Олег Паршев

Олег Паршев

Золотое сечение № 13 (505) от 1 мая 2020 г.

Подборка: ​Взмахом руки

Месяц династии Май

 

Ты мне пишешь: опять прохудился овин,

А у Зорьки – вот-вот и отёл.

А пастух-снегочёт из династии Мин

Заедает стихами рассол.

А ещё говоришь: у тебя по весне

В огороде цветёт Сингапур,

И тебе вновь придётся в худом шушуне

Разводить кашемировых кур.

 

А потом слышу я, что малина и вьюн

Пьют саке у тебя на крыльце.

А ночной тракторист из династии Мун

Ловит ветер, меняясь в лице.

А берёза с ольхою затеяли спор –

Кто на свете милей, чем они,

А по небу парит золотой комбайнёр –

Обрывает последние дни.

 

В общем, всё хорошо. Испечён каравай.

И танцует огонь в очаге.

И царит ясный месяц династии Май,

Держит солнце в подъятой руке…

…А луна вечереет в бокале твоём,

Две печали уснули у ног.

Ты и Космос сидите на кухне вдвоём

И из радуг плетёте венок.

 

Мимо сияющих башен

 

Выходим из дома,

города, планеты,

системы,

бежим из себя, из комы,

из режима инкогнито.

Сбрасывая обветшалое вето,

встаём вровень с теми,

кто давно уже вышел из самой последней комнаты.

И стучим-стучим-стучим в бездонную чугунную тишь.

А из глубины – утомлённо: «Простите, в ближайшем раю нет мест.

Всё расписано вперёд на 1000 световых лет.

Осталась бронь для тех, кто не прочь потаскать крест».

Я наклоняюсь к тебе: «А если?..» Но ты говоришь:

Нет.

 

И я, расхаживая взад-вперёд,

зарастаю листвой-бородой

до райских ворот.

Но здесь ты подпрыгиваешь от восторга: «А я разгадала!!! Мы должны стать водой!

Вода никогда не умрёт».

И мы струимся. Течём мимо двух сияющих башен –

Никогда и Всегда.

Кто-то оттуда целит нам в спину. Но это неважно.

Радость моя, поверь, это неважно.

Теперь мы – вода.

 

До скончания кед

 

Мой кузен марсианин

Привёз вино, что перешло через брод триста веков назад.

Сказать по чести, оно походило на камень,

Которым мощёны тропы в Эдемский сад.

И я, непромедля, рассказал про эти сады,

Он слушал, и его бросало то в пламень, то в лёд.

При этом я небрежно заметил, что мы тут с Богом на «Ты»,

А наши предки угнали из рая запретный плот.

И он сказал мне: «Дружище,

Покажи мне все эти места».

И был день, и была пища.

И мы ступили на шаткий настил поста.

Долго ли, коротко ль, но мы шли до скончания кед.

Мешали его вино и мой берёзовый квас.

А однажды, сидя под одной из раскидистых бед,

Мы покрылись птичьими гнёздами, поскольку сад расцвёл внутри нас.

 

Окончанье пути в этот день не ложилось спать.

Кто-то прыгал по звёздным кочкам, гудел в гобой.

А под утро марсианин, указывая в небо, шепнул мне: «Глядь!..

Это же – мы с тобой».

 

Прорастая в весну

 

Когда заснеженная наледь

Творит торосы из теней,

Так хочется халат напялить.

Да и носки – пошерстеней.

Залечь на дно – во мглу дивана,

Взять книгу. Можно не одну.

И тихо прорастать в весну,

Лелея сны апрелемана.

И знать, что хмари выйдут вон,

А следом хвори сгинут в Тартар.

И залучится небосклон,

Смеясь над шутками dell′марта.

И грезить, что наступит мир –

Забьют фонтаны из зениток...

 

Басё отложен и Шекспир.

Пьют чай Офелия с улиткой.

 

Огонь, свернувшись в очаге,

Сопит, хвостом укрывшись лисьим.

Зима, любуясь перволистьем,

Уходит в рваненькой пурге.

 

Ты сидела у камина

 

Ты сидела у камина. Ты бокал вина держала.

К каблучкам твоим тянулись пламенеющие жала.

И рубиновые искры над тобой летали клином. 

Нежно пели саламандры в знойном золоте каминном.

Ты качала головою. Ты мои читала письма.

Я писал тебе их в полночь. (Это в духе маньеризма.)

И сиял янтарный месяц в терпком воздухе жасминном,

Рассыпаясь по округе самоцветным серпантином.

 

Ты тихонько улыбалась – беззаботно, кареглазо,

Вспоминая, как искали мы театр Карабаса.

В сонном мраке оплывали свечи томным стеарином.

Ты сидела у камина в шелковистом платье длинном.

И парила в дальних грёзах – вся охвачена свеченьем.

Ночь несла тебя над миром огнедышащим теченьем.

Тьма укутывала город кружевным ультрамарином.

