Ольга Шенфельд

Ольга Шенфельд

Четвёртое измерение № 21 (369) от 21 июля 2016 г.

Подборка: Я не акын и не шаман

* * *

 

Быть вечно юной поэтессой
Не представляет интереса,
Хотя и вправду не стара.
Другим и старость не помеха
Манить стихом как дольним эхом
Счастливца в рощу до утра.
То зов тоскующей сирены,
То кровь бессмысленной измены,
Разлуки, встречи, стоны, сны...
А я с одним и тем же мужем,
И веют строчки зимней стужей
Без обещания весны.

 

Была б поэтом современным,
Привычно б вывела на сцену
Обычный серенький денёк –
Вот чашка утреннего кофе,
Вот в электричке юный профи
Включает свой железный рок,
Не зная греческих трагедий.
Вот дома вздорные соседи
Грозятся бабушкин сервиз
Разбить о головы друг друга,
А за окном играет вьюга


(Так старый пудреный маркиз
Терзает скрипку от Гварнери),
Танцуют тени на портьере...
Катрен. Другой. Потом финал –
О том, что скрипки бесполезны
Поскольку мир висит над бездной
И любят мальчики металл
(На самом деле, рэп и соул).
Я пропустила эту школу,
Я не акын и не шаман,
А старомодному поэту
Не удается без сюжета
Заполнить рифмами экран.


Мои неверные сюжеты
Толпой туманной вьются где-то,
К другим стучатся: «Отвори».
Молчат натянутые струны,
И стихотворные лакуны,
Как раны, ноют изнутри.

 

Сальери

 

Теснятся флейты и гобои под париком его взлохмаченным

И филигранное барокко струит серебряную нить.

Приходит муза к ним обоим, не попрекая неудачами,

Несправедливо и жестоко её в измене обвинить.

 

Ей открывает Моцарт двери. Привычно и сосредоточенно

Катает звуки в тонких пальцах, кладёт на кончик языка.

По кругу мечется Сальери, обрывки нот ложатся клочьями:

«Пусть едет в свой убогий Зальцбург, пока живой... пока... пока...»

 

Он занят делом. Дар Изоры он по крупинкам делит надвое:

«Нам слишком тесно в этом мире, я не отдам его тебе»,

А Моцарт нотные узоры выводит точные и ладные:

«Пойду похвастаюсь в трактире – Сальери платит за обед».

 

Ни чувств, ни мыслей, ни эмоций. Сожжён бесплодными обидами,

Сальери ждёт последней боли освобожденья и стыда.

И на прощанье скажет Моцарт: «А знаешь, я тебе завидую –

Такие нежные гобои мне не давались никогда».

 

Нойшванштайн

 

Вновь лавиной раскатятся выстрелы, и в ущелье сорвётся мишень.

Этот замок из сахара выгрызла королева баварских мышей.

 

Он течёт, растворённый туманами, и взлетает, туманом рождён.
Тот, кто жил лебедиными станами, но зачем-то наследовал трон,


Окружённый мечтами и страхами, на бессмертье, на боль и позор,
Собирал этот замок из сахара на обугленных пряниках гор.

 

Тюрьмы, форты, осадные крепости... пусть в долине кричит вороньё,

Но хозяин прекрасной нелепости лишь безмолвно глядел на неё.


Сердце птицей кружилось непознанной и срывалось оленем со скал.
Не умея из звука и воздуха, тратил мрамор и звонкий металл.

 

Не на бархате чёрном жемчужина, на соломе обглоданных крыш.

С чердаков доставали оружие, голодны, как церковная мышь.

 

Он из зала холодного тронного на народ нагляделся сполна

И покорно расстался с короною, не заметив, была ли она.


Горний край обернулся игрушками дорогой, непомерной цены.
Что же делать, коль замки воздушные королям никогда не даны?

 

* * *

 

На ветвях, цветущих снегом,

Ледяные зреют вишни,

Городок из взбитых сливок

Крыт швейцарским шоколадом.

Здесь, обнявшись, быль и небыль

По горам скользят неслышно

И текут неторопливо

Бесконечные баллады –

 

Не по замыслу поэта,

А по доброй воле неба,

Синим шёлковым подолом

Обметающего плиты

В том краю полуодетом,

Где качает быль и небыль

Колыбельная гондола

Под мостом полураскрытым.

 

В рыжем бархате кленовом

По узорной черепице

Бродит осень. Над беретом

Фейерверк петушьих перьев.

...В жизни той, где всё не ново,

Умереть и вновь родиться,

В мире воздуха и света,

Где всегда полны деревья

 

Нежной завязью весенней,

Сочной тяжестью плодовой,

Золочёной паутиной,

Белоснежным пухом птичьим.

В мире, праздничном для зренья,

В мире, верящем на слово,

Где для мести нет причины

И у страха нет обличья.

 

Мишлинг

 

I

 

Он был отличный прусский солдат  – и даже именем Фриц,

Он твёрдо знал: ни шагу назад, ни капли из-под ресниц.

