

Идут тяжёлые бои

На поле алфавита.

Я не молился на ночь и

Проснулся знаменитым.

 

И кто ответит, чья вина,

Что в полумраке утра

Звучит, звучит одна струна

Застенчиво и мудро?

 

О чём я? Да, про Новый год,

Веселие хмельное...

Ты не оглядывайся, Лот.

Иди. Чёрт с ней, с женою.

 

* * *

 

Моя мама, в девичестве Гержой,

Из Песчанки попавши на Урал,

Не сменила тот говор на чужой,

Идиш свой не покинул пьедестал.

 

Моя мама, в девичестве Гержой,

Отпускала на улицу меня.

Ехал возчик на двор, тряся вожжой,

На весь город бидонами звеня.

 

Я ходил по заснеженному льду,

По двору магазина «Гастроном»,

В этом малом озлобленном аду

Пахло мерзлой помойкой и говном.

 

Среди сверстниц и сверстников моих

Я был чуждым, вот чёрт меня дери,

Хоть плевал через зубы лучше них,

Хоть свистел в пальцы громче раза в три,

 

Хоть гонял я быстрее колесо,

Хоть стоял на воротах всех прочней,

Да и массу немыслимых высот

Брал намного и легче и точней.

 

Я не вырос занудой и ханжой,

Хоть ничто не мешало ими быть –

Моя мама, в девичестве Гержой,

Свято чтила свой местечковый быт:

 

«Не торчи из построенных рядов,

Не носи вещи, словно попугай,

Помни, кто ты, и будь всегда готов,

Убежать, если слышно чей-то лай…»

 

Я кивал и опять спешил во двор,

В гущу морд и паноптикум зверей.

Одногодки мне ставили в укор,

Что я умный, спокойный и еврей.

 

Чтоб меня не разъело этой ржой,

Я пейзаж навсегда переменил.

…Мою маму, в девичестве Гержой,

На кибуцном погосте схоронил.

 

* * *

 

Н.М.К.

 

В пустоте злого дня или плотной бессмысленной ночи,

Между Сциллой небес и Харибдой сплошной слепоты

Никуда он не мчит. Как мне кажется – просто не хочет.

Он вдыхает весь мир, а взамен выдыхает мечты.

 

Окружающий свет непривычен и странен, поверьте,

Это бостон-костюм, бостон-танец и Бостон-дома.

Так устроено, что на развес не получишь бессмертья,

Так уж всё повелось, что по скидке не купишь ума.

 

Где былые друзья? Их костлявая крепко схватила.

Лист пожухлый, опавший по-прежнему ветром гоним...

Но свозь явную немощь проглянет нежданная сила,

И в невольном поклоне склоняюсь и я перед ним.

 

Путь неясен и скрыт, понапрасну мы зенки таращим,

Непонятен маршрут и для умниц и для дураков,

Но во тьме мирозданья укажет дорогу пропащим

Свет невидящих глаз сквозь могучие стёкла очков...

 

* * *

 

Змеёй дожди ползли по окнам,

Картинку эту я храню,

И электричество промокло –

Сдыхало пару раз на дню.

 

Я думал – песенка пропета,

Но тут пришли другие сны,

Когда на нас напало лето

Без объявления весны,

 

Когда, сквозь кожу проникая,

Из крови жар творил желе,

А ты была тогда такая,

Что больше нету на Земле.

 

Как узник Беломорканала,

Я был застрелен на бегу,

И море медленно стирало

Твои следы на берегу.

 

Потом – опять другое время,

Опять другие голоса,

Моё слабеющее племя

Ушло за дальние леса.

 

Опали ясени и липы,

Сгорев в нагрянувших боях.

Остались мне дагерротипы,

Где я и ты, где ты и я.

 

Пусть не в алмазе, не в корунде

Мой изваян печальный лик,

Но наша глория, хоть мунди,

Но верю я – не транзит сик.

 

* * *

 

Здесь будет вечер, будет дождь

И будет звездопад,

Здесь будет то, чего ты ждёшь,

Чего коснуться рад.

 

Нам это небо под залог

Вручили до среды.

Иди не покладая ног,

Оставь свои следы,

 

Оставь зарубки о себе

Для тех, кто нынче мал.