Ты мои читала письма. Улыбаясь. У камина.

 

Скажи, ты тоже видишь это?

 

Скажи, ты тоже видишь это? –

Как с неба льются капли света,

Что солнце с морем – заодно,

Что ночь в лимонном кимоно

К рассветной гибели стремится?..

 

Морщинкой августа на лица

Ложится будущая тьма,

Плывут зыбучие дома,

И в нашу глушь бежит зима –

Пушистой розовой лисицей…

 

И мы поплывём

 

Наша река 

так велика – 

пришлось поставить два маяка.

Ладим третий у меня в огороде.

Плывут пароходы, 

летят самолёты –

шлют телеграммы:

«Спасибо, друзья, за маяк, 

а то нам никак

не доковылять до речной середины.

Там всюду ямы 

и льдины,

и гиппопотамы».

Да, верно, всё так.

Мы знаем и сами,

что где-то у дальней и мрачной пучины 

по тайной, неясной научной причине

ходят на лодочках под парусами –

неустрашимы и златобороды – 

мозолестостопые бегемоты. 

Они там возводят холмы и долины,

и гроты,

что увиты медузами

студённопузыми.

 

А один наш картограф вчера проследил 

за движеньем планет.

а потом, шевелюру взъерошив,

примчался на площадь

и там завопил:

«Друзья и коллеги!

Простите, я чуть запыхался на беге,

но молчать нету сил!

Другого берега попросту нет!

Он куда-то уплыл 

без кормил 

и ветрил!

А может быть, даже к неведомой Веге

вознёсся на звёздной крылатой телеге!».

И мы утешали его, чем могли,

и давали ему кисели,

и подарили ему леденец,

и он поостыл, наконец,

перестал шмыгать носом,

ушёл

играть в волейбол.

Но остались вопросы.

 

И когда наша даль вечереет,

мы гуляем по скверу

и думаем, спорим, но верим же, верим! –

вернётся сбежавший, исчезнувший берег!

Должно быть, он спрятался просто

на время.

И нам просигналят оттуда огнём.

И мы поплывём.

 

Когда приходит весна

 

Когда приходит весна и тает повсюду снег,

В нашем дворе бродят Гамлет и князь Олег.

О чём-то шутят, спорят и говорят.

А следом ползёт змея, источая яд.

Но принцу и князю вовсе не до неё,

Поскольку весь мир спрятался в их копьё.

А они сжимают, держат его вдвоём.

Что в нём такого? Оно – как шахтёрский лом,

Хотя в нём огни вселенных мчатся, что было сил.

А с тучки слетает ангел – десятикрыл,

Садится на мой балкон и глядится вниз.

А змея тут же шепчет: Приятель, потише, плиз…

И ангел делает вид, будто не при делах.

Он обрастает шерстью, он весь в репьях.

И бурчит: «Верно, дело-то не моё».

И пишет стихи, и незримых жуков клюёт.

И тогда я кричу: «Скорее!». Мы мчим во двор,

Пока ещё слышен говор и тихий спор.

Но если Змей их настигнет (ох, жала его остры!),

Нам, дорогая, придётся спасать миры.

 

Опавших бабочек собираю

 

Опавших бабочек собираю.

Не знаю, спасу ли.

Небо в лучистой оправе,

Будто в июле.

 

Но уже октябрь,

И закат розов.

Солнце смотрит в иллюминатор –

Брусничны косы.

 

Рощи задремали –

Румяны тоже.

Отдам им бабочек в мае,

Пока буду должен.

 

Путь бороны

 

Капитан землепашцев завершает дела на земле,

Улетает в кипящий стеклоугольный бетон.

Сверяя маршрут с морщинами на хозяйском челе,

Улыбаясь, машет крылами его птеранослон.

Приземлившись, капитан заходит к соседу – мастеру эдд,

Что теперь пишет оды, размахивая топором в пустоте.

А тот, разрывая в клочья радость прежних побед,

Бурчит, что слово – только одно, остальные не те...

 

Буря в стакане города к рассвету почти улеглась.

Немного солнца в холодной войне – это ль не повод к переводу часов на язык весны?

Капитан знает: то, что для иных – грязь,

На деле – путь бороны.

И он достаёт бурдюк, разливает в стаканы

Соки земли, в которых – и смех, и плач.

И мастер эдд пьёт с капитаном

За здоровье прекрасных кляч.

 

Когда умирают великие люди

 

Медведь, живущий в дупле, просыпается раньше всех.

Позёвывает, переодевается в утренний мех,

Кричит «Привет!» зяблику и пустельге

И шлёт смайлик-солнышко Бабе Яге.

Потом вылезает и принимается за цигун,

Чтоб за спиной не шептались: Какой неуклюжий шатун!..

«Да, шатун! – ворчит косолапый, – А куда деваться?

Всё она – будь неладна! – реинкарнация…

А когда-то был Чингис-ханом… кажется… или...

