Семён Липкин

Семён Липкин

Все стихи Семёна Липкина

1919

 

Разбит наш город на две части,

На Дерибасовской патруль,

У Дуварджоглу пахнут сласти

И нервничают обе власти.

Мне восемь лет. Горит июль.

 

Еще прекрасен этот город

И нежно светится собор,

Но будет холод, будет голод,

И ангелам наперекор

Мир детства будет перемолот.

 

1989

 

24 июня 1985 года

 

Я не был ни ведомым, ни вожатым,

Ни каменщиком вольным, ни в охранке,

И никакой патологоанатом

Не станет изучать мои останки.

 

Обрел я в жизни лишь одну удачу, -  

По-детски веруя, марать бумагу

И знать, что и на небе не утрачу

Траву лесную и речную влагу.

 

Забыв о глиняном непрочном грузе,

И там босыми легкими ногами

Коснусь голубизны, приближусь к Рузе,

Изогнутой живыми берегами.

 

И вновь возникнет предо мной складная

Скамеечка и яркий твой купальник,

И вновь пойму, что вам я сопечальник:

Тебе, любовь, тебе, земля родная.

 

1985

 

 

 

Идем, идем, пещера за пещерой —

Длиннющие, их разделяет арка,

Витрины, вывески сверкают ярко,

Но яркость почему-то пахнет серой.

 

Котлов не видно. Дискотеки, клубы

Без музыки. Здесь безнадежно тихо,

А время пришивает, как портниха,

К безмолвным ртам людским чужие зубы.

 

Чистилище над нами. Райским садом

Оно придавлено. Мы это знаем,

Но то нам чуждо, что зовется раем,

Затем, что выросли и слиты с адом.

 

Лишь иногда над мертвою пещерой,

Над мертвым светом, злобой, ложью, блудом

Вдруг вспыхивают милосердным чудом

Глаза, дарящие надежду с верой.

 

1997

 

Азийское небо

 

Дорожка посыпана галькой

И движется вдоль миндаля,

И небо мне кажется калькой

Того, что зовётся Земля.

 

Вглядишься – и, по окоёму

Глазами пошарив, поймёшь:

Задуман совсем по-иному

Азийского неба чертёж.

 

Видать, из-за дерзкого сходства

С Дарующим темень и свет

Земли происходит сиротство

Среди безучастных планет.

 


Поэтическая викторина

Акулина Ивановна

 

У Симагиных вечером пьют,

Акулину Ивановну бьют.

Лупит внук, - не закончил он, внук,

Академию разных наук:

 

«Ты не смей меня, ведьма, сердить,

Ты мне опиум брось разводить!»

Тут и внука жена, и дружки,

На полу огурцы, пирожки.

 

Участковый пришел, говорит:

«По решетке скучаешь, бандит?»

Через день пьем и мы невзначай

С Акулиной Ивановной чай.

 

Пьет, а смотрит на дверь, сторожит.

В тонкой ручечке блюдце дрожит.

На исходе десяток восьмой,

А за внука ей больно самой.

 

В чем-то держится эта душа,

А душа - хороша, хороша!

«Нет, не Ванька, а я тут виной,

Сам Господь наказал его мной.

 

Я-то что? Помолюсь, отойду

Да в молитвенный дом побреду.

Говорят мне сестрицы: «Беда,

Слишком ты, Акулина, горда,

Никогда не видать твоих слез,

А ведь плакал-то, плакал Христос».

 

1960

 

Ангел третий

 

Водопад вопит из раны,

Вся река красна у брега,

Камни древние багряны

Возле мертвого ковчега.

 

Внемля воплям и безмолвью,

На распахнутом рассвете

Над страною чашу с кровью

Опрокинул ангел третий.

 

1989

 

Апрель

 

А здесь апрель. Забылась роща в плаче.

На вербе выступил пушок цыплячий.

 

Опять земля являет облик свой,

Покрытый прошлогоднею листвой.

 

Какая тишь, какое захолустье,

Как странно выгнулось речное устье,

 

Пришли купаться ясени сюда,

До пояса доходит им вода.

 

Там, в рощице, то синим, то зеленым

Сукном одет затон, и над затоном

 

Топырит пальцы юная ольха.

И, словно созданная для греха,

 

Выходит на террасу щебетунья,

Цветущая полячка, хохотунья,

 

Чья бровь дугой, и ямки на щеках,

И множество браслетов на руках,

 

И необдуманная прелесть глаз

Уже не раз с ума сводили нас...

 

Бубни стихи, живи светлей и проще!

Журчит река. Недвижен воздух рощи.

 

Всей грудью обновленный дышит прах.

Но все это в меня вселяет страх.

 

Я вижу: на тепличное стекло

Цветов дыханье смрадное легло.

 

Мне кажется: из-за речных коряг

Невидимый вот-вот привстанет враг.

 

И черный грач, как будто без причины,

То тут, то там садится на вершины,

 

И вниз летит, и что-то мне кричит,

И вверх как бы в отчаянье летит,

 

Затем, что слушать здесь никто не хочет,

Когда он горе близкое пророчит.

 

Так иногда, увидев тайный свет,

Беспомощный, но истинный поэт

 

О зле грядущем нам напоминает,

Но тусклых слов никто не понимает.

 

А вот еще ольха. Мне в этот миг

Понятен хруст ее ветвей сухих:

 

Она своей седьмой весны боится!

Она слепым предчувствием томится:

 

Страшит ее весенних дней набег,

Ей милым стал больной, унылый снег,

 

И дерева младенческое горе

Моей душой овладевает вскоре.

 

И даже та, чьи ямки на щеках,

И множество браслетов на руках,

 

И необдуманная прелесть глаз ,

Уже не раз с ума сводили нас,

 

Та, что сейчас своей красой летучей

Нас обожгла, - она больна падучей,

 

И знаю: ночью будет нас пугать

Улыбкой неестественной.

 

1937

 

Арарат

 

Когда с воздушного он спрыгнул корабля,

Потом обретшего название ковчега,

На почву жесткую по имени Земля,

И стал приискивать местечко для ночлега,

Внезапно понял он, что перед ним гора.

 

С вечерней синевой она соприкасалась,

И так была легка, уступчива, щедра,

Что сразу облаком и воздухом казалась.

Отец троих детей, он был еще не стар,

Еще нездешними наполнен голосами.

 

Удачливый беглец с планеты бедной Ар,

На гору он смотрел печальными глазами.

Там, на планете Ар, еще вчера, вчера

Такие ж горные вершины возвышались,

Как небожители, что жаждали добра,

Но к людям подойти вплотную не решались.

 

Все уничтожено мертвящею грозой

Тотальною!.. А здесь три девки с диким взглядом

К трем сыновьям пришли с неведомой лозой:

Ученый Хам назвал растенье виноградом.

А наверху олень и две его жены,

Бестрепетно блестя ветвистыми рогами,

Смотрели на него с отвесной вышины,

Как бы союзника ища в борьбе с врагами,

Как бы в предвиденье, что глубже и живей

Мир поразят печаль, смятение и мука,

Что станет сей корабль прообразом церквей,

Что будут кланяться ему стрелки из лука...

 

Отцу противен был детей звериный срам,

И словно к ангелам, невинным и крылатым,

Он взоры обратил к возвышенным холмам,

И в честь планеты Ар назвал он Араратом

Вершину чистую... А стойбище вдали

Дышало дикостью и первобытным зноем.

Три сына, повалив трех дочерей земли,

Смеялись заодно с землей над ним, над Ноем.

 

1965

 

Армянский храм

 

Здесь шахиншах охотился с гепардом

И агарянин угрожал горам.

Не раз вставало горе над Гегардом,

Мы войско собирать не успевали

И в камне прорубили крепость-храм.

 

И кочевали мы, и торговали,

И создавали, каясь и греша,

Уже самих себя мы забывали

И только потому не каменели,

Что в камне зрела и росла душа.

 

1972

 

 

Ахматовские чтения в Бостоне

 

Здесь все в себе таит

Вкус океанской соли.

В иезуитской школе

Здесь памятник стоит

Игнатию Лойоле.

 

А та, что родилась

На даче у Фонтана

В моей Одессе, - Анна

Здесь подтверждает связь

Невы и океана.

 

Пять светлых, важных дней

Богослуженья мая,

Соль вечности вдыхая,

Мы говорим о ней,

О жительнице рая.

 

1989

 

Башня

 

В том государстве странном,

Где мы живём,

Мы заняты обманом

И плутовством,

 

Мы заняты витийством

Там, где живём,

Мы заняты убийством

И воровством.

 

Что завтра с нами станет, –

С толпой племён?

Вновь стройкой башни занят

Наш Вавилон.

 

Бегство из Одессы

 

В нем вспыхнул снова дух бродяжеский,

Когда в сумятице ночной,

Взяв саквояж, спешил по Княжеской

Вдвоем с невенчанной женой.

 

Обезображена, поругана,

Чужой становится земля,

А там, внизу, дрожат испуганно

Огни домов и корабля.

 

Еще друзья не фарисействуют,

Но пролагается черта,

Чека пока еще не действует

У Сабанеева моста.

 

И замечает глаз приметливый

Дымок, гонимый ветром с крыш,

И знает: будут неприветливы

Стамбул, София и Париж.

 

Нельзя обдумывать заранее

Событья предстоящих лет,

Но озарит его в изгнании

Дороги русской скорбный свет.

 

1989

 

Безумие

 

Так же плывут в синеве облака,

Так же весна зелена и звонка,

Тот же полёт ветерка.

 

Только душа почему-то нема, –

Разве природа лишилась ума,

Разве грозит нам зима?

 

Солнце холодного майского дня,

Разве ты светишься ярче огня

Там, где несчастна Чечня?

 

Страшно погибшим, не только живым, –

Может, безумием стал одержим

К нам на пути серафим?

 

Белый пепел

 

А был ли виноват

Небесный свод горелый,

Когда его пределы

Захватывал закат?

Смотри: как пепел белый

Снега кругом лежат.

 

Созвучием стихов

По энтропии прозы

Ударили морозы,

И тихий день таков,

Как белизна березы

На белизне снегов.

 

Но я отверг устав

Зимы самодовольной,

Мне от снежинки больно:

Она, меня узнав,

Звездой шестиугольной

Ложится на рукав.

 

1971

 

Беседа

 

- Сладок был ее голос и нежен был смех.

Не она ли была мой губительный грех?

- Эта нежная сладость ей Мною дана,

Не она твой губительный грех, не она.

 

- Я желанием призрачной славы пылал,

И не в том ли мой грех, что я славы желал?

 

- Сам в тебе Я желание славы зажег,

Этим пламенем чистым пылает пророк.

 

- Я всегда золотой суетой дорожил,

И не в том ли мой грех, что в довольстве я жил?

 

- Ты всегда золотую любил суету,

Не ее твоим страшным грехом Я сочту.

 

- Я словами играл и творил я слова,

И не в том ли повинна моя голова?

 

- Не слова ты творил, а себя ты творил,

Это Я каждым словом твоим говорил.

 

- Я и верил в Тебя, и не верил в Тебя,

И не в том ли я грешен, свой дух погубя?

 

- Уходя от Меня, ты ко Мне приходил,

И теряя Меня, ты Меня находил.

 

- Был я чашей грехов, и не вспомнить мне всех.

В чем же страшный мой грех, мой губительный грех?

 

- Видел ты, как сияньем прикинулся мрак,

Но во тьме различал ты божественный знак.

 

Видел ты, как прикинулся правдой обман,

Почему же проник в твою душу дурман?

 

Пусть войной не пошел ты на черное зло,

Почему же в твой разум оно заползло?

 

Пусть лукавил ты с миром, лукавил с толпой,

Говори, почему ты лукавишь с собой?

 

Почему же всей правды, скажи, почему,

Ты не выскажешь даже себе самому?

 

Не откроешь себе то, что скрыл ото всех?

Вот он, страшный твой грех, твой губительный грех!

 

- Но когда же, о Боже, его искуплю?

- В час, когда Я с тобою в беседу вступлю.

 

1942

 

Беспорядок

 

Это в августе осень поет?

Умирает в окне постоянство,

И опять запоздало пространство

И от времени вновь отстает.

Признаюсь, не терплю беспорядка,

И топчу я орнамент ковра,

Как всегда, наступает хандра —

Или то не хандра, а догадка?

Растерявшись, к окну подхожу

И природы дивлюсь я причуде —

Все чужое: и листья, и люди,

Я с трудом и себя нахожу.

 

1995

 

 

Богородица

 

1

 

Гремели уже на булыжнике

Немецкие танки вдали.

Уже фарисеи и книжники

Почетные грамоты жгли.

В то утро скончался Иосиф,

Счастливец, ушел в тишину,

На муки жестокие бросив

Рожавшую в муках жену.

 

2

 

Еще их соседи не предали,

От счастья балдея с утра,

Еще даже имени не дали

Ребенку того столяра,

Душа еще реяла где-то

Умершего сына земли,

Когда за слободкою в гетто

И мать, и дитя увели.

 

3

 

Глазами недвижными нелюди

Смотрели на тысячи лиц.

Недвижны глаза и у челяди -

Единое племя убийц.

Свежа еще мужа могила,

И гибель стоит за углом,

А мать мальчугана кормила

Сладчайшим своим молоком.

 

4

 

Земное осело, отсеялось,

Но были земные дела.

Уже ни на что не надеялась,

Но все же чего-то ждала.

Ждала, чтобы вырос он, милый,

Пошел бы, сначала ползком,

И мать мальчугана кормила

Сладчайшим своим молоком.

 

5

 

И яму их вырыть заставили,

И лечь в этом глиняном рву,

И нелюди дула направили

В дитя, в молодую вдову.

Мертвящая, черная сила

Уже ликовала кругом,

А мать мальчугана кормила

Сладчайшим своим молоком.

 

6

 

Не стала иконой прославленной,

Свалившись на глиняный прах,

И мальчик упал окровавленный

С ее молоком на губах.

Еще не нуждаясь в спасенье,

Солдаты в казарму пошли,

Но так началось воскресенье

Людей, и любви, и земли.