 

Медали, первые ордена, статьи берлинских газет,

Сердечный жар ночами без сна Луиз, Шарлотт и Лизбет.

 

В речах всё чаще звенел металл, блестел во взгляде порой.

Вот только пленных не убивал,  давал слабинку герой –

 

Евреев выведут из колонн, во лбу поставят печать –

В другую сторону смотрит он, не сняв автомат с плеча.

 

Но шёпот новеньких пресекал товарищ и командир:

«Его арийцем фюрер назвал и подписью подтвердил.

 

Устав превыше наций и вер – на фронте этот закон.

Смотреть на Фридриха снизу вверх и быть такими как он!

 

Привыкли пыжиться напоказ, посмотрим в первом бою.

Эй Фриц, вчера подписан приказ. Танцуй – увидишь семью».

 

II

 

Комендатура, лагерь, а как уютно.

Кресла, герани. Картина – ночной Берлин.

Милая фройляйн (испуганно почему-то) :

«Кофе, пожалуйста. Вафли. Печенье, тмин».

 

Платье, причёска, но видно – из заключённых –

Вечная грусть позабытых еврейских глаз.

Взгляд у отца был горячий, весёлый, чёрный...

«Не беспокойтесь. Его приведут сейчас».

 

Смотрит – как будто на хлеб заползла мокрица.

Верный служака: прикажут – мокрицу съест.

Не удержался, присвистнул: «Отец арийца!»

В сторону, громко: «Когда б не железный крест...»

 

Выстрел… ещё раз ... собака ... другая ...стоны...

Смотрит, зараза, и не подойти к окну.

А за воротами новые эшелоны

Чьих-то родных, искупающих – чью вину?

 

III

 

Ни улыбки. Как будто не помнит меня.

Дряхлый, грязный, безумный – отец!

Испугался мундира. Не дался обнять.

Хоть бы имя назвал, наконец.

 

 Всё бормочет, трясётся, не смотрит в глаза:

– Я доволен... уж так суждено...

– Хочешь кофе, печенье?  – Печенье нельзя.

– Ешь, не бойся.  – Я только одно.

 

Всё до крошки. С урчанием. Жрал и лакал –

Он – маньяк безупречных манер.

И с одежды. И с пола кусок подобрал.

 

– Благодарствуйте, герр офицер,

 

Мне давно не случалось так вкусно поесть.

И на миг прояснившийся взгляд:

– Поздравляю с наградой. Великая честь.

Я прощаю... Они не простят.

 

IV

 

И всё. Увели. Расстреляли. В затылок? В лоб?

Не знаю, не видел. Быть может, пальнули в воздух –

Помучить меня. Комендантик вернулся поздно,

Был счастлив, как крыса, и всё хохотал взахлёб.

 

Всесильный плантатор, покорный живой товар...

А кто не простит, почему? Не казалось бредом.

Евреи? «Пора распрощаться с еврейским следом,

Мы немцы навеки» – я помню твои слова.

 

Чистейший ариец. Белее, чем молоко.

Сам фюрер доволен. Я выполнил все заветы.

В арийское небо с армейским уйду приветом

По собственной воле, так глупо. И так легко.

 

Прощай, комендантик. Останешься вечно жив.

Твой ад на Земле – эшелоны, бараки, вышки.

Так кто не простит? Божьи ангелы? Сам Всевышний?

Он создал войну, я всего лишь на ней служил.

 

Уж лучше не верить. Последняя точка. Край.

В висок или глаз? Всё равно. Хороша картина.

Ни ада, ни рая. Конец. Ни отца, ни сына.

 

... – Но Родина вечна. И вам выступать с утра.

Живи для Отчизны. Умри за неё в бою.

Германия, сын! Дезертировать ты не вправе...

 

Проклятие, папа, тебе и твоей державе –

Кровавая сука, за что я её люблю?

 

Короткая вспышка. Щелчок. В потолке дыра.

«Быть может, однажды я всё же поверю в Бога».

 

Поспи до рассвета. Осталось совсем немного.

За орденом новым тебе выступать с утра.

 

Прапамять

 

У пылающей светом Синайской горы

Я стояла – одежды и кудри чисты.

Убежав от надзора послушной сестры,

Я касалась ногами запретной черты.

 

Мир купался в волнах золотого стекла,

Уплывала, кружилась, летела душа,

А сестра незаметно ко мне подошла

И держала за плечи, почти не дыша...

 

Я так часто и глупо живу не всерьёз,

Забывая рассчитывать жизнь по годам,

Но приходит опять безответный вопрос:

Кто из нашей семьи перешёл Иордан?

 

...Не дымились, чернели подножия гор.

Легионы стянулись к последней черте.

Вещий Город голодные руки простёр.

Половине из нас умирать на кресте,

 

Половине исчезнуть на рынках рабов,

По дорогам брести, кандалами звеня.

Я смотрю на холодные искры костров.

Но к какой половине причислят меня?

 

Помню серьги, серебряный узкий браслет

И не знаю, чем кончилась эта судьба.