Понятно всё в твоей судьбе,

А ты не понимал,

 

Что под звездою Альтаир

А может – Беллатрикс

Течёт река в подземный мир

И носит имя Стикс.

 

Что там, в бездонной глубине?

Опять какой-то ад?

"Хоть знаю – истина в вине,

Но я не виноват.

 

Я сам – свой пастырь в пустоте,

И сам себе – свой Суд…"

И станет слышно в темноте,

Как тополя растут.

 

* * *

 

Не заходи в меня, пустыня,

Из вен − пусть кровь, а не песок.

Ведь от начала и поныне

Мой мерный пульс стучит в висок.

 

Не осушай меня, светило,

Я должен плыть потоком лет,

Чтоб жизнь обычная вместила

На продолжение билет.

 

Пусть лучше недо-, а не пере-,

Чтоб не слеталось вороньё,

И не воздалось мне по вере

Из-за отсутствия её.

 

Пусть будет так же небо сине,

И мчатся по морю ладьи…

Не заходи в меня, пустыня,

Прошу тебя, не заходи.

 

* * *

 

Рекламы блики в старом доме

на тёмном вытертом ковре

на нервы действовали. Кроме

того ругались во дворе,

 

Шло поздней ночью толковище,

разбор дневного бытия.

Оно дало для мыслей пищу,

и в них завяз, как муха, я.

 

О, годы, реки и дороги!

О, лес, поляна и песок!

Домов разбитые пороги,

и чей-то слабый голосок…

 

Но сколько б трещин не давала

моя раскатистая жизнь,

я говорил: «Мне мало, мало!»,

распятый между двух Отчизн.

 

Не пригодилась мне ливрея,

да, впрочем, я её не шил.

Об этом, медленно старея,

я вспомню из последних сил.

 

Порой осенней иль весенней

наступит ночь, дождём звеня,

и встанут радостные тени

вокруг счастливого меня.

 

* * *

 

О нумизматика! О фалеристика!

Потёрто-медная простая мистика.

 

Торговля в скверике всегда с оглядкою,..

Рубли и «чирики» ползут украдкою

 

Под кружку кислого рупь десять «Рислинга»

И под ругательства, хоть зло, но мысленно.

 

Меняю «катеньку» на два «георгия»,

Меняю церковь я на хату с оргией,

 

Меняю мысли на покой безмыслия,

Меняю Сретенку на дом над Вислою.

 

Ах ты царапаться? А ну по морде на!

Поставлю душу за мечи от ордена,

 

И орден Ленина, и орден Невского.

С кого спросить за всё? Да просто не с кого.

 

А наливай ещё! Я пью, не помню с кем

За белый памятник на малом холмике,

 

За рощу красную, за краску вялую,

Пускай кленовую и пятипалую.

 

Прикрыв пробоины, да и царапины –

На стенке в рамочке награды папины.

 

Влекут неистово меня, пузатика,

И фалеристика и нумизматика...

 

* * *

 

Фривольны и застенчивы,

Прекрасней прочих всех,

Меня любили женщины,

И это не был грех.

 

Так длилось время вещее

Среди хмельных друзей,

И жизнь давала трещину,

Как старый Колизей.

 

И вспоминать не хочется –

Я в смуте городской

Пробит был одиночеством,

Пломбирован тоской.

 

И всё, казалось, кончено –

Я к стенке пригвождён,

Но проливная женщина

Сошла ко мне дождём.

 

Мой товарищ

 

В хрущёвке кореш мой живёт,

Отнюдь не замок Сфорца.

И он совсем не признаёт

Меня за стихотворца.

 

Прочтёт бумажные клочки

С моим стихотвореньем,

Потом посмотрит сквозь очки

С открытым сожаленьем,

 

Затем на клавиши прольёт

Аккорд на восемь пальцев,

Как будто на себя берёт

Грехи от нас, страдальцев,

 

От нас, рифмующих слова

И рушащих устои...

То для него − как дважды два,

Занятие простое.

 

Там за балконом вдоль реки

Несёт листву с обрыва,

Сочатся сыростью пески

Темно и некрасиво.