 

1956

 

Бой в апреле

 

Утро возгласом извечным

Возвестил петух,

И на хуторе заречном

Огонек потух.

 

Мутная река в апреле

Пахла холодком.

Как мы рано постарели,

Сделавшись полком!

 

Вот машина полководца

Стала у бугра.

Кровь детей твоих прольется,

Мать-земля сыра.

 

За тебя — на дно и в пламя.

Кровь тебе нужна.

Смерть пройдет. Пребудут с нами

Боль, печаль, весна.

 

1994

 

Брат

 

Куда звонить? Конечно, в сад,

Где те же яблоки висят,

Что в тот злосчастный день висели,

Но там и телефона нет,

И никакого звона нет,

И нет печали и веселий.

 

А он спокойный, не больной,

Оттуда говорит со мной.

Он мальчик. Солнцем жизнь согрета,

А мы бедны, мы босиком

Идем на ближний пляж вдвоем.

Звенит трамвай, пылает лето.

 

1996

 

Буря

 

В начале августа прошла

Большая буря под Москвою

И тело каждого ствола

Ломала с хвоей и листвою.

 

Кружась под тучей грозовой,

Одна-единственная птица

Держалась к буре головой,

Чтоб не упасть, не расшибиться.

 

Свалилась на дорогу ель,

И над убитым мальчуганом

Сто океанов, сто земель

Взревели темным ураганом.

 

Малыш, за чей-то давний грех,

Как агнец, в жертву принесенный,

Лежал, сокрытый ото всех,

Ничьей молитвой не спасенный.

 

Заката неподвижный круг,

Еще вчера спокойный, летний,

Сгорел - и нам явились вдруг

Последний день и Суд последний.

 

Мы понимали: этот суд

Вершится вдумчиво и скоро,

И, зная - слезы не спасут,

Всю ночь мы ждали приговора.

 

А утром солнышко взошло,

Не очень яркое сначала,

И милостивое тепло

Надеждой светлою дышало.

 

Зажглась и ранняя звезда

Над недоверчивым безлюдьем,

Но гул последнего Суда

Мы не забудем, не забудем.

 

1987

 

Бык сотворен для пашни...

 

Бык сотворен для пашни,

Для слуха - соловей,

А камень - тот для башни,

А песня - для людей.

 

Для нас поет и нива,

Чья дума высока,

И над рекою ива,

Да и сама река,

 

И море, где сиреной

Обманут мореход,

И горе всей вселенной

По-русски нам поет.

 

1988

 

Был всего лишь частицею множества...

 

Был всего лишь частицею множества,

Но вело меня к правде чутье.

Постигая свое убожество,

Все же в духе искал бытие.

 

Пожалей меня, пожалей меня,

Да войду я в царство Твое.

 

Предстоит мне участь покойника,

Скольких грешных я делатель дел.

Пожалей меня, как разбойника

В годы давние пожалел,

Пожалей меня, пожалей меня,

Да увижу эдемский предел.

 

У небес глаза с поволокою,

Я ж земля и в землю вернусь.

Пожалей Палестину далекую,

Пожалей мою бедную Русь.

Пожалей меня, пожалей меня,

Я боюсь, надеюсь, молюсь.

 

Переделкино.

 

25.8.1998.

 

В Брюховичах

 

Всюду смешанный лес

Трех наречий славянства,

Русских вихрей шаманство,

Малороссии бес,

Польши чудное чванство.

 

А напрягши свой слух,

Ты поймешь: не случайно

И австрийское «файно»,

Но земли этой дух -

Беспросветная тайна.

 

Гнезда вьют кобзари,

Слезы светятся в кроне,

В силлабическом стоне,

И полоска зари -

Как рушник на иконе.

 

- А давно ль ваш старик

Умер, пани Гелена?

Отвечает смиренно:

- Не пришел чоловик

Из сибирского плена.

 

1979

 

 

В Самарканде

 

Готовлю свое изделье

Во всей восточной красе,

Пишу в Самарканде в келье

Старинного медресе.

 

Художница-ленинградка

За толстой стеной живет,

И тень огонька лампадка

Бросает на старый киот.

 

Отца единого дети,

Свеченье видим одно,

И голуби на минарете

Об этом знают давно.

 

1989

 

В больнице

 

Я умираю в утро ясное,

Я умираю.

И смерть, смерть старчески-прекрасная

Садится с краю.

 

Она совсем, совсем, как нянюшка.

Мелькают спицы.

Я тихо говорю ей: — Аннушка,

Испить… водицы…

 

Вот кружка медная царапает

Сухие губы,

И на душу мне капли капают,

О, душегубы!

 

И чудятся мне пташки ранние,

Луга, болота

И райских дворников старания

Открыть ворота.

 

1929

 

В голубом сосуде

 

В лесу июля, в голубом сосуде,

Подробно, точно вычерчены ели,

И только люди потому и люди,

Что их угадываешь еле-еле.

 

Как хорошо, что был Творец неловок,

Что не был увлечен задачей мелкой

И свой небрежный, свежий подмалевок

Он не испортил тщательной отделкой.

 

1974

 

В картинной галерее

 

— Будь нежным, голос мой, будь неземным, —

Душа бормочет, замирая.

Вот сети сушатся. Землянки дым

Чернит покровы молочая.

 

Четыре кирпича — костер и печь.

Золой, наверно, пахнет ужин.

На берег силятся две тени лечь

От вечереющих жемчужин.

 

Зачем девчонка рыбу потрошит?

Обиду заглуша земную,

— Будь нежным, голос мой, — душа велит,

Играя с мыслями вслепую.

 

…Я вижу блеск её холодных глаз,

Передающийся подругам.

Корзины в сторону — бесчестить нас

Они уселись полукругом.

 

Я вижу торжество твоё, нужда.

Но, просветлённый и нежданный,

Будь нежным, голос мой, как никогда,

Дыши, казалось, бездыханный.

 

1932

 

В кафе

 

Оркестрик играл неумело,

Плыла папиросная мгла,

И сдавленным голосом пела,

Волнуясь и плача, пила.

 

Не та ли пила, что от века,

Насытившись мясом ствола,

Сближала очаг с лесосекой,

Несла откровенье тепла?

 

Не та ли пила, что узнала

Тайги безграничную власть,

И повести лесоповала,

И гнуса, гудящего всласть?

 

Да что там, нужны ли вопросы?

Остались лишь мы на земле

Да тот музыкант длинноносый,

Что водит смычком по пиле.

 

1967

 

В ковчеге

 

Просило чье-то жалостное сердце,

Чтобы впустили и меня в ковчег.

Когда захлопнулась за мною дверца

И мы устраивались на ночлег,

Забыл я, кто я: отпрыск иноверца

Иль всем знакомый здешний человек?

 

Лицо мне щекотало тело львицы,

Я разглядеть не мог других людей.

Свистя, вертелись надо мною птицы,

То черный дрозд, то серый соловей.

Я понимал, что нет воде границы

И что потоп есть Дождь и вождь Дождей.

 

Я также понимал, что наши души

Остались там, в пространстве мировом,

Что нам теперь уже не надо суши,

Что радость есть в движенье круговом,

А за бортом вода все глуше, глуше,

Все медленней, но мы плывем, плывем...

 

1988

 

В начале исхода

 

Я зноя вдыхаю сухой преизбыток,

А небо горящего спирта синей.

Пустыня лежит, как развернутый свиток,

И ждет, чтобы вывел я буквы на ней.

 

Но как я их выведу? Слов я не знаю,

Они еще не заповеданы мне,

Свободой вчерашних рабов обжигаю

И к Неопалимой веду Купине.

 

1988

 

 

В начале поры

 

Если верить молве, -

Мы в начале поры безотрадной.

Снег на южной траве,

На засохшей лозе виноградной,

На моей голове.

 

Днем тепло и светло,

Небеса поразительно сини,

Но сверлит как сверло

Мысль о долгой и скудной пустыне,

На душе тяжело.

 

И черны вечера,

И утра наливаются мутью.

Плоть моя - кожура.

Но чего же я жду всею сутью,

Всею болью ядра?

 

1969

 

В неверии, неволе, нелюбви...

 

В неверии, неволе, нелюбви,

В беседах о войне, дороговизне,

Как сладко лгать себе, что дни твои -

Еще не жизнь, а ожиданье жизни.

 

Кто скажет, как наступит новый день?

По-человечьи запоет ли птица,

Иль молнией расколотая тень

Раздастся и грозою разразится?

 

Но той грозы жестоким голосам

Ты весело, всем сердцем отзовешься,

Ушам не веря и не зная сам,

Чему ты рад и почему смеешься.

 

1940

 

В нищей хате

 

Женщины  в  синих  рубашках  стоят  у   колодца.

Светится скупо внизу Назарет.

Вечер сухою и колкой прохладою льется.

Но кое-где еще глиняный город нагрет.

 

Женщина с полным кувшином спускается к хате.

Плотник ячменные хлебы испек.

Уголь истлел в очаге, а над люлькой дитяти

Через открытые двери сгустился восток.

 

Было б неплохо купить для светильника масло, -

Где там: гроша не найдут бедняки.

Но, чтоб младенец без страха заснул, чтоб не гасла

Нищая хата, слетелись в нее светляки.

 

1985

 

В ночном Ростове

 

Светло на площади Ростова,

На спусках глухо и темно,

И только в тихом Доне снова

Ночное пламя зажжено, -

 

То азиатскими коврами

На легкой зыблется волне,

То светозарными столбами

Горит в недвижной глубине.

 

Порой, полнеба озаряя,

Там, на невидимом мосту,

Сверкнет галактика трамвая,

Ниспровергаясь в темноту.

 

Речной вокзал, толпу с поклажей,

Влюбленной пары «да» и «нет»,

Как нити из непрочной пряжи,

Выхватывает белый свет.

 

Мне вспомнилось другое пламя.

Горела степь, горел Ростов.

Закат взвивался, точно знамя

Завоевательских полков.

 

Майор НКВД, с бумагой,

Накопленной за столько лет,

В машине драпал... Над беднягой

Смеясь, ему глядел я вслед.

 

Смеясь... А сам я ждал, что буду

Я в этом пламени сожжен,

Но жаждал чуда, верил чуду,

Бежал, огнем заворожен,

 

А тихий Дон, а Дон жестокий

Торжествовал: «Бегишь? Бегишь?

Беги: погибнешь на востоке,

А нет - на западе сгоришь!»

 

Но сердце Дону отвечало:

«Молчи ты, голубой лампас!

Сгорю, но жить начну сначала:

Мой смертный час - мой светлый час!»

 

Мой светлый час... Огни трамвая,

Реки блистанье, смех впотьмах...

О неужели правда злая

Таилась, Дон, в твоих словах?

 

1954

 

В палате

 

Смерть поохотилась в палате,

И ждет ли труп,

Что безнадежное проклятье

Сорвется с наших губ?

Мы жертвы, мы и очевидцы

Страды земной.

Как весело в окно больницы

Глядит бульвар Страстной!

Как пламенно земное счастье —

Желанный дар!

От наших глаз Христовы страсти

Сокрыл Страстной бульвар.

Он утром густо разрисован,

Но чьей рукой?

А здесь для нас приуготован

Уже удел другой.

 

08.08.1987

 

В первый день

 

Там были бедность, ранний голод,

Там породнился я с тоской,

 

Но все ж мне дорог этот город,

Такой земной, такой морской.

 

Он стал талантами беднее,

Стал заурядней и серей,

Но сердцу места нет роднее,

Синее не знавал морей.

 

Там тени юности живые,

Забыть не в силах я одних,

Там две могилы дорогие,

Но лягу далеко от них.

 

Я лягу, страх вобрав окопный

И помня тех, кто лег во рву.

Как в первый день послепотопный,

После Освенцима живу.

 

1989

 

В поле за лесом

 

Иду в поля, со мной травинушка

Или цветочный стебелек?

«Нет, не цветок я, а княгинюшка,

На мне венец, а не венок.

 

Внесла я вклад в казну обители,

Уединясь от дел мирских.

Нас превратили погубители

В существ лесных и полевых.

 

Мы жили в кельях, но с веселостью,

Светло на родине рослось.

Но мир дохнул чумною хворостью,

Мы были близко, - нынче врозь.

 

Одним путем пошла Маринушка,

Другой для Аннушки пролег.

А где ж монахиня-княгинюшка?

Я - только тонкий лепесток.

 

Но верю: мы друг друга вылечим,

Вода пасхальная близка.

Мы сорок жаворонков выпечем

Для мучеников сорока!

 

И пусть я даже стала травушкой,

Но вы со мной, опять со мной.

Не погубили нас отравушкой,

Спаслись от хворости чумной.

 

Зову я: «Это ты, Маринушка?

Ты, Аннушка, цела, жива?»

Лишь плачет надо мной осинушка,

Кругом - земля, цветы, трава».

 

1985

 

 

В поле лжи, и правды, и добра, и зла...

 

В поле лжи, и правды, и добра, и зла

Долгая дорога вдоль воды легла.

 

Марево — дорога, призрак — водоем,

Мы бредем, не зная, для чего бредем.

 

Был землею — в землю воротись, лежи,

Там ни зла, ни правды, ни добра, ни лжи.

 

1996

 

В пустыне

 

Как странники, в возвышенном смиренье,

Мы движемся в четвертом измеренье,

В пустыне лет, в кружении песков.

То марево блеснет, то вихрь взметнется,

То померещится журавль колодца

Среди загрезивших веков.

 

Идем туда, где мы когда-то были,

Чтоб наши праотеческие были

Преображали правнуки в мечты,

Нам кажется, что мы на месте бродим,

Однако земли новые находим,

Не думая достичь меты.

 

Всегда забудется первопроходец.

Так что же радует в пути? Колодец.

Он здесь, в пустыне, где песок, жара.

Вдруг ощущаешь время, как свободу,

Как будто эту гнилостную воду

Пьешь из предвечного ведра.

 

1978

 

В пятницу вечером

 

Белеет над Псковом вечерняя пятница.

В скворешне с мотором туристы галдят.