Александром… ну этим… как его там?..

Ныне ж иногда ловишь краба по пояс в иле,

А рядом – гиппопотам…»

Тут надо сказать, бегемот и сам иной раз, забываясь, поправляет корону.

Сказывает, был прежде (не врёт ли?) Цезарем и Наполеоном. 

Даже малина, что растёт на отшибе, шелестит, что она – Суламифь.

Но медведь с бегемотом не верят, полагают, что это миф.

 

По вечерам на отмели они пьют файф-о-клоковый сок.

«Скоро, – бурчит медведь, – ты готов?.. новый кванто-бросок».

Гиппопо, улыбаясь, кивает. Льдинка солнца тает на океанском блюде,

Тени вокруг застыли…

И никто ни о чём не жалеет. Все знают: Когда умирают великие люди,

Перестают умирать простые.

 

И лишь один ангел

 

На слониках из фарфора,

На бегемотиках из вельвета

Ехали ангелы, щебетали хором,

Роняли янтарное и фиолетовое.

И всходили ирисы и пионы,

Кувшинки и васильки.

И дали звенели бездонным

О том, как мы бесконечно близки 

Друг другу, небу, земле и морю,

И безбрежным просторам ночных светил.

И пела радость... И лишь один ангел на слонике из фарфора

Всё оглядывался и крестил нас. Оглядывался и крестил.

 

Огни

 

Горят далёкие огни,

И там какие-то они

Живут себе, не тужат.

У них, должно быть, ужин.

Сидят на кухоньке вдвоём,

А их уютный старый дом

Плывёт летучим кораблём

Куда-то в дальни дали,

Где тьмы и не видали...

Да, знаю, я придумал их, 

Вот взял, да выдумал двоих.

А всё не так – иначе.

Поначитался вздорных книг,

И оттого чудачу.

А там... А там лампадный чад!

И образа мироточат,

И старец в малахае

Сидит кудлатый и седой

И пишет сказки бородой,

В слезу её макая.

И всюду тьма глухая.

Хотя... А вдруг там НЛО?!

Упал, и сломано крыло,

И инопланетяне

Всё тянут – не потянут

Чего-то гаечным ключом,

Но леший им кричит: Качнём!

Эй, водяной, упрись плечом!

Давай-ка, брат, поможем

Парням зеленокожим!..

И, разводя хвостами воду,

Несут русалки бутерброды.

Но... снова вряд ли. Да, впросак

Я угодил, пожалуй,

И всё ни чуточки не так,

Как навоображал я.

И – никакого НЛО,

Меня тут вовсе занесло.

А там вдвоём сидят они.

Их взоры – лучики в тени,

И чем-то нам они сродни –

Живут и зла не помнят.

Их чада утром загалдят.

Ну, а пока они сидят,

Их вечер даже непочат.

И сонный лунный тихопад

Стекает в сумрак комнат.

 

Прапрадед пил с утра какао

 

Прапрадед пил с утра какао,

Вкушал яишню не спеша.

Читал газету. Радикалов

Корил в четыре этажа.

(Они опять призвали к стачке,

А тут – Цусима и позор!..)

Потом адресовал укор

Министрам, дворнику и прачке;

Честил полицию («сатрапы»!),

Сердясь, хватал сюртук и шляпу

И с тростью выходил во двор.

Пора в присутствие! 

– Извозчик!

– Да, барин!.. Мигом долетим!

– Какой те барин? Я попроще!..

Давай же, трогай…

 

Горький дым

Уже стелился над страною.

Всходило новое. Иное.

Не лёгкий жребий выпал им…

 

Сто лет промчалось, даже боле.

И снова слышится: «доколе?».

(У нас особенная стать!)

И дым опять тягуч и едок.

Но спи спокойно, славный предок!

Прорвёмся! Нам не привыкать!..

 

Взмахом руки

 

Утро ещё спит,

А мы с дедом уже на пирсе – прихлёбываем какао, жуём бутерброды.

В очерёдку глядим в бинокль – как там «наш-кит»?

Не подался ли к антиподам?..

Родители снова где-то.

В Африке? В Азии? Уговаривают людей бросить войну.

А у меня каникулы. Я у деда –

Выращиваем жирафов и маленьких гну.

Зорька выдалась так себе.

Над морем – марево. Ни чаек, ни альбатросов.

Но деда не удержать в скорлупе.

Он смеётся: «Бежим к заливу! После - повелокроссим.

А с обеда, пожалуй, махнём в тростники – 

Поохотимся на крокодила.

Как тебе этакая идея?».

Мой взгляд цепляется за буйки,

Невпопад отвечаю: «Знаешь, я мечтаю стать чародеем».

Он улыбается: «Все люди – волшебники, только об этом забыли.

Смотри-ка!». 

Дымка тут же алеет, как лужок - от зреющей земляники.

И мой дед Лонгрен

Взмахом руки запускает день.