 

Луны промёрзший парашют

Совсем забыл про лето...

Чувак лабает. Я пишу.

И кружится планета.

 

* * *

 

Да что за время, в самом деле?

Кто на меня расставил сеть?

Берёзы целый день белели

И к ночи начали чернеть.

 

Мне в этот вечер не до песен,

Огромный мир стал тих и мал.

Дождь был неистово отвесен.

Он на брусчатке умирал.

 

Густая тяжкая тоска,

Не удержать себя в лимите…

Введите же в меня войска

И с телом душу примирите!

 

Потом, избавившись от стона,

Тебе я буду очень рад,

Моя безъядерная зона,

Где полки с книгами стоят,

 

Где по углам резвится стая

Осколков сломанной души,

Где, гладким грифелем блистая,

В стакане спят карандаши.

 

Про любовь

 

Мы вышли на военную тропу.

Дрожите, ирокезы и гуроны!

Пусть барабанов отзвук похоронный

В тоску вобьёт молчащую толпу.

 

Вам не принять всех надлежащих мер,

Чтоб защитить Онтарио и Эри.

«Самой Москве давно никто не верит» –

Так говорил когда-то Женя Р.

 

О чём я это? Сразу не понять.

Конечно, о любви. О чём же больше?

На свете всё и чушь, и гиль, и bullshit,

Но вот любовь… Какая благодать!

 

Пусть по-гусарски в спальню влез рассвет,

Но чёрно-бел сей снимок моментальный,

Ведь на рассвете люди так печальны –

Проходит ночь, а изменений нет.

 

Песок ложится слоем на гранит,

От Сакраменто и до Сасквеганы

Звенят, встречаясь, полные стаканы

И скальп неснятый под кипой зудит.

 

Лей, дождь, как из ведра, и ветер, дуй

Сильней, сильней, пока не лопнут щёки!

Пускай меж нами сквозь воды потоки

Порхает несвершённый поцелуй.

 

* * *

 

Под площадями – мёрзлое болото,

Старинные закатаны пути,

Открыты настежь Красные Ворота,

А мне, как прежде, некуда идти.

 

Надежды на грядущее – вчерашни,

Но следует держаться молодцом.

Смотрите, как на бёдрах Спасской башни

Вращается Садовое кольцо!

 

Хоть наши годы разны и цветны,

В них всё равно всего четыре масти.

Я все поднабежавшие несчастья

Спокойно опишу со стороны.

 

А горизонт, пробивши темноту,

Чуть-чуть себя являет при восходе,

И прилетевший луч уже подводит

Любым раздумьям яркую черту.

 

Пока зелёнкой не отмечен лоб,

Заполнить можно адрес на конверте…

− Терпеть ещё доколе, протопоп?

− До самой смерти, матушка.

До смерти.

 

* * *

 

Спросит Господь: «Как случилось,

Что не молился ты мне,

Что не просил мою милость,

Не признавался в вине?

 

Время свободное было,

Но ты не жёг мне свечей.

Горло твоё не схватило

Гноем крамольных речей?

 

Чем занимал дни и ночи,

Что предназначены для

Той, облик чей непорочен,

Кем осияна Земля?

 

Как же в тебе не забилось,

Что наказание ждёт?»

Господи! Я слушал «Битлз»...

Бог всё поймёт. И кивнёт.

 

* * *

 

Я знаю, что мы, пробираясь песками времён,

Рубашкой закрыв ноги от непременных ожогов,

Поймём, что наш путь, не спросивши у нас, разделён

Невидимой дверью и сотней незримых порогов.

 

От встречи с судьбой остаются одни синяки,

А нити назад неизвестные сволочи сгрызли…

И слово взрывается прямо на взлёте строки –

Четвёртый реактор моей незаконченной мысли.

 

* * *

 

Выпить седого пива,

В ванне валяться потом,

Голым, как леди Годива,

Скорбным, как чёрт те кто.

 

Долгий свой путь измерить,

Чтобы уже ясней

Вдруг осознать потерю,

Почти позабыв о ней,

 

Чтоб распустить вязанье

Понятия «никогда»,

Чтобы замёрзла в ванне

Тягостная вода.