Взяв мелочь привычно, старуха-привратница

Меня почему-то ведет через склад.

 

На миг отказавшись от мерзости всяческой,

Себе самому неожиданно странен,

Я в маленькой церковке старообрядческой -

Как некий сомнительный никонианин.

 

На ликах святых, избежавших татарщины,

Какой-то беззвучный и душный покой.

А самые ценные, слышал, растащены

В коммунные годы губернской рукой.

 

Ужели же церковка эта - отверстие

В эдемских вратах? И взыскующим града

Вползти в него может помочь двоеперстие?

Иль мы позабыли, что ползать не надо?

 

Я вышел. Я шел вместе с городом низменной

Дорогой  и вечера пил эликсир.

Нет Бога ни в каменной кладке, ни в письменной,

И в мире нет Бога. А в Боге - весь мир.

 

1978

 

В слишком кратких сообщеньях ТАССа...

 

В слишком кратких сообщеньях ТАССа

Слышу я возвышенную столь

Музыку безумья Комитаса

И камней базальтовую боль.

 

Если Бог обрек народ на муки,

Значит, Он с народом говорит,

И сливаются в беседе звуки

Геноцид и Сумгаит.

 

1988

 

В тридцать лет

 

Чтобы в радости прожить,

Надобно немного:

Смело в юности грешить,

Твердо веря в Бога,

 

Встретить зрелые года,

Милой обладая,

В эмпиреи иногда

Гордо улетая,

 

К старости прийти своей

С крепкими зубами,

Гладить внуков и детей

Властными руками.

 

Что мне преданность бойца,

Доблесть полководца!

К вам, смиренные сердца,

Мысль моя несется.

 

Пуле дать себя скосить, -

В этом нет геройства.

Вот геройство: погасить

Пламя беспокойства,

 

Затоптать свои следы

И свое деянье,

Потерять своей звезды

Раннее сиянье,

 

Но в потемках помнить свет

Той звезды забвенной, -

О, трудней геройства нет,

Нет во всей вселенной!

 

Так я понял в тридцать лет,

В дни грозы военной.

 

1941

 

В храме богини Кали

 

Здравствуй, Кали, жестокая матерь!

По забрызганным кровью камням,

Не молельщик, не жрец, не взыматель,

Я вхожу в твой мучительный храм.

 

Только что я, козленок, заколот,

Но гляжу в удивленье немом:

Прежней жизни покинувший холод,

Запредельным я греюсь теплом.

 

Вот раскачиваюсь пред пришельцем

Из полуночного далека

Я - старушечка с высохшим тельцем,

И рукой - коготком голубка.

 

На земле, заболевшей проказой,

В смеси чада и влаги, стою,

Весь в грязи, пред тобою, трехглазой,

Но ты видишь ли душу мою?

 

Погаси во мне память преданья,

С разумением связь разорви,

Дай не белую боль состраданья,

Дай мне черные слезы любви!

 

1978

 

В царстве флоры

 

В стране деревьев и цветов лесных

Я думаю о существах иных.

 

Я думаю о близких существах,

Осмысленных в цветах и деревах.

 

Мне кажется, что легкая сосна -

Та девочка, чья южная весна

 

Пролепетала в отроческий час

Мне первый и пленительный отказ.

 

Мне кажется: акация, как мать,

Откинула серебряную прядь,

 

И говорят мне белые цветы:

«Все правильно, мой мальчик, сделал ты».

 

Я вижу старый искривленный дуб.

Рисунок узнаю отцовских губ.

 

Еще мгновенье - он уйдет во тьму,

Сейчас не хватит воздуха ему.

 

А кто стоит среди кустов и трав,

А сам, как лес, как целый лес, кудряв?

 

И ствол его, до самой купины

Обугленный дыханием войны,

 

Навеки, прочно в эту землю врос,

Ничто ему ни вьюга, ни мороз,

 

Всегда во мне, поныне с давних пор,

Исследующий, требующий взор.

 

Одетое душистою листвой,

Мне деревце кивает головой,

 

И я на голос двигаюсь ольхи,

Читающей безумные стихи,

 

И жаром араратского огня

Два разных глаза веют на меня.

 

1984

 

 

В часе ходьбы от Веймара

 

Тайный советник, поэт и ученый

В обществе дам, двух подруг герцогини,

Медленно движется рощей зеленой,

Ясен покой на лесистой вершине;

 

В купах дерев различаешь дыханье

Листьев; и птицы к закату замолкли;

Завечерело; и слышно шуршанье:

Речь ли немецкая? Травка ли? Шелк ли?

 

Дамы внимают советнику Гете,

Оптики он объясняет основы,

Не замечая в тускнеющем свете,

Что уже камеры смерти готовы;

 

Ямы в Большом Эттерсберге копают,

Всюду столбы с электричеством ставят;

В роще бензином живых обливают

И кислотою синильною травят.

 

1985

 

В экипаже

 

Ветерок обдувает листву,

Зеленеет, робея, трава.

Мирно спят поросята в хлеву.

Парни рубят и колют дрова.

Над хозяйством большим экипажа

Рвется дождика тонкая пряжа.

 

Словно блудные дети земли,

У причалов стоят корабли.

Тихо. Изредка склянки пробьют,

Огородницы песню споют.

К сердцу берег прижал молчаливо

Потемневшую воду залива.

 

Край полуночный робко цветет,

Да и где ему смелости взять?

Только речь о себе заведет

И не смеет себя досказать.

Вот и песня замолкла сквозь слезы.

Низко-низко гудят бомбовозы.

 

Женский голос, красивый, грудной,

В тишине продолжает скорбеть.

Кто сказал, будто птице одной

Суждено так бессмысленно петь,

Так бессмысленно, так заунывно,

Так таинственно, так безотзывно.

 

1941

 

В этом городе южном я маленький школьник...

 

В этом городе южном я маленький школьник,

Превосходные истины тешат мой слух,

Но внутри меня шепчет какой-то раскольник,

Что рисуются буквы, а светится дух.

 

Страстно спорят на говоре местном южане,

Но иные со мной существа говорят:

Словно вещая птица из древних сказаний,

Прилетел небывалого цвета закат.

 

Новым, чистым дыханьем наполнился будень,

Обозначилось все, что роилось вдали,

Лодки на море - скопище старых посудин -

Превратились в мерцающие корабли.

 

Стало вольностью то, что застыло темницей,

Свет зажегся на стертой скрижали земной,

Все иду, все иду за нездешнею птицей,

А она все летит и летит надо мной.

 

1975

 

Ваш спутник

 

Я - земной, но сказка стала былью:

На вселенской мельнице тружусь,

И осыпан мелкой млечной пылью,

Вместе с вами, звезды, я кружусь.

 

Я б навек от смертных откололся,

Утверждаясь в собственном тепле,

Но грибок внутри меня завелся

И сигналы подает земле.

 

Боже правый, я не жду награды,

Верьте, что, кляня судьбу мою,

Предаю вас, чистые Плеяды,

Солнце и Луну я предаю.

 

Скучно мне лететь в свободном небе,

Страшно мне глядеть с вершины дней,

И, быть может, мой блестящий жребий

Многих мрачных жребиев трудней.

 

Может быть, в каком-то жутком блоке,

Где-нибудь в Лефортовской тюрьме,

Более свободен дух высокий,

Что светить умеет и во тьме.

 

Я парю в паренье планетарном,

Но, я знаю, долговечней тот,

Кто сейчас в забое заполярном

Уголь репрессивный достает.

 

Пусть я нов, но я надеждой беден,

Потому что не к добру мой труд.

Стану я не нужен, даже вреден,

И меня без шума уберут.

 

После кратких вынужденных странствий,

Связанный с тобой, земная гниль,

Разобьюсь в космическом пространстве,

Распылюсь, как лагерная пыль.

 

1957

 

Вблизи музея

 

Все подписал, во всем сознался.

С генштабом Гитлера спознался,

Весь променял партийный стаж

На шпионаж и саботаж.

Листовки, явки, вихрь свободы,

Подполье, каторжные годы,

Потом гражданскую войну, —

Все отдал, чтоб спасти жену:

На двадцать лет она моложе,

Два сына на нее похожи...

И вывел он пером стальным

Свой знаменитый псевдоним,

И зарыдал вблизи музея...

Ежов, наглея и робея,

Смотрел, как плачет большевик,

Но к экспонатам он привык.

 

05.10.1983

 

Вдвоём

 

Из страны раскатов грозовых

Я пришёл к блюстителю живых;

 

Из страны глупцов, слепцов, хромцов

Я пришёл к владыке мертвецов;

 

Из страны метельных холодов

Я пришёл к хозяину плодов

 

И сказал: “Я прожил жизнь, греша,

Но виновна плоть, а не душа.

 

На меня без гнева погляди,

Кровь сожги, а душу пощади”.

 

Он сказал: “Вчера горел закат.

Я вступил в свой финиковый сад.

 

Возле пальмы, в ямочках следов,

Косточки валялись от плодов.

 

Двое смолкли пред моим лицом,

Был один слепцом, другой — хромцом.

 

— Bop и вор! За страсть к чужим плодам

Вас обоих каре я предам!

 

Но спокойно возразил слепой:

— Посмотри, слепец перед тобой,

 

Посмотри на мой потухший взор:

Я плодов не вижу. Я ли вор?

 

Закричал в волнении другой:

— Как я мог с моей хромой ногой

 

Влезть на пальму и плоды сорвать?

Разве мне под силу воровать?

 

Я сказал им: — Слышу ложь словес.

Ты, хромой, слепцу на плечи влез,

 

Вы, бесчинствуя в саду моём,

Воровали финики вдвоём.

 

Ты один, но состоишь из двух,

И грешат вдвоём и плоть, и дух”.

 

04.11.81

 

Ветер, война

 

Есть тревожное нечто

В летнем ветре ночном.

Но о чем все же речь-то?

Да о нем, о степном.

 

То ли веет прохладой,

То ли пыльной травой,

То ль враждует с пощадой,

То ль пытает: “Живой?”

 

Здесь он предков покоит,

Отдыхает в песке,

Почему же он воет

На чужом языке?

 

Как песок я развеюсь?

В темноте затаюсь?

Нет, на них не надеюсь,

Я еще поборюсь.

 

Мне к чужим — не дорога,

Свой не ждет своего.

Лишь ковыль мне подмога,

С ветром, степью родство.

 

14.7.1998

 

 

Ветерок колышет ветки...

 

Ветерок колышет ветки

Молодой оливы,

Я сижу в полубеседке,

Старый и счастливый.

 

Важных вижу я прохожих

В шляпах и ермолках,

Почему-то чем-то схожих

С книгами на полках.

 

Звук услышан и оборван, —

Это здесь не внове:

За углом автобус взорван

Братьями по крови.

 

1983

 

Вечер

 

О вечер волжских посадов,

О горний берег и дольний,

Мучных и картофельных складов

Ослепшие колокольни!

 

Языческий хмель заплачек,

Субботние пыльные пляски,

Худых, высоких рыбачек

Бесстыжие, грустные ласки.

 

Плавучие цехи завода,

Далекая ругань, а рядом -

Вот эти огни парохода,

Подобные чистым Плеядам.

 

1943

 

Вечер в Лыхнах

 

Повечерья абхазского

Помню тоненький звон,

И листвой осенен

Эвкалиптовый сон.

 

Помню воздуха ласковый

Виноградный настой

И луны молодой

Ноготок золотой.

 

Помню вешнюю раннюю

Соловьиную трель,

И губами апрель

Зажимает свирель.

 

Помню старцев собрание

Тонкостанных, седых,

Прозвенел и затих

Диоскуровский стих.

 

1996

 

Вечер в резиденции посла

 

Посольской елки разноцветный сон.

Еще рождественский сияет праздник.

Меж двух коринфских вычурных колонн

Играет пианист-отказник.

Он молод, бородат, щеголеват,

И, кажется, от одного лишь взмаха

Двух птиц — двух легких рук — звучат

Колоколами фуги Баха.

Ему внимают дамы и послы,

Священник православный из Дамаска.

Колонны, кресла сказочно белы,

Но мне мерещится другая сказка:

На палубе толпится нищета.

Что скрыто в будущем туманном?

Как жизнь пойдет? Как будет начата

Там заново за океаном?

Я слышу бормотанье стариков,

Я вижу грязные трущобы

И женщин, но уже без париков,

Глядящих издали на небоскребы,

На ярко освещенный Яшкин-стрит,

На улицы, где маклеруют,

А дети — кто зубрит, а кто шустрит,

А кто беспечно озорует.

Им суждено в Нью-Йорке позабыть

Погромы в Ковно, в Каменец-Подольске,

С акцентом по-английски говорить,

Как некогда по-русски и по-польски.

Один стоит поодаль. Он затих.

С улыбкою на личике нечистом

Он слышит ангелов средь свалок городских,

Он станет знаменитым пианистом.

 

11.01.1984

 

Вечер на Чегеме

 

Вот сидит пехотинец

На почетной скамейке в кунацкой.

Молодой кабардинец

Возвратился со службы солдатской.

 

Просяную лепешку

Он в густую приправу макает,

Обо всем понемножку

Он в семейном кругу вспоминает.

 

На дворе, у сапетки,

Мать готовит цыпленка в сметане.

Дом построили предки, -

Есть об этом немало преданий.

 

На стене, где кремневка -

Память битвы за вольность Кавказа,

Где желтеет циновка,

Что нужна старику для намаза, -

 

Карта, вроде плаката:

План столичного города Вены...

День дошел до заката, -

Не погас разговор откровенный,

 

Разговор задушевный, -

Из чужих здесь одни лишь соседи,

И Чегем многогневный

Принимает участье в беседе.

 

Он течет у порога,

Как сказителя-старца поэма.

Звуки властного рога

В этом резком теченье Чегема!

 

Равнодушный, бесслезный,

Чуждый скорби и чуждый веселья,

Вечер тихо и грозно,

Как хозяин, вступает в ущелье.

 

1948

 

Вечер, степь, море

 

Я помню давний летний день,

Он странно угасал,

Ему как будто было лень

Свой торопить финал.

