Рита Бальмина

Рита Бальмина

Четвёртое измерение № 36 (240) от 21 декабря 2012 г.

Подборка: мегаполис

* * *

 

С небес бросается пророчеством

Вначале сказанное Слово.

И, занимаясь словотворчеством,

Его приемли за основу.

Поэта разбивает лира

Параличом. Ему конец

Приходит, нищий, как Творец,

Ещё до Сотворенья мира.

К тому, кто с голоду подох,

Владея словом, словно Бог,

Не поворачивают лица,

Но льётся матерный поток

За грани гранок грязных строк –

И злится, продолжая литься...

 

9 Мая

 

Поскольку жизнь не стоит ни гроша,

Вдоль Млечного Пути мычат коровы,

Они идут – обречены, суровы –  

Созвездья сокрушённые кроша.

 

Кто гонит их бессмысленно и грубо?

Чей хлыст свистит: «Скорей, скорей, скорей?»

Никто в лицо не знает мясоруба,

Никто не видел звёздных алтарей.

 

Но надо всем – кровавый знак Тельца,

И вой войны и вонь – на бойне смрадно,

И путается в нитях Ариадна,

И окружённым не прорвать кольца.

 

И миной в Лабиринте – Минотавр,

А пьяных победителей ватага

Стреляет вверх сквозь опалённый тавр

В провалы звёзд над решетом рейхстага.

 

* * *

 

Там, где снег на ветках месяцами

В безлунном гипнотическом мерцаньи,

Где волки воем, а собаки лаем,

«Заре» или «отбою» подпевали,

Где вспоминали имена и отчества

Для протокола, –

Меня учили одиночеству

Семья и школа.

 

* * *

 

Корявый пень, замшелый, заскорузлый,

И свет давно угаснувшей звезды,

И древней речки высохшее русло,

И допотопных ящеров следы,

Старинный герб на выцветшей купюре,

Лет двести пролежавшей в тайнике –

И в будущих веках и в их культуре

Поэзия на русском языке.

 

* * *

 

Я изгоняю стаю из себя –

И тает тайный айсберг подсознанья,

Взлетают кремнеклювые созданья,

Изданье Фрейда крыльями дробя.

 

И клювы клацают, заклещивая зёрна

Желаний – от желанья воздержись,

Чтоб не участвовать отныне в порно-

Спектакле под названьем «жизнь»,

 

В истории распоротой подушки,

Вобравшей крик кровавого погрома,

У крематория, глотающего тушки

Читавших Юнга, Адлера и Фромма.

 

Но лап когтистых не врастают корни

В чужую землю, как в свою добычу,

И, хищно ухая, а не курлыча:

«Ни пуха, ни пера», – проворней

 

Густая стая пустоту пластает,

Горластая, усталая семья...

Я изгоняю стаю из себя,

Не зная, что меня изгнала стая.

 

Стрекоза

 

Крыло прозрачнее намёка,

Зрачки прозрачнее крыла,

И лжепророчество жестоко

О том, что молодость прошла.

О старости больной и нищей

Предупреждали муравьи,

Сказали – утоплю в винище

Все одиночества свои.

Со дна хрустального бокала,

За призму пристальных зеркал,

Где призрак муравья устало

И прозаически икал,

Взлетает праздничное чудо,

Пустая радостная прыть –

И я оправдывать не буду

Свое недоуменье жить,

Уменье взмыть и неуменье

Держать в уме немое слово.

Да не подвергнется сомненью

Безмерность мудрости Крылова.

 

Экзотика

 

На самом деле было хорошо

Спать у костра в обнимку с чужаком,

И в ледяную воду – нагишом,

И по безлюдным скалам – босиком.

И падая в косматую траву,

На варварском наречьи этих мест

Шептать ему, что грежу наяву,

Что здесь мне никогда не надоест.

Но твёрдо знать, что это эпизод:

Через неделю, если повезёт,

За мной сюда вернётся вертолёт

И на Большую Землю заберёт.

 

* * *

 

Мы обнаружим не роман, не повесть,

А лишь сюжет для крошечной новеллы,

Когда на койку, чистую, как совесть,

Меня уложишь ложью неумелой.

 

Мы обнаружим не ума палату

И даже не палату психбольницы,

Когда проснёмся утром поздновато,

Чтобы на яркость солнца разозлиться.

 

Мы обнаружим Ялту или Сочи

Вчерашней жизни, прожитой немудро.

Чего от нас ещё Всевышний хочет? –

Ведь вечер был уже – и было утро.

