Наталия Кравченко

Наталия Кравченко

Четвёртое измерение № 5 (353) от 11 февраля 2016 г.

Подборка: Любовь в сухом остатке

* * *

 

Я гадаю на листьях каштана, влетевших в балкон:

любит или не любит – тот, кто ещё не знаком...

Я хочу, чтоб любили, я листья сдуваю с руки.

Мне обнять целый мир так легко поутру и с руки.

 

И воздушные те поцелуи я сверху вам шлю:

эй, прохожие, гляньте, я здесь, я дышу и люблю.

Пусть они разобьются, пусть втопчутся в грязь или в кровь,

но в остатке сухом всё равно остаётся любовь.

 

* * *

 

Эти ступеньки с лохматой зимы,

старые в трещинках рамы.

Как затыкали их весело мы,

чтобы не дуло ни грамма.

 

Наша халупа довольно нища.

Просто тут всё и неброско.

И далеко нашим старым вещам

до европейского лоска.

 

Но не люблю безымянных жилищ,

новых обменов, обманов,

пышных дворцов на местах пепелищ,

соревнованья карманов.

 

Там подлатаю и здесь подновлю,

но не меняю я то, что люблю.

 

Ближе нам к телу своя конура.

Как мы её наряжали!

Да не коснётся рука маляра

слов на заветных скрижалях.

 

Стены в зарубках от прошлого дня...

Только лишь смерти белила

скроют всё то, что любило меня,

всё, что сама я любила.

 

Чужд мне фальшивый гламур и бомонд.

Чур меня, чур переезд и ремонт!

 

* * *

 

Обошла весь город – себя искала,

свою радость прежнюю, юность, дом.

Я их трогала, гладила и ласкала,

а они меня признавали с трудом.

 

Многолюден город, душа пустынна.

Всё тонуло в каком-то нездешнем сне...

Я скользила в лужах, под ветром стыла

и искала свой прошлогодний снег.

 

Увязала в улицах и уликах,

и следы находила твои везде...

Годовщину нашей скамейки в Липках

я отметила молча, на ней посидев.

 

И проведала ту батарею в подъезде,

у которой грелись в морозный день, –

мы тогда ещё даже не были вместе,

но ходила всюду с тобой как тень.

 

Я нажала – и сразу открылась дверца,

и в душе запели свирель и фагот...

Ибо надо чем-то отапливать сердце,

чтоб оно не замёрзло в холодный год.

 

* * *

 

Снег идёт, такой же как всегда,

и опять до боли незнакомый.

Кружится ажурная звезда,

тайным притяжением влекома.

 

И её не жалко небесам

отдавать на волю, на удачу...

Узнаю снега по волосам,

по которым мы уже не плачем.

 

Не с чужого – с близкого плеча –

плечи свои кутаю одеждой,

теплотой домашнею леча

то, что ветхой не спасти надеждой.

 

Строю свой дворец-универсам,

как бы он ни выглядел убого,

и как в детстве верю чудесам,

что в мешке у ёлочного Бога.

 

* * *

 

Как хлопьям снега, радуюсь стихам.

Я их тебе охапками носила.

И мир в ответ задумчиво стихал,

поверив в их бесхитростную силу.

 

Был каждый день – как новая глава.

Мне нравилось в шагах теряться гулких

и близко к сердцу принимать слова,

что бродят беспризорно в переулках.

 

Их мёрзлый бред отогревать теплом

единственно нашедшегося слова,

и дальше жить, мешая явь со сном,

во имя драгоценного улова.

 

* * *

 

Я Сольвейг, Ассоль, Пенелопа.

Ждала тебя и дождалась.

А что-то иное дало бы

мне радость такую и сласть?

 

Но знать бы тогда на рассвете

в бесплодной с судьбою борьбе,

что все-то дороги на свете

не к Риму ведут, а к тебе.

 

* * *

 

Любовь – не когда прожигают огнём, –

когда проживают подолгу вдвоём,

когда унимается то, что трясло,

когда понимается всё с полусло...

 

Любовь – когда тапочки, чай и очки,

когда близко-близко родные зрачки.

Когда не срывают одежд, не крадут –

во сне укрывают теплей от простуд.

 

Когда замечаешь: белеет висок,

когда оставляешь получше кусок,

когда не стенанья, не розы к ногам,

а ловишь дыханье в ночи по губам.

 

Любовь – когда нету ни дня, чтобы врозь,

когда прорастаешь друг в друга насквозь,

когда словно слиты в один монолит,

и больно, когда у другого болит.

 

* * *

 

Ива, иволга и Волга,

влажный небосвод.

Я глядела долго-долго

в отраженье вод.

 

И казалось, что по следу

шла за мной беда,

что перетекала в Лету

волжская вода.

 

Словно слово Крысолова

вдаль зовёт, маня...

Мальчик мой седоголовый,

обними меня.

 

Мы с тобой – живое ретро,

серебро виска.

В песне сумрачного ветра

слышится тоска.

 

Я не утолила жажды,

годам вопреки

мы войдём с тобою дважды

в оторопь реки.

 

Мы ещё наговоримся

на исходе дней,

до того, как растворимся

в тёмной глубине.