 

А кукурузные поля

Свой изменили цвет,

Казалось, море и земля

Удерживали свет.

 

Ты молча рядом шла со мной,

В моей — твоя рука,

Но от меня в тиши степной

Была ты далека.

 

Так далеки от нас племен

Исчезнувших слова

Иль, может быть, забытый сон

Чужого существа.

 

1994

 

Вечереет

 

Темный дуб достигает лазури,

Но земля ему стала милей.

Как сонет, посвященный Лауре,

Он четырнадцать поднял ветвей.

 

Он ведет на заветном и звонком

Языке свой спокойный дневник:

«Был я утром сегодня ребенком,

Вечереет - и вот я старик».

 

1974

 

 

Вечный двигатель

 

Жизненный опыт есть вывод печальный:

Надо казниться своею виной.

Исстари грех совершаем повальный,

Многие ангелы были нейтральны

В споре Творца с сатаной.

 

Умных исход устрашает конечный

Чудной планеты, где мы рождены,

Путь над Землею рассыплется Млечный,

Но у двуногих есть двигатель вечный:

Наше сознанье вины.

 

1997

 

Вильнюсское подворье

 

Ни вывесок не надо, ни фамилий.

Я все без всяких надписей пойму.

Мне камни говорят: «Они здесь жили,

И плачь о них не нужен никому».

И жили, оказалось, по соседству

С епископским готическим двором,

И даже с ключарем - святым Петром,

И были близки нищему шляхетству,

И пан Исус, в потертом кунтуше,

Порою плакал и об их душе.

 

Теперь их нет. В средневековом гетто

Курчавых нет и длинноносых нет.

И лишь в подворье университета,

Под аркой, где распластан скудный свет,

Где склад конторской мебели, - нежданно

Я вижу соплеменников моих,

Недвижных, но оставшихся в живых,

Изваянных Марию, Иоанна,

Иосифа... И слышит древний двор

Наш будничный, житейский разговор.

 

1963

 

Вместе с весной

 

Когда всё кружится в закрутке,

В безумной связке двух валют,

Как нежно-старомодны, чутки,

Как звонко соловьи поют,

 

Звончей, чем в комнате соседней

Кассет шальная новизна.

Пусть будет для меня последней

Неумолимая весна,

 

Но от неё узнал я вести

О тех, кого не забывал,

И умирал я с нею вместе,

И вместе с нею оживал,

 

И если поглотятся пылью

Земные родичи мои,

Весною, ставшей давней былью,

Продолжат песню соловьи.

 

1996

 

Воды вдоль тихих берегов...

 

Воды вдоль тихих берегов

Охриплая певучесть,

Свеженаметанных стогов

Щемящая пахучесть,

 

И зарождающихся гроз

Изустная словесность,

И заколдованных берез

Влекущая безвестность,

 

И на холме - вдали - музей,

Где звон блаженно длился,

Где царь тишайший Алексей

Михайлович молился,

 

И все, что обнимает взгляд,

Преобразясь в прозренье,

Со мною движется назад

В четвертом измеренье.

 

1985

 

Военная песня

 

Серое небо. Травы сырые.

В яме икона панны Марии.

Враг отступает. Мы победили.

Думать не надо. Плакать нельзя.

Мертвый ягненок. Мертвые хаты.

Между развалин - наши солдаты.

В лагере пусто. Печи остыли.

Думать не надо. Плакать нельзя.

 

Страшно, ей-богу, там, за фольварком.

Хлопцы, разлейте старку по чаркам,

Скоро в дорогу. Скоро награда.

А до парада плакать нельзя.

Черные печи да мыловарни.

Здесь потрудились прусские парни.

Где эти парни? Думать не надо.

Мы победили. Плакать нельзя.

 

В полураскрытом чреве вагона -

Детское тельце. Круг патефона.

Видимо, ветер вертит пластинку.

Слушать нет силы. Плакать нельзя.

В лагере смерти печи остыли.

Крутится песня. Мы победили.

Мама, закутай дочку в простынку.

Пой, балалайка, плакать нельзя.

 

1981

 

Военные дороги

 

Мне в безумье военных дорог

Попадались советские мальчики,

Прозывались они «самоварчики»:

То солдаты без рук и без ног.

 

И случалось, что в саночках женщина

Привозила обрубок в мужья,

И душа трепетала моя,

Будто слышала глас благовещенья.

 

Вожатый каравана

 

Звонков заливистых тревога заныла слишком рано, -

Повремени еще немного, вожатый каравана!

Летит обугленное сердце за той, кто в паланкине,

А я кричу, и крик безумца - столп огненный в пустыне.

Из-за нее, из-за неверной, моя пылает рана, -

Останови своих верблюдов, вожатый каравана!

Ужель она не слышит зова? Не скажет мне ни слова?

А впрочем, если скажет слово, она обманет снова.

Зачем звенят звонки измены, звонки её обмана?

Останови своих верблюдов, вожатый каравана!

По-разному толкуют люди, о смерти рассуждая,

Про то, как с телом расстается душа, душа живая.

Мне толки слушать надоело, мой день затмился ночью!

Исход моей души из тела увидел я воочью!

Она и лживая - желанна, и разве это странно?

Останови своих верблюдов, вожатый каравана!

 

1966

 

 

Возвращение из Египта

 

Гладит бога, просит, чтоб окрепла,

Женщина, болящая проказой,

Но поймет ли, что такое лепра,

Этот идол, крупный и безглазый?

 

Воздух пахнет знойно, пыльно, пряно,

Горяча земля и нелюдима,

И смеются люди каравана,

По всему видать, - из Мицраима.

 

Только мальчик в стираном хитоне

Слез с верблюда на песок сожженный,

И его прохладные ладони

Ласково коснулись прокаженной.

 

Он сказал: «Не камню истукана -

Это Мне слова ее молений».

И пред Богом люди каравана

Радостно упали на колени.

 

1969

 

Возле Минска

 

И. И. Ром-Лебедеву

 

Возле Минска, в свете полнолунья,

На краю лесного полустанка,

Поводила бедрами плясунья,

Пестрая красавица цыганка.

 

Танцевала в длинной красной юбке,

Хрипло пела в длинной желтой шали,

И за неименьем душегубки,

Немцы не душили - убивали.

 

Там стрельба поляну сотрясала,

Ржали кони, и кричали люди,

А цыганка пела и плясала,

И под шалью вздрагивали груди.

 

Громкий ужас древнего кочевья,

Молодые, старики и дети

Падали на землю, как деревья,

А над ними - песнь седых столетий.

 

Темная земля в крови намокла,

Нелюдь слушала, стреляла, злилась,

Наконец и девушка замолкла

И на лошадь мертвую свалилась.

 

Сохранили и дубы, и вязы

Оборвавшуюся песнь цыганки,

И от них услышал я рассказы

Про погибель кочевой стоянки.

 

1984

 

Возрождение

 

Каждый месяц на небосводе

Уменьшается луна,

Наконец, в мировом просторе

Исчезает, но видим: вскоре,

Будто чудом, возрождена.

 

Я скажу о родном народе:

Превращаясь в пепел, в кровь,

Уменьшаясь в смертельном горе,

Исчезает, но чудом вскоре

На земле рождается вновь.

 

27.5.1998

 

Воля

 

Кони, золотисто-рыжие, одномастные кони,

Никогда я не думал, что столько на свете коней!

Племя мирных коров, кочевая бычья держава

Шириною в сутки езды, длиною в сутки езды.

 

Овцы, курдючные, жирные овцы, овцы-цигейки,

Множество с глазами разумного горя глупых овец.

Впрямь они глупые! Услышат в нашей бричке шуршанье,

Думают - это ведро, думают - это вода,

Окровавленными мордочками тычутся в бричку.

Ярость робких животных - это ужасней всего.

 

Пятый день мы бежим от врага безводною степью

Мимо жалобных ржаний умирающих жеребят,

Мимо еще неумелых блеяний ягнят-сироток,

Мимо давно недоенных, мимо безумных коров.

 

Иногда с арбы сердобольная спрыгнет казачка,

Воспаленное вымя тронет шершавой рукой,

И молоко прольется на соленую серую глину,

Долго не впитываясь...

 

Пересохли губы мои, немытое тело ноет.

Правда, враг позади. Но, может быть, враг впереди?

Я потерял свою часть. Но что за беда? Я счастлив

Этим единственным счастьем, возможным на нашей земле -

 

Волей, ленивой волей, разумением равнодушным

И беспредельным отчаяньем...

 

Никогда я не знал, что может, как море, шуметь ковыль,

Никогда я не знал, что на небе, как на буддийской иконе,

Солнечный круги лунный круг одновременно горят.

Никогда я не знал, что прекрасно быть себялюбцем:

Брата, сестру, и жену, и детей, и мать позабыть.

Никогда я не знал, что прекрасно могущество степи:

Только одна белена, только одна лебеда,

Ни языка, ни отечества...

 

Может быть, в хутор Крапивин приеду я к вечеру.

Хорошо, если немцев там нет. А будут - черт с ними!

Там проживает моя знакомая, Таля-казачка.

Воду согреет. Вздыхая, мужнино выдаст белье.

Утром проснется раньше меня. Вздыхая, посмотрит

И, наглядевшись, пойдет к деревянному круглому дому.

Алые губы, вздрагивающие алые губы,

Алые губы, не раз мои целовавшие руки,

Алые губы, благодарно шептавшие мне: «Желанный»,

Будут иное шептать станичному атаману

И назовут мое жидовское отчество...

А! Не все ли равно мне - днем раньше погибнуть, днем позже.

Даже порой мне кажется: жизнь я прожил давно,

А теперь только воля осталась, ленивая воля.

 

1943

 

Вор

 

Хороши запевалы, - атаманы, пожалуй, не хуже,

Чаша ходит по кругу, а сабли остры,

О Димитрии первом, об убитом Маринином муже

Величальную песню поют гусляры.

 

У Марины походка - сандомирской лебедушки танец,

Атаманов ласкает приманчивый взор.

О себе эту песню нынче слышишь, второй самозванец,

Но всегда будешь первым, наш тушинский вор.

 

А тебя порубают, - будет третий, четвертый и пятый,

Где ковыль задернеет, там хлебу шуметь,

Но останешься первым, и до самой последней расплаты

Величальную песню тебе будут петь.

 

Отпоют тебя степи, обезводятся волжские срубы,

Ворон каркать привыкнет, что царствует вор.

Над башкой твоей мертвой не померкнут Маринины губы,

Лебединая шея, колдующий взор.

 

1987

 

Воробышек

 

Заколочены дачи. Не едут машины.

Лишь бормочут во сне ближних сосен вершины,

Прочным снегом лесок подмосковный одет.

Так чему же ты рад, мой поэт воробьиный,

В сером джемпере жгучий брюнет?

 

Медно-красного солнца сиянье сухое

На тропинки легло, задрожало на хвое,

Обожгло беспредельных снегов белизну,

Ядом сердца вошло в твое сердце живое,

И почуял ты, бедный, весну.

 

И тебе показалось, что нежен и розов

Небосвод, что уж больше не будет морозов,

В толщу снега проникла горячая дрожь,

Даже в дальних, знакомых гудках паровозов

Ты веселую весть узнаешь.

 

То-то прыгаешь ты среди зимнего царства

И чирикаешь вечную песню бунтарства.

Ух, какой озорной! Вот взлетел на забор,

И суровых, тяжелых снегов государство

Охватил твой мятущийся взор.

 

Белка, хвост распушив, постоит перед елкой,

Иль вдали ты заметишь монтера с кошелкой,

Говоришь себе: «Скоро приедут жильцы,

Это все не случайно. Запой же, защелкай,

Чтоб тепла встрепенулись гонцы!»

 

Мой дружок, ты обманут, не жди ты веселий.

Этот огненный шар, что горит между елей,

Он снегов холодней, он тепла не принес.

Если хочешь ты знать, он предвестник метелей,

И в него-то ударит мороз.

 

Ну, куда тебе петь! Скоро стужею дикой

Будешь ты унесен по равнине великой.

Впрочем, больно и стыдно тебя огорчать.

Песни нет, а настала пора, так чирикай,

Потому что труднее молчать.

 

И быть может, когда ты сидел на заборе,

Впрямь весна родилась, и пахучие зори,

И свобода воды, и ликующий гром, -

Ибо все это было в мятущемся взоре

И в чириканье жалком твоем.

 

1953

 

Воскресное утро в лесу

 

Где, кузнечики, прятались вы до утра?

В той соломенной, что ли, сторожке?

И не вы ли, серебряных дел мастера,

Изготовили травам сережки?

 

Всюду птичьих базаров ганзейский союз,

Цехи тварей лесных и растений,

И, кустарь средь кустарников, я не боюсь

Ни чужой и ни собственной тени.

 

Предвечерние звоны незримо зовут,

Стали птицы и листья душевней.

Все мне кажется: входит ремесленный люд

Под веселые своды харчевни.

 

Все мне кажется: вьются былинки у губ

То с присловьем, то с шуткою хлесткой,

И толкует о тайном сообществе дуб

С молодой белошвейкой-березкой.

 

1970

 

 

Воспоминание

 

Райский сад не вспоминает,

Просто дышит и поет,

Будущего он не знает,

Прошлого не сознает,

 

И лишь наша жизнь земная

Думает о неземном,

И, быть может, больше рая

Память смутная о нем.

 

1988

 

Вот и новый день глаза смыкает...

 

Вот и новый день глаза смыкает,

И его одела пелена,

Но в душе моей не умолкает

Негодующая тишина.

 

Немоты надменная основа,

Ты прочнее, чем словесный хруст,

Но как трудно, стыдно прятать слово,

Вырваться готовое из уст.

 

1985

 

Время

 

Разве не при мне кричал Исайя,

Что повергнут в гноище завет?

Не при мне ль, ахейцев потрясая,

Сказывал стихи слепой аэд?

 

Мы, от люльки двигаясь к могиле,

Думаем, что движется оно,

Но, живущие и те, кто жили, -

Все мы рядом. То, что есть Давно,

 

Что Сейчас и Завтра именуем, -

Не определяет ничего.

