Павел Шаров

Павел Шаров

Четвёртое измерение № 21 (297) от 21 июля 2014 г.

Подборка: А родина – вот!

В списках значился: R 080

«45-й калибр» – конкурсная подборка

* * *

 

На кладбище ехали, помню, мой дядя

сказал мне, в окошко автобуса глядя:

«А родина – вот!» – он кивнул на погост –

и светел и прост.

 

Да, родина здесь, где снимаю я шапку.

Но – встречу отца я и деда, и бабку.

Прошу подаяния – неба ломоть.

Ты слышишь, Господь?

 

А здесь, на земле, прямо неба напротив,

врос в землю домами тот город, где портим

мы кровь своим близким – они все умрут.

Но ты еще тут.

 

Декабрьскою ночью – морозной и долгой –

мне грезится дом с новогоднею ёлкой

и свет – тот, который в душе не померк, –

незримо – поверх.

 

Любовь, ты не снилась, но в яви настигла.

Твой год с величавой повадкою тигра

уходит, в душе отпечатав свой след

путями комет.

 

* * *

       

Я стыну. А самосожженье

души – вот единственный путь

к бессмертью. С тобой бы я, Женя,

взошёл на костёр, чтоб раздуть

из душ наших пламя.

                        Не помнишь

себя в эту ночь – белены

объелся. Хрипатую полночь

пробили куранты Луны.

…Не пятый этаж – поднебесный.

А мир ещё не сотворён.

Дух Божий летает над бездной

в начале начала времён.

Меня и тебя Он в Эдеме

поселит, создав в День Шестой.

 

Да что ж это я в самом деле

тебя не одёрнул: «Постой!

Жена моя! Плоть моей плоти

и кость моей кости – ребра,

о саде Эдемском в заботе,

от Древа Познанья Добра

и Зла не вкушай!»

                        И мы оба –

которую тысячу лет –

бредём от рожденья до гроба,

уходим, приходим на свет –

плоды материнского чрева,

и каждый мужчина – Адам,

а каждая женщина – Ева.

 

Когда Богу душу отдам,

вернусь из изгнанья. И будем

с тобою мы вместе опять.

Я стыну. Стучу в лунный бубен:

ну где мне тебя отыскать?!

 

* * *

 

В Боге скрыта последняя тайна,

а для Бога  она в человеке.

Жизнь то «вира!» кричит, то «майна!»

Как таджики или узбеки,

 

наши души на вечной стройке.

Я не знаю в целом Проекта,

но кладу – ряд за рядом – строки.

Надо мною незримый Некто –

 

Архитектор. Наставив циркуль,

очертил Он строенье мира, 

это общая наша церковь,

души трудятся: «майна-вира».

 

* * *

 

Мне исполнилось восемнадцать. И я был горд –

совершеннолетие! Мать испекла мне торт.

Правда, не было в торте свечей,

и гостей в доме не было. Будто ничей

 

не родственник (не говоря уже – друг),

сидел я 7-го июля. Отрезал кусок, и вдруг

грянули трубы и барабан: то заработал Шопен

во всю силу лёгких! А вяз шумел

 

у «Овощного». И шла процессия вдоль

улицы Жизни Космодемьянской. С луны он свалился, что ль,

этот покойник?! Я поперхнулся. Высунул торс –

ох, не глядеть было б лучше! Выбросил торт,

 

возненавидел свой день рожденья, а цифру 7

предпочитал лишь на «Трёх семерках»  (я с них косел

в отрочестве, но больше любил «Агдам»).

Я тебя – слышишь, жизнь? – никому не отдам!

 

Он жив всею кроной, свидетель мой, вяз,

связала нас кровно словесная вязь.

Так жизнь – та, что  в торте не стоила свеч, –  

вскипела в аорте – и хлынула речь.

 

* * *

 

В свете фонарном белые мухи.

Мчатся над городом бесы ли, духи.

Не разглядеть невидимку-луну.

Если я жизни в глаза загляну,

что я увижу? Грядущее – в прошлом:

небо, набухшее снежною прошвой,

и человек – он не видит ни зги

из-за пурги.

 

Кони храпят ли, авто ли гудят ли,

ты разберёшь в этой буре навряд ли,

всё перепуталось в зимнем плену.

Если я правде в глаза загляну,

что я увижу? Былое – в грядущем:

небо, кофейной подобное гуще,

и человек – он гадает на ней,

сколько же дней

 

выпадет – мало их будет ли, много?

Гладкой, ухабистой ляжет дорога?

Встали, буксуем – ни тпру и ни ну.

Если я смерти в глаза загляну,

что я увижу? Не видно ни зги мне.

В заупокойном заходится гимне

ветер, не жить мне под этой луной –

есть мир иной.

 

* * *

 

Лезет ветер в оконные щели.

Я и кот в комнатушке-пещере –

одиноко и скверно обоим – 

я курю, он когтит обои.

Тлеет лампа безвольным светом.

Ну а больше одним «поэтом»

или меньше – плевать, ведь в папках

сотни строчек – все в белых тапках!

 

Так сидишь вот один и куришь.

А Фортуна сложила кукиш

и еще ухмыляется, стерва.

Ах, к чему я пришёл, Эвтерпа?

Ради Бога откликнись, Муза!

Никогда я не жрал от пуза.

Мне бы песню сверчком запечным

пропиликать о сущем, вечном.

 

Там, за окнами, ад предместий

изнывает от жажды мести.

Хилый разум нам вышел боком,

потому что он проклят Богом.

Город призраков, город монстров,

как хрипит он в петле погостов,

как утра ядовито-серы

от бензина, угля и серы!

 

Когда солнце прямой наводкой

в окна вдарит – охрипшей глоткой

что я выкрикну?! Боже правый!

я верчусь шестерёнкой ржавой.

Ах, Господь! я в душевной коме

ни во что ведь не верю, кроме

смерти, – страшен мне гроба ящик,

ибо вымер мой дух, как ящер.

 

* * *

 

Ты прости меня, моя жизнь, за всё сразу:

у меня были мысли прибавить газу

в нашей старой плите (всего две конфорки),

ну а спичку забыть поднести – и уснуть, а проснуться в морге,

у меня были мысли в облупленной ванной

отворить себе жилы – и слиться с нирваной,

у меня были мысли задрыгать ногами,

сунув голову в петлю, – своими руками

я хотел навсегда с тобою покончить,

напоследок забившись в предсмертных корчах.

 

Только завтра Прощёное воскресенье.

Жизнь, прости и впусти в свои светлые сени

мою душу. Прости ей великую ересь –

она смерти желала, во всем разуверясь.

Да, наверное, будь я умнее и взвесь я

все «за» и «против» – душевное равновесье

я б обрел. Но я не хотел – и сейчас не хочу, говоря по чести, –

рассчитывать варианты, прикидывать: есть ли

шанс отыграться, душу ставить на карту: козырной  масти

нет и не будет, коль мир во власти

ты же знаешь кого…

                              Не я тебя выбрал,

ты – меня, и, значит, я всё-таки выиграл.