Промелькнули последние тысячи лет,

Я всё ту же копну убираю со лба,

 

Не желая укладывать, стричь и плести –

Пусть летят, как тогда – у Синайской горы.

Если б снова пройти по тому же пути

И почувствовать кожей ладони сестры.

 

Все прошедшие жизни сложить, пролистать,

Понимая причины, потери, дары,

И уверенно, точно – последнюю вспять –

Прямо к Солнцу, минуя чужие костры...

 

Но и тот, кто намного сильнее меня,

С вечным знанием будет ли счастлив и жив

На Земле, что не помнит вчерашнего дня

И историю прячет в постыдный архив?

 

* * *

 

В день оплаченных долгов
Я уйду, себя жалея,
По волнистой галерее.
Не расслышат шум шагов

Ни подруги, ни враги –
Не дано ни тех, ни этих.
Вспомнят выросшие дети,
Но не скажут: «Помоги».

Всем раздам, кого люблю,
До последней мелкой меди.
Ни трагедий, ни комедий
Не устраивай, молю.

Я всегда была одна
И всегда была любима.
Горстка праха. Струйка дыма.
Дети, внуки, письмена.

 

Март

 

Король бездонной синевы

И невесомых слов

Одной кудрявой головы

Из тысячи голов,

 

Что, как кувшин, полна смолой

Бессонных вязких дум,

Коснётся нежно и светло

И отведёт беду.

 

Король без крон и без корон,

Без свиты певчих птиц,

В какую даль сегодня он

Глядит из-под ресниц?

 

Бездомный март, продрогший март

В обманчивую тишь

Спешит, как тощий Бонапарт

В свой гибельный Париж.

 

Апрель раскинет сеть измен,

Май окружит листвой.

Что ждёт тебя? Почётный плен?

Побег? Последний бой?

 

Простор бездонной синевы?

Короткий славный век?

Спеши – на первый зов травы

Сквозь побеждённый снег.

 

Кризис среднего возраста

 

Какова королева, таков и Париж –

Это значит, Парижу не быть.

Прошепчи, прошурши, бессловесная мышь,

Ты могла бы иначе прожить?

 

– Даже думать об этом – тяжёлая боль,

Лучше спрятаться в сонную мглу.

Какова королева, таков и король –

Он скребётся в соседнем углу.

 

– Ты мечтаешь?  – Мечтаю пожить, не спеша.

Всё сильней притяженье Земли.

Я на свет родила не безликих мышат,

Значит, будут ещё короли.

 

Лекция

 

Он твердил, что в движении смысл бытия,

Что дорога важнее, чем дом и семья,

Что познанье – эдемский надкушенный плод

Достаётся тому, кто стремится вперёд  –

Через пламя и дым, через горечь и боль,

Создавая, круша, недоволен собой,

Не боясь ни трудов, ни опасных затей.

Лишь борьба обезьян превращает в людей,

Разобщённое племя – в великий народ.

Вся история мира – движенье вперёд!

 

За окном перепрыгивал ветер дома.

Человечество снова сходило с ума,

Чтоб на миг устыдиться и взяться за ум,

И опять – по грязи, по крови, наобум,

Создавая, круша, задыхаясь в петле...

Я мечтала:  а вдруг, через тысячу лет,

Подбирая эдемский надкушенный плод,

Мой потомок в учебнике школьном прочтёт:

 

«Человечество может спокойно стареть.

Интересна  лишь первая  яркая треть

Двадцать первого века. Потом тишина,

Жизнь лениво течёт, никому не страшна,

Ни злодейства, ни подвига. Только покой.

Что историку делать с эпохой такой?»

 

ЛжеВийон

 

Рождённая зимой, люблю я зной,

На севере живу с мечтой о юге,

Скольжу под солнцем тусклою луной.

Мне близок тот, кто канул в век иной,

А рядом нет ни друга, ни подруги.

Я лишняя, я каждый миг нужна,

Я верная неверная жена,

Мне больно всё, поскольку хата с краю.

Век молода и никогда юна,

Я над ручьём от жажды умираю.

 

Обычная, творю я колдовство,

Бессильная, владею вечным светом.

Я – тень теней, пустое существо,

Я значу всё, не знача ничего,

Я родилась прислугой и поэтом.

Тоска смешна, любовь рождает страх,

Мне вечно жить в исчезнувших стихах,

В толпе безвестных лаврами играя –

Успех в игре порой страшней, чем крах.

Я над ручьём от жажды умираю.

 

На то, что не понятно никому,

Я дам ответ, не услыхав вопроса.

Ведь неподвластны моему уму

Лишь детские «зачем» и «почему»,

Глупей меня лишь признанный философ.

Мартышкин труд мои уносит дни,

Потом семья, потом гашу огни,

Домашний ад предпочитая раю.

Пусть муза ждёт, мы снова не одни.

Я над ручьём от жажды умираю.

 

Мой добрый принц, коль ты на свете есть,

Я встретится с тобой почту за честь.

Окрестности бесцельно озирая,

Ценя насмешку, ненавидя лесть,

Я над ручьём от жажды умираю.