Смерть есть то, чего мы не минуем.

Время - то, что в памяти мертво.

 

И тому не раз я удивлялся,

Как Ничто мы делим на года;

Ангел в Апокалипсисе клялся,

Что исчезнет время навсегда.

 

1975

 

Все в мире музыка

 

Все в мире музыка: лазоревая даль,

Трава под окнами, ближайшая береза,

И черно-белый кот, как маленький рояль,

Ждет маленького виртуоза.

 

Но эта музыка сама сотворена —

И больше никакой не надобно работы.

Зачем исписывать бумагу дочерна?

К чему кощунственные ноты?

 

А если кот уйдет, и высохнет трава,

И дерево поймет, что даль тяжка и мглиста,

Умрет ли музыка? Она всегда жива,

Она слышна без пианиста.

 

1993

 

Все люди — живопись, а я чертежик...

 

Все люди — живопись, а я чертежик,

Меня в тетрадке вывел карандаш,

При этом обе ручки ниже ножек,

Кому такое зрелище продашь?

 

Все люди — письмена, а я описка,

Меня легко резинкою стереть.

Я чувствую: мое спасенье близко,

Но чтоб спастись, я должен умереть.

 

1983

 

Вспоминаю

 

Вспоминаю себя в зимнем садике

На заре юго-западных дней,

Где застыли деревья, как всадники,

У которых украли коней.

 

Вспоминаю себя у подножия

Той громады, чье имя Эльбрус,

Где плясали горянки, похожие

На агаты рассыпанных бус.

 

Вспоминаю себя в Сталинграде я:

В новогоднюю полночь входя,

Поздравляет германское радио

Обреченное войско вождя.

 

Вспоминаю себя в дикой темени, —

Это, кажется, было вчера:

Я — ребенок в кочующем племени

И овечки лежат у шатра.

 

Переделкино.

 

27.8.1998.

 

Второй Новоприходский

 

Ищу и не могу никак найти

Второй Новоприходский переулок.

Иль поиски его — всего лишь сон?

Кружусь и спрашиваю встречных — старых

И молодых, да и детей, — никто

Не может мне ответить, хоть известен

Им этот переулок. Вот таблички:

И Первый есть, и Третий, нет Второго.

А может быть, под прахом новостроек

Исчез Второй Новоприходский? Но

Здесь новостроек нет. Я вижу

Мне знакомые дома в два, или в три,

Иль изредка в четыре этажа.

Один-единственный шестиэтажный

В раннесоветские года построен

Для досоветских был большевиков:

Низвергли церковь и воздвигли дом

С удобствами — с клозетом, даже с ванной.

Он и сейчас возвышен надо всеми,

Как в юности моей.

Однако где же

Второй Новоприходский? Я схожу

С ума. Стучу. Вхожу нахально, грубо

В квартиры, спрашиваю громко: где

Второй Новоприходский? На меня

С недоуменьем, даже с подозреньем

Взирают съемщики — будь то мужчина

Иль женщина, собака или кошка,

А у людей один ответ: — Вон там,

За тем углом. — Я за угол иду,

Ищу, ищу — не нахожу нигде

Новоприходского Второго. Мне же

Ни Первый и ни Третий не нужны.

Но, впрочем, почему? Да, почему

Второй, Второй мне нужен? Для чего?

Забыл. А знал. И потому я здесь,

Чтобы найти. На часики свои

Смотрю. Мне страшно: целых три часа

Блуждаю, чтоб найти его — Второй

Новоприходский. Так вот сходят люди

С ума. Ищу, ищу.

 

1998

 

 

Выключили свет

 

Электроплита, батареи

Служить перестали. В окне -

Темнее, в дому - холоднее.

Но вспыхнуло что-то во мне.

 

Один, в темноте, в своем кресле,

Зажечь не желая свечу,

Я жду, чтобы тени воскресли,

Всем телом я жду и молчу.

 

Я чувствую светлую страстность

Внутри существа моего,

И к здешнему миру причастность,

И с миром нездешним родство.

 

Недвижный, во тьме я взлетаю,

Я сам превращаюсь в свечу.

И с радостью плачу, и таю,

Но утру навстречу лечу.

 

1985

 

Ганеша

 

В роговых очках и в красной тоге,

Жрец пред алтарем огонь зажег

И повел рассказ, и босоногий

Слушает паломников кружок:

 

«Он сказал: «Любить мы не принудим,

Но любви посеем семена», -

И учеников отправил к людям,

А к животным - доброго слона.

 

Слон увидел тигра у запруды,

Хрипло раздирающего лань,

И открыл он тигру сердце Будды:

«Пробудись, - промолвил, - и воспрянь».

 

Проходя по странам терпеливо,

Слон поднялся к скалам снеговым,

Где, с женою на коленях, Шива

Наблюдал за мальчиком своим.

 

У того была забава злая:

Голубей хватал он и душил.

Задыхались птицы, округляя

Красный глаз, в котором ужас жил.

 

Грозный бог, разгневан душегубцем,

В смерть преобратившим озорство,

Размахнулся в ярости трезубцем,

Обезглавил сына своего.

 

«Что ты сделал с сыном, с нашим сыном!» -

Затряслась, заплакала жена.

Шива взглядом посмотрел повинным

И увидел доброго слона.

 

И слона он тоже обезглавил

Тем ножом, что молнии быстрей,

К туловищу сына он приставил

Голову апостола зверей.

 

Так возник Ганеша, светоч новый,

Пламенем насытивший слова,

Сей двуногий и слоноголовый,

С разумом и болью божества.

 

«Сонное, мгновенное виденье

Все, что с вами на земле творим.

Хватит спать! Пускай наступит бденье!

Пробудитесь!» - говорят живым.

 

Говорит он, предан доброй вере,

Пробуждая спящих ото сна,

Ибо люди любят, как и звери:

И страшна любовь, и непрочна».

 

1978

 

Геолог

 

Листья свесились дряхло

Над водой, над судьбой.

В павильоне запахло

Шашлыком и шурпой.

 

В тюбетейке линялой,

Без рубашки, в пальто,

Он с улыбкой усталой

Взял два раза по сто.

 

Свой шатер разбивавший

Там, где смерч и буран,

Наконец отыскавший

Этот самый уран, -

 

Он сорвался, геолог,

У него, брат, запой...

День безветренный долог

И наполнен толпой.

 

Наважденье больное -

Чудо русской толпы

В сказке пыли и зноя,

Шашлыка и шурпы!

 

В сорок лет он так молод,

Беден, робок и прост,

Словно трепет и холод

Горных рек, нищих звезд.

 

1963

 

Гнездо

 

Дуб стоит, как прежде, одинокий,

Только небо веселей и чище,

С прутиками в клювах две сороки

Строить начали свое жилище.

 

В сущности, я тоже одинокий,

Но скорей не дерево, а птица,

Как гнездо, я строю эти строки,

Чтоб весне нашлось, где поселиться.

 

1999

 

Годовщина армянского горя

 

Хлеб, виноград, Господь.

Хлеб, виноград, Господь.

 

Персики в Эчмиадзине

Цветом цветут фиолетовым.

Свод над землею синий,

Как над Синайской пустыней.

Ряса католикоса

Цветом цветет фиолетовым.

Медленно, многоголосо

Звон поминальный вознесся:

 

Хлеб, виноград, Господь.

Хлеб, виноград, Господь.

 

Страшная годовщина

Страшной народной гибели.

В церкви Эчмиадзина -

Слово Божьего сына.

Поровну мы разделим

Тоненькие опресноки.

Выйдем из храма с весельем,

В поле траву расстелим.

 

Жертвенного барана

Мы обведем вкруг дерева.

В сердце - вечная рана,

А земля нам желанна.

Все мирозданье в расцвете,

Все непотребное - изгнано,

Только и есть на свете -

Дети, дети, дети,

 

Хлеб, виноград, Господь.

Хлеб, виноград, Господь.

 

Боже, к твоим коленям

Я припадаю с моленьем:

Да оживут убиенные

В этом саду весеннем!

В нашем всеобщем храме

Да насладятся весело

Всеми твоими дарами!

С нами, с нами, с нами -

 

Хлеб, виноград, Господь.

Хлеб, виноград, Господь.

 

1972

 

Голос

 

Отсюда смотрю на тебя: ты несчастен.

Немолод, не очень здоров, и тетрадь

В столе остывает; не можешь понять,

Что горькому счастью бесстрашно причастен;

 

Что та, кто в ином воплощенье звездой

Мерцала, - тебя полюбила; что строки,

Как в склеп, заключенные в ящик глубокий,

Еще обладают живой теплотой;

 

Что глина другая нашлась для сосуда,

Но дух свою прежнюю персть не забыл;

Тобою в прошедшие годы я был;

Тебя, молодого, я вижу отсюда.

 

1978

 

Гончар

 

Когда еще не знал я слова

С его отрадой и тоской,

Богов из вещества земного

Изготовлял я в мастерской.

 

Порой, доверившись кувшину,

Я пил с собой наедине,

Свою замешивая глину

Не на воде, а на вине.

 

Не ведая духовной жажды,

Еще о правде не скорбя,

Я вылепил тебя однажды,

Прекраснобедрая, - тебя!

 

Но свет и для меня зажегся

С потусторонней высоты,

И, потрясенный, я отрекся

От рукотворной красоты.

 

Так почему же зодчий мира,

Зиждитель влаги и огня,

Глазами моего кумира

Все время смотрит на меня?

 

1969

 

 

Город хвойных

 

Я иду навстречу соснам

Тихой улицей в лесу.

За сараем сенокосным

День разлил свою росу.

 

Перебежчик-кот мурлычет

Обо всем и ни о чем.

Город хвойных здесь граничит

С человеческим жильем.

 

За единственное яство

В простоте благодаря,

Здесь, в лесу, не хочет паства

Пастыря и алтаря.

 

Я вступаю в город хвои

Как изгой, инаковер,

Одолев свое былое

И языковой барьер.

 

Кто же станет придираться,

Попрекая чужака,

Если сможет затеряться

В вавилонах сосняка?

 

1977

 

Город-спутник

 

Считался он раньше секретным,

Тот город вблизи наших мест.

При встрече с приютом запретным

Спешили машины в объезд,

Но после двадцатого съезда

Не надобно больше объезда.

 

Я в очередь, нужную массам,

Встаю у нещедрых даров.

Мне парень, торгующий мясом,

Кричит: «Израилич, здоров!»

И вполоборота: «Эй, касса,

Учти, что кончается мясо!»

 

Мне нравится улиц теченье -

Средь сосен глубокий разрез,

Бесовское в башнях свеченье,

Асфальт, устремившийся в лес,

И запад, огнями багримый,

И тонкие, пестрые дымы.

 

Люблю толстопятых мужичек

И звонкую злость в голосах,

Люблю малокровных физичек

С евфратской печалью в глазах,

Люблю офицеров запаса -

Пьянчужек рабочего класса.

 

Слыхал я: под тяжестью сводов,

Под зеленью этой травы -

варталы, где много заводов,

Где сколько угодно жратвы,

Где лампы сияют монистом

Механикам и программистам...

 

Уйдем от назойливых басен!

Поверь, что не там, под землей,

А здесь этот город прекрасен -

Не плотской красой, а иной,

Не явью, хоть зримой, но мнимой,

А жизнью покуда незримой,

 

Незримой, еще не созрелой,

Себе непонятной самой,

И рабской, и робкой, и смелой,

И волей моей, и тюрьмой,

И цепью моей, и запястьем,

И мраком, и смрадом, и счастьем!

 

1961

 

Городок

 

Молодой городок.

Лебеда и песок

И уродливые дома.

Ни прохлады, ни цвета.

Суховейное лето.

Отвратительная зима.

 

Я тебя навещал,

Приезжать обещал,

Признаюсь, не очень любя.

Отчего же, угрюмый,

Ты вошел в мои думы

И забыть мне трудно тебя?

 

А какой в тебе прок -

Самому невдомек!

Не забыл тебя ради той -

Смуглолицей, учтивой,

Узкоглазой, красивой?

Пропади она с красотой!

 

Ради милых друзей?

Ради песни моей?

Чепуха, суета, обман!

Я друзей не взлелеял,

Ветер песню развеял,

Словно легкий, слабый дурман.

 

Ради трудных годов?

Ради чистых трудов?

Я не их на помощь зову.

Тут причина другая,

И, ее постигая,

Вижу: август зажег траву.

 

И один пешеход

Перед взором встает.

Он идет, не зная куда.

Невысокий, несмелый,

На траве обгорелой

Озирается иногда.

 

Справа - светлый простор.

Слева - серый бугор.

На бугре ликует базар.

Женский смех, разговоры

И веселые шпоры

Кривоногих, шумных мадьяр.

 

Ослабел он в пути,

А не смеет войти

В городок, где шпоры звенят,

Где его не забыли...

Побелевший от пыли,

Он пойдет назад, наугад.

 

Край родной, край родной

В этой шири степной

Сохрани его, защити!

Чтоб чужого не встретил,

Чтоб и сам не заметил,

Как сумел он к своим дойти!

 

Как с надеждой к своим

Он пришел невредим,

Как в душе сберег навсегда

Городок нелюбимый,

Где суровые зимы,

Суховей, песок, лебеда.

 

1944

 

Городу на море

 

Где же страшные вывески меховщиков?

Клейкий запах столярной? Цирюльни альков?

Часовых мастерских паутина?

Где ж турецких пекарен цукатный дурман?

Золотые сандалии тучных армян?

Как мне скучно вдали карантина!

 

Ты, красавица, нынче как будто не та:

Неприметна родня моя вся — нищета,

Запах моря на старом погосте!

Где ж латальщики, сгорбленные до зари?

Не скрипите подводами, золотари,

Янтари не рассыпьте в замостье.

 

Я хотел бы, прибывши часам к десяти,

По твоим цеховым переулкам брести,

Никому не известный приезжий.

Только март начался. Задышало весной.

Пахнет мокрым каракулем воздух дневной,

Свежей тиной морских побережий.

 

1931

 

Господин Весенний Ветер...