 

Прощаемся с дорогими,

Терзаясь смутной виной…

Смерть – это то, что с другими,

И никогда – со мной.

 

* * *

 

Смуглый отрок работал на хлопке,

А потом убежал в ИГИЛ.

Был он парень простой и робкий,

Алкоголя совсем не пил.

 

Громко старая щёлкнет «лейка»

Над циновкой в густой тени −

Здесь лежала его тюбетейка

И растрёпанный том Айни.

 

* * *

 

Разбавленный водкою сок,

И водка разбавлена соком –

В моём тихом доме далёком

Диета простая, дружок.

 

Войдя против мира в комплот,

Чтоб быть целый день не при деле,

Достаточно, вставши с постели,

Включить генератор невзгод.

 

А вьюги не будет совсем,

Уж так заключила природа,

Такая досталась погода,

Что прямо с утра 27.

 

И сразу за утром – закат,

И тьма, как скала, монолитна.

Уходит не менее литра

Понять, в чём же я виноват,

 

Куда испарился мой день,

На чём успокоиться глазу...

И трудно закончить мне фразу,

Запутавшись в хитросплетень...

 

Не скрыта под снегом волна,

Такой вот ноябрь, дорогие,

И лысая, словно Нагиев,

Восходит над домом луна. 

 

* * *

 

Бессонница. Гарем. Тугие телеса.

Пройду весь коридор – там ожидает баня,

Где банщик, плоть мою злым веником тираня,

Под кипой валяной скрывает волоса.

 

А из-за двери Бах мою проявит суть,

Входя сквозь щель внизу отравою токкаты.

Горячий воздух, раскаляя имплантаты,

Скрипя, вползает в никотиновую грудь.

 

Арбайт махт фрай, ведь так? Родная, не всегда.

Не привыкай, прошу, к бессмысленной работе,

Нас взяли в оборот, и в этом обороте

Что день, то всё темнее времени вода.

 

Мне кажется порой, что я пишу ништяк.

Простому и почти бесхитростному взору

То, что сваял я, безусловно впору.

Ты охладилась? Вновь под веник ляг.

 

И будет так всегда – из жара в чёрный лёд,

Из суеты в покой, из света под суглинок.

Но тут постой. Замри. Жизнь, что казалась длинной,

Вполне возможно, что безбожно врёт.

 

Вот так, родная. Я чуть задержусь в тебе,

Продлив блаженства миг до тьмы и звездопада.

Наш колокол пробил, наш поезд мчит как надо

И с хриплым грохотом проносится в судьбе.

 

Простая жизнь

 

На кроссовке накладка хлюпает,

Не забыть на работе клей...

Облака пробегают группою,

Как на кассе отсчёт рублей.

 

В мае дембель, пришёл скорей бы сын!

Непростой получился год.

Вдоль «Мосфильма» шуршат троллейбусы,

Щекоча небесам живот.

 

Лёгкий дождик слегка промыл очки,

Снова солнце – и хорошо...

Я возьму в «Верном» три бутылочки,

Чтобы вечер не зря прошёл.

 

Нависает луна двурогая

Над цепочкой прожитых лет.

Я живу, никого не трогая,

У метро «Университет».

 

Плачут окна, и птицы каркают,

Это снова дождит с небес.

И над крышей луной неяркою

Вновь хромой пролетает бес.

 

Снимет крыши – и сразу виден я

От залысин и до носков.

Всё настолько уже обыденно,

Словно поле без колосков.

 

Не меняемся вплоть до гроба мы,

И от этого не уйти.

Отпусти меня, город грёбаный,

Ну, пожалуйста, отпусти.

 

Юлию Киму

 

Юлий Черсанович,

Столп Несгибанович,

Мне передайте секрет,

Как быть Мудреевич

И Нестареевич,

Где взять на это ответ?

 

Вы Улыбаевич,

Вновьначинаевич,

Чѐстны, поскольку честны̀.

Мы Васлюбящие,

Слаболядащие,

Встреч с вами ждём, как весны.

 

Юлий Черсанович,

Полностаканович,

Непрекратим, как река,

Знайте – вас любим мы,

И не забудем мы,

И не отсохнет рука.