 

реквием

 

1.

 

Кто выдумал тебя, дурная весть,

Порвавшая струну арфистки-стервы?

Употребляя ржавые консервы,

Мы угрожали дирижёра съесть.

Скрипичный ключ скрипел, корёжа нервы,

И струнные настроились на месть.

И только ты, вальяжный, как рояль,

Предпочитая на рожон не лезть,

Топтал в сердцах рояльную педаль

И неуемно пил, зачем невесть.

Stakatto опрокидывал стакан,

На время обезвреживая рану,

И нотный стан бежал во вражий стан,

И пальцы беглые взлетали рьяно.

От горьких возлияний затяжных

На нет сходило нежное piano,

И уводили пьяного буяна

Под белы руки двое пристяжных.

 

2.

 

В гастрольном, безалаберном раю

Шуршали по обоям тараканы.

Ни их, ни нас не приглашали в Канны.

Ты говорил: «Кантату раскрою,

Сошью не фрак, а тройку из пике

Фартовей, чем с помойки налегке».

Но дирижёр был в ч1рном сюртуке,

И он махнул на нас из горних сфер,

Своей волшебной палочкой взмахнул,

Чтобы душевной музыки баул

Скатился в скверный маргинальный сквер,

Где ты блевал и задыхался, силясь

Подняться, до скамейки доползти.

А у рояля ноги подкосились –

И сделалось с тобой не по пути.

 

3.

 

Морозный миг финального аккорда,

Тромбон – небритая с похмелья морда –

Свое лекарство разливал по флягам.

Венки проплыли под пиратским флагом –

Вчерашние концертные цветы,

И наконец, с небес увидел ты,

Что, как невеста, белый и нарядный,

Взбежал рояль по клавишам парадной,

Ампирные перила теребя,

Туда, откуда вынесли тебя...

 

мегаполис

 

1.

 

Мегаполис, продрогший до мозга костей

И промокший до синевы.

Я попала сюда, как в хмельную постель

К чужаку с которым на «вы».

Мегаполис тоннелей и эстакад,

Над Гудзоном дающих крен,

По мостам и трассам сползает в ад

Под воинственный вой сирен.

Мегаполис: Эмпайр попирает твердь,

Припаркованный к облакам,

На Бродвее рекламная круговерть,

Мельтешат мультяшки «дот кам»,

Но армады высотных жилых стволов

Неустанно целятся ввысь.

Пожирай журнальных акул улов

Да избытком быта давись.

Поздний брак по расчёту с тобой постыл,

Но вопящую душу заклеил скотч,

И на сотни миль твой враждебный тыл...

В мегаполис по-лисьи вползает ночь.

 

2.

 

город-ад

город-гад

ты настолько богат

что сидишь на игле без ломки

героиновой дури сырой суррогат

да прикольных колёс обломки

 

город рай

самый край

здесь живи-умирай

марафетным жрецам на потребу

шприц-эмпайр обдолбаным шпилем ширяй

варикозные трубы неба

 

смерти нет

это бред

упраздняю запрет

над тобой косяком проплывая

ты пейзаж я портрет

над бродвей лафайет

траектории тает кривая

 

я обкурен и пьян

и тобой обуян

и бореем твоим обветрен

обнимая кальян

разжимаю капкан

вертикальных твоих геометрий

 

3.

 

Я вернулась в мой город – до слёз незнакомый,

на хайвэй, под сирены впадающий в кому,

где названия улиц знакомы со школы,

где ржавеют друзья на игле под приколы,

где на каждом шагу вавилонские башни

упираются в твердь. Когда рушатся, страшно...

Отцепись от меня, незнакомый прохожий,

на вэст-сайдском наречьи своём чернокожем!

 

4.

 

Это просто Нью-Йорк и ноябрьская стылость,

Это просто полтинник уже «на носу»,

И небесная твердь прорвалась, опустилась

На плечо, на котором ребёнка несу.

 

Он устал и уснул, шебутной почемука,

Я от стужи его прикрываю рукой.

И не крест, но крестец и крестцовая мука,

Мой последний шедевр, невербальный такой.

 

Что писать? И зачем? После Вертера – ветер,

После Бродского вброд сквозь бурлящий Бродвей.

Озаряется вспышками Верхний Манхэттен,

Подколёсной водой обдаёт до бровей.

 

Это просто Нью-Йорк, ноября декорации...

Как бы мокрым зонтом от борея отбиться и

На прокрустову лажу второй эмиграции

Положить отсечённые ею амбиции?