 

Господин Весенний Ветер,

Я вас помню молодым,

Вы беседовали весело

С госпожой Акацией.

В нашем городе стояли

Иностранные суда,

И взметались, и сияли

Беспокойные года.

 

Господин Весенний Ветер,

Вот и стал я стариком,

И давно сожгли захватчики

Госпожу Акацию.

Словно камни под водою -

Онемелые года.

Та, что здесь всегда со мною,

Не вернется никогда.

 

1976

 

Грек

 

У самого Понта Эвксинского,

Где некогда жил Геродот,

У самого солнца грузинского,

Где цитрус привольно растет,

 

Где дышит в апреле расцветшая

Пугливая прелесть цветов,

Где пышет вражда сумасшедшая

Различных племен и родов,

 

Где землю копают историки

На твердом морском берегу, -

Кофейню в неприбранном дворике

Никак я забыть не могу.

 

Туристы, простые и знатные,

Дороги не ищут сюда.

Бывают здесь люди приятные,

Почтенные люди труда.

 

Армяне-сапожники, умницы,

Портные, торговая сеть,

Мыслители рынка и улицы

Здесь любят в прохладе сидеть.

 

В обычаях жителя местного -

Горячий, но вежливый спор.

За чашечкой кофе чудесного

Неплохо вести разговор.

 

Там, в дальнем углу, - завсегдатаи,

И это видать по всему.

Как рады, худые, усатые,

Соседу они своему!

 

Он смотрит глазами блестящими,

Издерганный, смуглый, седой.

Поднимет руками дрожащими

То кофе, то чашку с водой,

 

Поднимет - и в жгучем волнении

На столик поставит опять.

«...Я сделал им там заявление:

- А что, если смогут узнать,

 

О нашей проведают гибели

Бойцы Белояниса вдруг?

За это и зубы мне выбили».

«А много ли?» - «Тридцать на круг».

 

«Да что ты, чудак, ерепенишься?

Вернулся? Живи как-нибудь!

Еще ты не старый, ты женишься,

Но рот себе справь, не забудь».

 

Он слушал и шутки отбрасывал

Оливковой нервной рукой.

А море закат опоясывал,

И шум утихал городской.

 

Казалось, что крик человеческий

Рождался в глубинах морских:

Одних проклинал он по-гречески,

По-русски рыдал о других.

 

1956

 

Грибной дождь

 

Упадает год за годом

Тёмный дождь грибной,

И уйдёт с его уходом

То, что было мной.

 

Было мной, когда был молод,

Жизни ждал иной,

Летом каждый день был золот,

Трепетен – весной.

 

Каждый день в жилище тесном,

С нищетой, с нытьём,

Я о подвиге словесном

Грезил, – о своём.

 

Вот прошёл, едва родился,

Я свой путь земной, –

И ушёл: так прекратился

Дождь грибной.

 

 

Дао

 

Цепи чувств и страстей разорви,

Да не будет желанья в крови,

Уподобь свое тело стволу,

Преврати свое сердце в золу,

Но чтоб не было сока в стволе,

Но чтоб не было искры в золе,

Позабудь этот мир, этот путь,

И себя самого позабудь.

 

1962

 

Два восьмистишия

 

Пока я живу, я боюсь.

Боюсь, что убьют иль убьюсь.

Попойки столичной боюсь

И койки больничной боюсь.

Боюсь наступления дня.

Боюсь, что принудят меня

Покинуть Советский Союз.

Боюсь, что всего я боюсь.

 

Но плоть возвращу я во прах,

Умру - и погибнет мой страх.

Из чаши забвенья напьюсь, -

Пойму: ничего не боюсь.

Тревог не наследует смерть

И страха не ведает смерть.

О братья - костры, топоры,

О Смелость и Смерть - две сестры.

 

1983

 

Две ели

 

В лесу, где сено косят зимники,

Где ведомственный детский сад

Шумит впопад и невпопад,

Как схиму скинувшие схимники,

Две ели на холме стоят.

 

Одна мне кажется угрюмее

И неуверенней в себе.

В ее игольчатой резьбе

Трепещет светлое безумие,

Как тихий каганец в избе.

 

Другая, если к ней притащатся

Лягушка или муравей,

Внезапно станет веселей.

Певунья, нянюшка, рассказчица,

Сдается мне, погибли в ней.

 

Когда же мысль сосредоточится

На главном, истинном, живом,-

Они ко мне всем существом

Потянутся, и так мне хочется

И думать, и молчать втроем.

 

1966

 

Двуединство

 

Есть двуединство: народ и религия,

И потому что они сочетались,

Правды взыскуя, отвергну вериги я

И не надену ни рясу, ни талес.

 

Нам в иероглифах внятна глаголица.

Каждый зачат в целомудренном лоне.

Каждый пусть Богу по-своему молится:

Так Он во гневе судил в Вавилоне.

 

В Польше по-польски цветет католичество,

В Индии боги и ныне живые.

Русь воссияла, низвергнув язычество,

Ждет еще с верой слиянья Россия.

 

Кто мы? Жнецы перед новыми жатвами,

Путники в самом начале дороги.

Будем в мечети молчать с бодисатвами

И о Христе вспоминать в синагоге.

 

1984

 

Делают мое стихотворенье

 

Делают мое стихотворенье

Хлеба кус,

Обонянье, осязанье, зренье,

Слух и вкус.

 

А когда захочется напиться,

Крикну в тишине,

Крикну — тишине: “Испить, сестрица!”

Станет легче мне.

 

И сестрица ласково подходит —

Круглая, как море, тишина.

Речи непристойные заводит

Как своя, привычная жена.

 

И на отмели, в песчаной пене

Возникают меж суровых бус

Обонянье, осязанье, зренье,

Слух и вкус.

 

1928

 

Деревенька

 

Хорошо белеют вдоль дорожки

Донника серебряные брошки,

Липу облетают мотыльки,

И большое облако в тумане,

Как беременная в сарафане,

Пухнет в мутном зеркале реки.

 

Деревеньку дьявол, что ль, пометил?

Утро здесь не возвещает петел,

И средь лип - ни всхлипов и ни снов,

Не звенит в коровнике подойник,

И молчит, как в саване покойник,

Длинный ряд пустых домов.

 

1983

 

Деревня

 

И вот потомки племени мотыг,

Почивших в бозе сонмами святых,

 

Рассказывают путь земного шара,

О полуголом гнутом дикаре,

Бесплотную любовь ветеринара

И порчу в брошенном инвентаре.

 

А рядом — выявляя превосходство,

Одушевленность туловищ рябых —

Наглядная краса животноводства —

Лежат корова, и овца, и бык —

 

Как правила! Как правила — не нужны.

Им не рожать, не хрюкать, не мычать —

Смотреть в окно на месяц золотушный

И первым день суровый замечать.

 

Когда с утра, обставлены железом,

Что пахнет потом, лошадью, овсом,

Ведомые Перуном и Велесом,

Проходят пахари своим путем.

 

Идут, а молотилки и комбайны —

Как старые библейские волы!

И на полях, прогорклы и бескрайны,

Вскипают жита первые валы.

 

И вот, побеждены суперфосфатом,

Уже не благодетели земли,

Дожди косые с видом виноватым,

Как родственники бедные, пришли.

 

Страда... хмелеет голова от хлеба,

И вкусные трепещут облака.

А взглянешь на языческое небо —

И видишь ковш сырого молока.

 

И было мне открыто песней злака

Часовни тише и скрытней греха,

Что трактор, прирученный, как собака,

Еще хранит замашки бирюка.

 

1932

 

 

Деревья осенью

 

Как римляне времен упадка,

Еще не подводя итоги,

Деревья увядают сладко,

И признаки правопорядка -

Их красно-золотые тоги.

 

Еще не знают, что недуга

Свидетельство - листвы багрянец,

Что скоро их повалит вьюга,

Что в пламя, обвязавши туго,

Их бросит кельт или германец.

 

Не ведают, что сами пчелы

Свой мед бессильно обесценят,

Что дики будут новоселы,

Когда Октябрь на череп голый

Корону Августа наденет.

4. НОЧНОЙ ДОЗОР

 

Развей безверие больное,

Но боль ума не утиши,

Ночной дозор моей души,

Мое прозрение ночное!

 

На площади не убран сор.

Бездомно каменеют души.

Зачем становятся все глуше

Твои шаги, ночной дозор?

 

Откуда страх у этих множеств -

От честных истин стать тусклей?

Не может в мире быть ничтожеств,

Родившихся от матерей!

 

Не бойтесь жить междоусобьем

Святынь, заветов и сердец,

быть образом и быть подобьем,

Когда прекрасен образец!

 

Не смейтесь над высоким слогом:

Правдовзыскующая речь

Долна, сама сгорая, жечь,

По людным двигаясь дорогам.

 

1968

 

Днем

 

В долине плоской, как доска,

Чернеют овцы и собаки -

Начертанные кем-то знаки

Неведомого языка.

 

Песок и солнце жгут их колко,

А я пытаюсь их прочесть,

Забыв про шифер и про жесть

Степного пыльного поселка.

 

Вдруг клинописному письму

И я сумею научиться,

Но смысл, который в нем таится,

Я не открою никому.

2. НОЧЬЮ

 

О степь калмыцкая с двоякой

Субстанцией ночной,

Когда братаются два мрака:

Воздушный и степной.

 

Здесь образ неба так нагляден,

Как будто степь видна,

В нем столько же бугров и впадин,

Как у степного дна.

 

Здесь понял я, что мир загробный

Земным стезям сродни,

Здесь звездам - редкие - подобны

Степных жилищ огни.

 

Здесь видел я, как вспыхнул разум

Небесной чистоты

В том желтоскулом, узкоглазом,

Который гнал гурты.

 

1984

 

Доболеть, одолеть странный страх...

 

Доболеть, одолеть странный страх,

Догореть, докурить сигарету,

Истребить себя, - так второпях

В автомат опускают монету.

 

Но когда и внутри и вокруг

Обостряется жизни напрасность,

У нее появляется вдруг

Полудетская мрачная страстность.

 

А потом начинается свет

Где-то исподволь, где-то подспудно,

Мысль прочнеет, как плоть, как предмет,

И волнуется чисто и чудно.

 

1977

 

Добро

 

Добро - болван, добро - икона,

Кровавый жертвенник земли,

Добро - тоска Лаокоона,

И смерть змеи, и жизнь змеи.

Добро - ведро на коромысле

И капля из того ведра,

Добро - в тревожно-жгучей мысли,

Что мало сделал ты добра.

 

1960

 

Добро и зло соседствуют исконно...

 

Добро и зло соседствуют исконно,

Слиянные, втыкаются в тупик.

“Из дерева — дубина и икона”,

Как Бунину сказал один мужик.

 

Являют сходство властвующих лица,

На многих дьявола видна печать.

Нам остается лишь одно: молиться,

А светлых слов не находя, — молчать.

 

25.2.1998

 

Договор

 

Если в воздухе пахло землею

Или рвался снаряд в вышине,

Договор между Богом и мною

Открывался мне в дымном огне.

 

И я шел нескончаемым адом,

Телом раб, но душой господин,

И хотя были тысячи рядом,

Я всегда оставался один.

 

1946

 

Дождь

 

Мир, как младенец, в тучки запеленат,

Деревья хлещет дождь во весь размах,

Они рвут листья на себе и стонут,

Как плакальщицы на похоронах.

 

Но лето опрометчиво хороним,

Мы молоды еще, как предок наш,

Когда не чужаком, не посторонним

Взошел он в первый раз на горный кряж.

 

Увидел: все, что прежде пребывало,

Преобразилось, краткий путь пройдя,

И время начинается сначала,

Сейчас, при шуме листьев и дождя.

 

1993

 

 

Дорога

 

Лежит в кювете грязный цыганенок,

А рядом с ним, косясь на свет машин,

Стоит курчавый, вежливый ягненок

И женственный, как молодой раввин.

 

Горячий, ясный вечер, и дорога,

И все цветы лесные с их пыльцой,

И ты внезапно открываешь Бога

В своем родстве с цыганом и овцой.

 

1961

 

Дробь

 

Поняв: ты родом из дробей

С огромным знаменателем,

Ты поумнел. Так не робей,

Представ перед читателем.

 

Ты в гуще многих наособь

Держись как неотмеченный:

Вдруг станет маленькая дробь

Потом очеловеченной.

 

И если знаменатель твой

Негаданно уменьшится,

Удаче, женщине пустой,

Не смей на шею вешаться.

 

23.12.1997

 

Другу

 

Давно я не был у твоей могилы,

Мешают старость, транспортный заслон,

Но мне слышней, чем бденья гул постылый,

Твой вечный сон.

 

Как пламя плотное в летучем дыме,

Как будущее в отошедшем дне,

Так ты, покойный, мыслями своими

Живешь во мне.

 

Сроднились грязь и разум, зной и морось,

Прозренья боль затоптана толпой,

С тобою гнев делю, с тобою ссорюсь,

Молчу с тобой.

 

1997

 

Дуб

 

Средь осени золотоцветной,

Как шкурка молодой лисы, -

Стоит, как муж ветхозаветный,

Дуб нестареющей красы.

 

Ему не надобно движенья, -

Он движется в себе самом,

Лишь углубляя постиженье

Того, что движется кругом.

 

И он молчит. Его молчанье

Нужней, прочнее тех словес,

Что в нашем долгом одичанье

Утратили свой блеск и вес.

 

Принять бы восприятьем дуба

День, час, мгновенье в сентябре,

Но вечности касаюсь грубо,

Притронувшись к его коре.

 

1989

 

Ель в окне

 

Ель в окне, одетая

В белые меха,

Столько раз воспетая

Дудочкой стиха,

 

Я тебя-то, скромница,

Знаю много лет,

А тебе ли вспомнится

Старый твой сосед?

 

Как порой невесело

Он смотрел в окно,

А зима развесила

Серое рядно,

 

Как терзал он перышком

Толстую тетрадь,

Чтоб весною скворушкам

Повесть прочитать,

 

Как однажды жесткую

Не убрал постель,

А заря полоскою

Золотила ель.