 

* * *

 

Весна ещё совсем слаба,

нетвёрдые шажки.

Трещит по швам моя судьба,

расходятся стежки.

 

Окно открою поутру,

и слышу, не дыша,

как сжалась на ночном ветру

продрогшая душа.

 

Пойми меня как зверя зверь,

как мать своё дитя,

и целиком себя доверь,

навеки, не шутя.

 

Люблю тебя в мерцанье бра,

в обличии любом.

Нет завтра, нынче и вчера,

есть вечность в голубом.

 

Коснись рукой горячей лба,

прижми к своей груди.

Весна уже не так слаба.

И лето впереди.

 

 

* * *

 

Твой бедный разум, неподвластный фразам,

напоминает жаркий и бессвязный

тот бред, что ты шептал мне по ночам,

когда мы были молоды, безумны,

и страсти огнедышащий везувий

объятья наши грешные венчал.

 

Во мне ты видишь маму или дочку,

и каждый день – подарок и отсрочка,

но мы теперь – навеки визави,

я не уйду, я буду близко, тесно,

я дочь твоя и мать, сестра, невеста,

зови, как хочешь, лишь зови, зови.

 

Вот он, край света, на который я бы

шла за тобой по ямам и ухабам,

преграды прорывая и слои,

вот он – край света, что сошёлся клином

на взгляде и на голосе едином,

на слабых пальцах, держащих мои.

 

А дальше – тьма, безмолвие и амок...

Мне душен этот безвоздушный замок,

и страшен взгляд, не видящий меня,

но я его дыханьем отогрею,

ты крепче обними меня за шею,

я вынесу и всё преодолею,

так, как детей выносят из огня.

 

* * *

 

Мир, оставь меня в покое!

Я – отрезанный ломоть,

но не дам себя легко я

молоху перемолоть.

 

Как лицо твоё убого,

руки жадные в крови,

купола, где нету Бога,

и дома, где нет любви,

 

где законы волчьи рынка,

сгинь, отринь меня, гуляй!

Только ты, моя кровинка,

не покинь, не оставляй.

 

Перед смертью мы как дети,

страшно ночью одному.

Нужен кто-то, чтоб приветил,

обнял, не пустил во тьму.

 

У меня в душе такое –

без тебя не потяну.

Не оставь меня в покое,

не оставь меня одну.

 

* * *

 

В игру «замри» играет жизнь со смертью.

Где клик застал – в дороге? У плиты?

Всё только что мелькало круговертью,

и вдруг застыл в нелепой позе ты.

 

Каким же в этот миг пребудешь сам ты,

смешон, быть может, жалок или плох?

Как надо жить, чтобы приказ внезапный

отныне не застал тебя врасплох?

 

Дай замереть, не разделив обоих,

в объятии, в полёте, на бегу.

Жизнь, застолби на фоне – не обоев,

а строчек, без которых не могу.

 

* * *

 

На стене висела карта мира,

закрывая старые обои.

Сколько мест для зрелищного пира,

где ещё мы не были с тобою!

 

И уже, наверное, не будем...

Нам не плыть по тем морям и рекам.

Карта наших праздников и буден

на стене застыла оберегом.

 

Карта улиц первых поцелуев,

перекрёстков рук переплетённых...

Может быть, когда в минуту злую

мне укажут путь они в потёмках.

 

Комната парит над спящим миром.

У неё в ночи своя орбита...

И пока живём родным и милым,

наша карта всё ещё не бита!

 

* * *

 

Кукушка-выскочка в часах

не обещает жизни долгой.

Оно понятно, не в лесах.

Кукукнет пару раз – и в щёлку.

 

Почти живое существо.

Вещунья, пифия, сивилла...

Я не боялась ничего,

не верила и не просила.

 

Но вот тебя прошу сейчас,

боюсь и верю в это чудо –

о, накукуй мне лишний час,

моя домашняя пичуга!

 

О, наколдуй мне лишний день

и юных нас, от счастья пьяных,

и всех любимых мной людей,

что скрылись в норках деревянных.

 

Кукушка, стой, не уходи!

Но мне за нею не угнаться...

О, знать бы, что там впереди,

когда сердца пробьют двенадцать.

 

* * *

 

Жизнь держит на коротком поводке.

На длинном я могла б не удержаться.

Руке, что не лежит в другой руке,

легко слабеть и в холоде разжаться.

 

Согрей меня, прижми к себе тесней.

Любви нагой сиамское обличье,

что оживёт в заждавшейся весне,

нас снова без стеснения покличет.

 

Плечом к плечу под стареньким зонтом,

под абажуром, небосводом синим,

мы будем жить и не тужить о том,

что поводок у жизни так недлинен...

 

* * *

 

Мир создан из простых частиц,

из капель и пыльцы,

корней деревьев, перьев птиц...

И надо лишь концы

 

связать в один простой узор,

где будем ты и я,

земной ковёр, небесный взор –

разгадка бытия.

 

Мир создан из простых вещей,

из дома и реки,

из детских книг и постных щей,

тепла родной щеки.

 

Лови свой миг, пока не сник,

беги, пока не лень.

И по рецепту книги книг

пеки свой каждый день.