 

22.1.1981

 

Ереванская роза

 

Ереванская роза

Мерным слогом воркует,

Гармонически плачет навзрыд.

Ереванская проза

Мастерит, и торгует,

И кричит, некрасиво кричит.

 

Ереванскую розу -

Вздох и целую фразу -

Понимаешь: настолько проста.

Ереванскую прозу

Понимаешь не сразу,

Потому, что во всем разлита -

 

В старике, прищемившем

Левантийские четки

Там, где брызги фонтана летят,

В малыше, устремившем

Свой пытливый и кроткий,

Умудренный страданием взгляд.

 

Будто знался он с теми,

Чья душа негасима,

Кто в далеком исчез далеке,

Будто где-то в эдеме

Он встречал серафима

С ереванской розой в руке.

 

1965

 

Если грозной правде будешь верен...

 

Если грозной правде будешь верен,

То в конце тягчайшего пути

Рай, который был тобой потерян,

Ты сумеешь снова обрести.

Так иди, терпи, благословляя

Господа разгневанную власть;

Если б мы не потеряли рая,

Не стремились бы туда попасть.

 

05.06.1987

 

 

Есть ли жизнь в гончарной мастерской...

 

Есть ли жизнь в гончарной мастерской,

Там, где глиняные существа

Обладают внешностью людской,

Легкой забавляются строкой,

Говорят ненужные слова.

 

Но от них я славы не хотел

(И быть может, в этом мой порок),

Я мечтал избрать другой удел, -

Стать душою для бездушных тел

С помощью скрепленных рифмой строк.

 

А строка моя произошла

От союза боли и любви,

Чтоб войти в бездушные тела,

Чтобы чудно глина ожила

От союза боли и любви.

 

1984

 

Есть отрада и в негромкой доле...

 

Есть отрада и в негромкой доле.

Я запомнил, как поет в костеле

Маленький таинственный хорист.

За большими трубами органа

Никому не видно мальчугана,

Только слышно: голос чист...

 

1982

 

Есть прелесть горькая в моей судьбе...

 

Есть прелесть горькая в моей судьбе:

Сидеть с тобой, тоскуя по тебе.

 

Касаться рук и догадаться вдруг,

Что жажду я твоих коснуться рук,

 

И губы целовать, и тосковать

По тем губам, что сладко целовать.

 

1937

 

Еще дыханье суеты...

 

Еще дыханье суеты

Тебя в то утро не коснулось,

Еще от сна ты не очнулась,

Когда глаза открыла ты -

С таким провидящим блистаньем,

С таким забвением тревог,

Как будто замечтался

Бог Над незнакомым мирозданьем.

Склонясь, я над тобой стою

И, тем блистанием палимый,

Вопрос, ликуя, задаю: -

Какие новости в раю?

Что пели ночью серафимы?

 

1967

 

Еще и плотью не оделись души...

 

Еще и плотью не оделись души,

И прах - травой, и небо - синевой,

Еще вода не отошла от суши,

И свет был слеп во тьме довековой,

Еще неизреченным было слово,

И мысль спала в тиши предгрозовой,

И смерть не знала теплоты живого,

А я уже тебя любил.

 

И боль моя свою постигла смелость,

И свет прозрел во тьме, и твердь земли,

От влаги отделясь, травой оделась,

И души плоть впервые обрели,

И мысль проснулась в мирозданье новом,

И время, уходящее вдали,

Увидела она и стала словом

И мерою всего, что есть.

 

1972

 

Живой

 

Кто мы? Кочевники. Стойбище -

Эти надгробья вокруг.

На Троекуровском кладбище

Спит мой единственный друг.

Над ним, на зеленом просторе,

Как за городом - корпуса,

Возводятся радость и горе,

Которые, с нелюдью в споре,

Творил он из тысяч историй,

И снять не успел он леса,

Словно греховность от святости

Смертью своей отделив,

Спит он в земле русской кротости,

Сам, как земля, терпелив.

И слово, творенья основа,

Опять поднялось над листвой,

Грядущее жаждет былого,

Чтоб снова им стать, ибо снова

Живое живет для живого,

Для смерти живет неживой.

 

1967

 

Жил в Москве, в полуподвале...

 

Жил в Москве, в полуподвале,

Знаменитейший поэт.

Иногда мы с ним гуляли:

Он - поэт, а я - сосед.

 

Вспоминал, мне в назиданье,

Эвариста Галуа,

И казалось: мирозданье

Задевает голова.

 

Говорил, что в «Ревизоре»

Есть особый гоголин.

В жгучем, чуть косящем взоре

Жил колдун и арлекин.

 

Фосфор - белый, как и имя, -

Мне мерцал в глазах его.

Люцифер смотрел такими

До паденья своего.

 

1989

 

 

Жуковский

 

Какой тяжелый мрак, он давит, как чугунный,

И звездочки тяжка сургучная печать,

И странно говорит стихом Жуковский юный:

«С каким весельем я буду умирать».

 

Завидую ему: знал, что и за могилой

Он снова будет жить среди верховных сил,

Где собеседники - то ангел шестикрылый,

То маленькая та, которую любил.

 

Там слава не нужна, там нет садов Белева,

Там петербургские не блещут острова,

Но Пушкина и там пророчествует слово

И тень ученика убитого жива.

 

1996

 

Забытые поэты

 

Я читаю забытых поэтов.

Почему же забыты они?

Разве краски закатов, рассветов

Ярче пишутся в новые дни?

 

Разве строки составлены лучше

И пронзительней их череда?

Разве терпкость нежданных созвучий

Неизвестна была им тогда?

 

Было все: и восторг рифмованья,

И летучая живость письма,

И к живым, и к усопшим взыванья, -

Только не было, братцы, ума.

 

Я уйду вместе с ними, со всеми,

С кем в одном находился числе...

Говорят, нужен разум в эдеме,

Но нужнее - на грешной земле.

 

1963

 

Завоеватель

 

О это море, колыбель изустных

Повествований, хроник простодушных,

О Понт Эвксинский после захолустных,

Степных местечек и закатов душных!

Великолепен мир, когда он целый,

Хотя и составной, и виден глазу

Не в перекрестье ниточек прицела,

А широко, со всех сторон и сразу.

 

Мне хорошо с тобою, ветр соленый,

С Европой настоящей и не старой,

С атлантами, поднявшими балконы,

С театром у приморского бульвара.

По улицам, бегущим вниз, иду я

Наверх, легко дышу нектаром юга,

И, каменного герцога минуя,

Я приближаюсь к центру полукруга.

 

Строенья в стиле греческих колоний,

Дух Генуи в стенах полуразвалин,

И тот же известняк, что в Вавилоне, -

Он так же темен, порист и печален.

Бедны полупустые магазины,

Но где-то есть, я слышал, барахолка.

Все по душе мне: шумные румыны,

У церкви - старенькая богомолка...

 

Фурункулезный, круглый ростбиф-наци, -

Мне обер дал сегодня увольненье.

День без придирок, желчных ламентаций

И ожиданья трезвое волненье.

С фамилией, на Вавилон похожей,

Какой-то русский написал занятно

О здешних нравах... Кто же я? Прохожий?

Завоеватель? Мутно, непонятно,

 

И если правду говорить, трусливо,

Ничтожно я живу. И город вскоре

Окончится, и слева, вдоль обрыва,

Рассердится невидимое море.

А справа - кладбище, тропа к спасенью.

Спят мертвые, убитые не нами.

Надгробья у стены, под мирной сенью,

Испещрены чужими именами.

 

Я не могу прочесть, но я их знаю, -

Те буквы, по которым наш Спаситель

Читать учился в мастерской отцовской,

А мать месила тесто и порою

Его кудрей касалась локотком.

О горе нам, в злодействе позабывшим,

Что убивать нельзя живых, покуда

О мертвых память не истреблена!

 

1973

 

Закат в апреле

 

Был он времени приспешник,

С ним буянил заодно,

А теперь утихомирился, -

Сквозь безлиственный орешник,

Как раскаявшийся грешник,

Грустный день глядит в окно.

 

Травяные смолкли речи,

Призадумались стволы,

Запылав, закат расширился,

И уносится далече,

Исцеляя от увечий,

Запах почвы и смолы.

 

Пусть тревоги вековые -

Наш сверкающий удел,

А кошелки мать-и-мачехи,

Золотисто-огневые,

Раскрываются впервые,

И впервые мир запел.

 

Снова жгучего прозренья

Над землей простерта сень,

Каин, Авель - снова мальчики,

Но в предчувствии боренья

Заурядный день творенья

Вновь горит, как первый день.

 

1969

 

Заложник

 

От Москвы километров отъехали на сто,

И тогда мимо нас, как-то царственно вкось,

Властелин-вавилонянин с телом гимнаста,

Пробежал по тропинке породистый лось.

 

Князь быков, жрец верховный коровьего стада,

Горбоносый заложник плебея-врага,

От людей не отвел он бесслезного взгляда,

И как знак звездочета темнели рога.

 

Он боялся машин и дорожного шума,

Как мужчины порою боятся мышей,

Был испуг маловажен, а важная дума

В нем светилась печальною сутью вещей.

 

Побежать, пожевать бы кипрей узколистный,

А свобода - в созвездиях над головой!

Пленник мира, на мир он смотрел ненавистный,

На союз пожирателей плоти живой.

 

1960

 

Заметки о прозе

 

Как юности луна двурогая,

Как золотой закат Подстепья,

Мне Бунина сияет строгое

Словесное великолепье.

 

Как жажда дня неутоленного,

Как сплав пожара и тумана,

Искрясь, восходит речь Платонова

На Божий свет из котлована.

 

Как боль, что всею сутью познана,

Как миг предсмертный в душегубке,

Приказывает слово Гроссмана

Творить не рифмы, а поступки,

 

Как будто кедрача упрямого,

Вечнозеленое, живое

Мне слово видится Шаламова --

Над снегом вздыбленная хвоя.

 

1988

 

Заснуть и не проснуться...

 

Заснуть и не проснуться,

Пока не прикоснутся

Ко мне твои ладони

И не постигну я,

Что в мир потусторонний

Мы вырвались из плена

Земного бытия.

 

Развеем, новоселы,

Наш долгий сон тяжелый

О том, что был я грешен,

И перестану я,

Твоей душой утешен,

Разгадывать надменно

Загадку бытия.

 

1977

 

 

Зачем же я прячу...

 

Зачем же я прячу,

Скрываю, таю

И всё-таки трачу

Отраду свою?

 

Отраду-отраву,

Чья горечь сладка,

Заботу-забаву,

Чья сладость горька.

 

А как не истратить?

А как уберечь?

Иль законопатить

Шалавую речь?

 

Пускай задохнётся,

Когда не судьба,

Но если очнётся,

Не будет слаба.

 

А будут родниться

Друг с другом слова,

Как с небом зарница,

Как с полем трава.

 

05.10.80

 

Земля

 

Ты Господом мне завещана,

Как трон и венец — королю,

На русском, родном, — ты женщина,

На русском тебя восхвалю.

Не знаю, что с нами станется.

Но будем всегда вдвоем,

Я избран тобой, избранница,

Провозглашен королем.

Светлеет жилье оседлое

Кочевника-короля.

Ты — небо мое пресветлое,

Возлюбленная Земля.

 

09.09.1983

 

Земная звезда

 

Божественная, ты прекрасна

Безмолвьем твоего лица,

Ты звездам неба сопричастна,

Ты облаками правишь властно, —

И это не слова льстеца.

 

Еще ты в материнском чреве

Сияла скрытой красотой,

В травинке каждой, в каждом древе

Рождались повести о деве,

Земною названной звездой.

 

Но ты свой свет порою прячешь.

Ты удаляешься? Куда?

Нам слышен плач. Но ты ли плачешь?

Кого зовешь? Кому назначишь

Свиданье? Кто придет сюда?

 

Вернись. Тогда в ночном тумане

Откроются Его врата,

И горы в снежноглавом стане,

И волны в грозном океане, —

Откроется без одеяний

Твоя святая нагота.

 

1996

 

Зимнее утро

 

А кто мне солнце в дар принес,

И леса темную дугу,

И тени черные берез

На бледно-золотом снегу?

 

Они, быть может, без меня

Существовать могли бы врозь,-

И лес, и снег, и солнце дня,

Что на опушке родилось,

 

Но их мой взгляд соединил,

Мой разум дал им имена

И той всеобщностью сроднил,

Что жизнью кем-то названа.

 

1964

 

Зимний закат

 

Вот я вижу тебя сквозь очередь,

Где в былое пятятся годы,

Соименница дерзкой дочери

Сандомирского воеводы.

 

Как привыкла ты, пообедали

В метростроевской мы обжорке,

На закате зимнем проведали

Те, что помнила ты, задворки.

 

Вот любуемся мы домишками

И церквами Замоскворечья,

На тебе, как на князе Мышкине,

Тонкий плащ топорщил оплечья.

 

О декабрьской забыв суровости,

Мне своим говорком московским

Сообщала старые новости

О Бальмонте, о Мережковском.

 

Притворились, что не заметили,

Как над нами кружится стужа.

Где присяжные? Где свидетели?

Где Париж? Где погибель мужа?

 

А порой от намека слабого

Поднималась надменно бровка...

Далека, далека Елабуга

И татарская та веревка.

 

1984

 

Зимняя встреча

 

Стихов не оставлю я звонких,

Развеет их снежная мгла.

Глаза приоткрыл я в пеленках, —

И жизнь, я увидел, прошла.

 

Не так я дышал, как мечталось,

Хотел я смешаться с толпой,

А все-таки что же осталось,

Что сделал я, сердце, с тобой?

 

Мы встретились поздней зимою,

Зимой, перед самой весной,

И стало чертою прямою,

Что было всегда кривизной.

 

Как видно, дыхание лета,

Не зная о нем, я хранил,

И дни свои жаждою света

Я в пору зимы удлинил.

 

Искать ли удачливый жребий,

Где смерти растут семена?

На грешной земле и на небе

Одна только ты мне нужна.

 

1996

 

Знакомые места

 

Эти горные краски заката

Над белой повязкой.

Этот маленький город, зажатый

В подковке кавказской.

 

Этот княжеский парк, освещенный

До самых нагорий.

Уцелевшие чудом колонны

В садах санаторий.

 

Этот облик, спокойный и жуткий,

Разрушенных зданий.

Этот смех, эти грубые шутки

Вечерних гуляний.

 

Листьев липы на плитах обкома

Подвижные пятна, -

Как все это понятно, знакомо

И невероятно.

 

Те же горные краски заката

Сверкали когда-то.

Падал, двигаясь, отсвет пожара

На площадь базара.

 

Вот ракета взвилась и упала

В районе вокзала.

Низкой пыли волна пробежала,

Арба провизжала.

 

И по улицам этим, прижатым

К кизиловым скатам,

Шел я шагом не то виноватым,

Не то вороватым.

 

Но в душе никого не боялся,

Над смертью смеялся,

И в душе моей был в те мгновенья

Восторг вдохновенья,

 

И такое предчувствие счастья,

Свобода такая,

Что душа разрывалась на части,

Ликуя, сгорая...

 

1948

 

 

Зола

 

Я был остывшею золой

Без мысли, облика и речи,

Но вышел я на путь земной

Из чрева матери - из печи.

 

Еще и жизни не поняв

И прежней смерти не оплакав,

Я шел среди баварских трав

И обезлюдевших бараков.

 

Неспешно в сумерках текли

«Фольксвагены» и «мерседесы»,

А я шептал: «Меня сожгли.

Как мне добраться до Одессы?»

 

1967

 

Идет война

 

Как нужно небо голубое

Земле, которая больна,

Мне нужен мир с самим собою,

А между тем идет война.

 

Она мне душу измотала,

Развалин множатся места,

То высшее сильней начало,

То низменная суета.

 

Покуда бой не умолкает,

Как новобранец, не пойму:

Противник, что ли, наступает

Иль гибель я несу ему.

 

1993

 

Из тетради

 

Но только тот, кто мыслью был наставлен,

Кто был рукоположен красотой,

Чей стих, хотя и на бумаге правлен,

Был переписан из тетради той,

 

Где нет бумаги, букв и где страницы

Незримы, хоть вещественней кремня, -

Увидел неожиданно зеницы,

Исторгшие на землю столп огня.

 

1976

 

Имена

 

Жестокого неба достигли сады,

И звезды горели в листве, как плоды.

 

Баюкая Еву, дивился Адам

Земным, незнакомым, невзрачным садам.

 

Когда же на небе плоды отцвели

И Ева увидела утро земли,

 

Узнал он, что заспаны щеки ее,

Что морщится лоб невысокий ее,

 

Улыбка вины умягчила уста,

Коса золотая не очень густа,

 

Не так уже круглая шея нежна,

И мужу милей показалась жена.

 

А мальчики тоже проснулись в тени.

Родительский рост перегнали они.

 

Проснулись, умылись водой ключевой,

Той горней и дольней водой кочевой,

 

Смеясь, восхищались, что влага свежа,

Умчались, друг друга за плечи держа.

 

Адам растянулся в душистой траве.

Творилась работа в его голове.

 

А Ева у ивы над быстрым ключом

Стояла, мечтала бог знает о чем.

 

Работа была для Адама трудна:

Явленьям и тварям давал имена.

 

Сквозь темные листья просеялся день.

Подумал Адам и сказал: - Это тень.

 

Услышал он леса воинственный гнев.

Подумал Адам и сказал: - Это лев.

 

Не глядя, глядела жена в небосклон.

Подумал Адам и сказал: - Это сон.

 

Стал звучным и трепетным голос ветвей.

Подумал Адам и сказал: - Соловей.

 

Незримой стопой придавилась вода, -

И ветер был назван впервые тогда.

 

А братьев дорога все дальше вела.

Вот место, где буря недавно была.

 

Расколотый камень пред ними возник,

Под камнем томился безгласный тростник.

 

Но скважину Авель продул в тростнике,

И тот на печальном запел языке,

 

А Каин из камня топор смастерил,

О камень его лезвие заострил.

 

Мы братьев покинем, к Адаму пойдем.

Он занят все тем же тяжелым трудом.

 

- Зачем это нужно, - вздыхает жена, -

Явленьям и тварям давать имена?

 

Мне страшно, когда именуют предмет! -

Адам ничего не промолвил в ответ:

 

Он важно за солнечным шаром следил.

А шар за вершины дерев заходил,

 

Краснея, как кровь, пламенея, как жар,

Как будто вобрал в себя солнечный шар

 

Все красное мира, всю ярость земли, -

И скрылся. И медленно зрея вдали,

 

Всеобщая ночь приближалась к садам.

«Вот смерть», - не сказал, а подумал Адам.

 

И только подумал, едва произнес,

Над Авелем Каин топор свой занес.

 

1943

 

Именам на плитах

 

Я хочу умереть в июле,

На заре московского дня.

Посреди Рахилей и Шмулей

Пусть положат в землю меня.

Я скажу им тихо: “Смотрите,

Вот я жил, и вот я погас.

Не на идише, не на иврите

Я писал, но писал и о вас.

И когда возле мамы лягу,

Вы сойдите с плит гробовых

И не рвите мою бумагу, —

Есть на ней два-три слова живых”.

 

30.08.1983, Горбово

 

Инне

 

Раскольничьи твои слова грустят,

То яростью сжигаясь, то стыдом,

И сумрачно твои глаза блестят —

Два зеркала, облитые дождём.

 

И в этом жарком, влажном пепле глаз,

Столь соприродных мирозданьям двум,

Открыл я бред и боль двух древних рас,

Души дремотной бодрствующий ум.

 

1979

 

Ирисы

 

Деревня длится над оврагом,

Нет на пути помех,

Но вверх взбираюсь тихим шагом,

Мешает рыхлый снег.

 

Зимою жителей немного,

Стучишь - безмолвен дом,

И даже ирисы Ван Гога

Замерзли над прудом.

 

А летом долго не темнело,

Все пело допоздна,

Все зеленело, все звенело,

Пьянело без вина.

 

Вновь будет зимняя дорога,

Но в снежной тишине

Все ж будут ирисы Ван Гога

Цвести на полотне.

 

1988

 

 

Истоки нашего безумия...

 

Истоки нашего безумия —

Суть непредвиденность утрат.

Ученые нам говорят:

При извержения Везувия

Погиб неведомый солдат;

Стоял он у помпейских врат,

И снять с поста его забыли.

 

Настанет день, настанет час,

Низвергнется мертвящий газ,

Громада непонятной пыли...

Ужели Бог отвергнет нас

И мир забудет, что мы были?

 

1984

 

Историк

 

Бумаг сказитель не читает,

Не ищет он черновиков,

Он с былью небыль сочетает

И с путаницею веков.

 

Поет он о событьях бранных,

И под рукой дрожит струна...

А ты трудись в тиши, в спецхранах,

Вникай пытливо в письмена,

 

И как бы ни был опыт горек,

Не смей в молчанье каменеть:

Мы слушаем тебя, историк,

Чтоб знать, что с нами будет впредь.

 

1988

 

Кавказ

 

Я видел облака папах

На головах вершин,

Где воздух кизяком пропах,

А родником - кувшин.

 

Я видел сакли без людей,

Людей в чужом жилье,

И мне уже немного дней

Осталось на земле.

 

Но преступление и ложь,

Я видел, входят в мир

С той легкостью, с какою нож

В овечий входит сыр.

 

1988

 

Кавказ подо мною

 

У Маруси случилось большое несчастье:

Взяли мужа. В субботу повез он врача

И заехал к любовнице, пьяный отчасти.

В ту же ночь он поранил ее сгоряча:

 

С кабардинцем застал. Дали срок и угнали.

А Маруся жила с ним два года всего.

И полна она злобы, любви и печали,

Ненавидит его и жалеет его.

 

Камни тускло сбегают по ленте рекою,

И Маруся, в брезентовой куртке, в штанах,

Их ровняет беспомощной, сильной рукою,

И поток обрывается круто впотьмах.

 

Из окна у привода канатной дороги

Виден грейдерный путь, что над бездной повис.

В блеске солнца скользя, огибая отроги,

Вагонетки с породой спускаются вниз.

 

В облаках исчезая часа на четыре,

Возвращаются влажными: дождь на земле.

Здесь, под вечными льдами, в заоблачном мире,

Скалы нежатся в солнечном, ясном тепле.

 

Словно облако, мысль постепенно рождалась:

Здесь легко человека причислить к богам

Оттого, что под силу ему оказалось

Добывать из эльбрусского камня вольфрам.

 

Он сильнее становится с каждой попыткой,

Он взобрался недаром наверх по стволу!

...Вот Маруся вошла, освещая карбидкой

Транспортер, уплывающий в пыльную мглу.

 

Пусть моторы дробилки шумят на Эльбрусе,

Там, где горных орлов прекратился полет, -

Об одном говорят они тихой Марусе:

- Он вернется назад, он придет, он придет!

 

Пусть три тысячи двести над уровнем моря,

Пусть меня грузовик мимо бездны провез,

Все равно нахожусь я на уровне горя,

На божественном уровне горя и слез.

 

Потому-то могу я улыбкой утешной

На мгновенье в душе отразиться больной,

Потому-то, и жалкий, и слабый, и грешный,

Я сильнее Кавказа, Кавказ подо мной.

 

1950

 

Кавказский гул

 

Неестественный грохот орудий,

Подымается въедливый дым.

Порешили безумные люди,

Что легко умирать молодым.

 

Льет скала свои громкие слезы,

С гневным шумом река потекла.

Мертв пастух. Разбегаются козы.

Вторит древнему гулу угрозы

Колокольчик на шее козла.

 

1994

 

Казачка

 

Сверкает крыша школы, как наждак.

Облиты месяцем арбузы в травке.

Подобно самолету при заправке,

Дрожит большими крыльями ветряк.

 

Шитье отбросив (на столе - булавки),

То в зеркало глядит, то в полумрак.

Далёко, под Воронежем, казак.

Убит или в больнице на поправке?

 

Давно нет писем. Комиссар, чудак,

Бормочет что-то о плохой доставке.

Он пристает - и неумело так.

 

Вошла свекровь. Ее глаза - пиявки.

О, помоги же, месяц в небесах,

Любить, забыться, изойти в слезах!

 

1942

 

Как видно, иду на поправку...

 

Как видно, иду на поправку

И мне не нужны доктора.

С самим собой очную ставку

Теперь мне устроить пора.

 

Пора моей мысли и плоти

Друг другу в глаза посмотреть,

К тебе устремившись в полете,

Совместно с мирами сгореть.

 

Позволь мне себе же открыться

И тут же забыть этот взгляд,

Позволь мне в тебе раствориться

И в плоть не вернуться назад.

 

1987

 

 

Как всегда, перед завтраком вышел...

 

Как всегда, перед завтраком вышел

Погулять, — вот и все дела,

И от встречного слово услышал,

Уколовшее, как игла.

 

Это слово не месть Немезиды,

Но оно овладело мной,

Мной, столь чуждому чувству обиды,

Мне оно — как зерну перегной.

 

21.07.98

 

Как много прошло унижающих лет...

 

Как много прошло унижающих лет,

Когда, чтобы плакать, нужна была смелость,

Но с тенью, как прежде, сливается свет,

Ни черного нет, ни белого нет,

Одна только серость.

Ты чувствуешь близко начало конца,

Ты знаешь: враждебно душе то, что серо,

Не бойся глупца, не жди мудреца

И помни: тебе, как созданью Творца,

Нужна только вера.

 

1996

 

Как ты много курила!...

 

Как ты много курила!

Был бессвязен рассказ.

Ты, в слезах, говорила

То о нем, то о нас.

 

Одинокие тучки

Тихо шли за окном.

Ты тряслась, как в трясучке,

На диване чужом.

 

Комнатенку мы сняли,

Заплатили вперед,

Не сказали, но знали,

Что разлука придет,

 

Что на лифте взберется

На десятый этаж,

И во всем разберется,

И себя ты предашь,

 

И со мною не споря,

Никого не виня,

С беспощадностью горя

Ты уйдешь от меня.

 

1969

 

Каменный век

 

Для стихов в нашем каменном веке,

Кроме Леты, все высохли реки,

Мышья серость бежит вместо серн,

Вместо музыки — скарб безвозмездный,

Но какой же заменит модерн

Упоенье над гибельной бездной

И мгновенье, внушенное Керн?

 

Нет у нынешних греков Гомера,

Звук Верлена заглох без размера,

На Руси бытом сделалось зло.

Кто выходит один на дорогу?

Нам ли больно теперь и светло?

Кто средь бури услышал тревогу?

И сомненье кому тяжело?

 

1994

 

Камень

 

Я камень запомнил средь горных дорог.

Там травы не знают, что где-то их косят.

Он был одинок, как языческий бог,

Которому жертвы уже не приносят.

 

Он был равнодушен и к бегу машин,

И к тихим движеньям стареющих мулов,

При свете дневном оставался один

И ночью, в мерцании звезд и аулов.

 

Но было ведь, было: молил его жрец

От глада и мора избавить селенья,

И жертвенник он вспоминал, и овец,

И сладостный запах священного тленья.

 

Столетья, как стадо, шли мимо него,

Но их замечать не хотел он упрямо.

Когда облака обступали его,

Он думал, что это развалины храма.

 

1983

 

Квадрига

 

Среди шутов, среди шутих,

Разбойных, даровитых, пресных,

Нас было четверо иных,

Нас было четверо безвестных.

 

Один, слагатель дивных строк,

На точной рифме был помешан.

Он как ребёнок был жесток,

Он как ребёнок был безгрешен.

 

Он, искалеченный войной,

Вернулся в дом сырой, трухлявый,

Расстался с прелестью-женой,

В другой обрел он разум здравый,

И только вместе с сединой

Его коснулся ангел славы.

 

Второй, художник и поэт,

В стихах и в красках был южанин,

Но понимал он тень и свет,

Как самородок-палешанин.

Был долго в лагерях второй.

Вернулся – весел, шумен, ярок.

Жизнь для него была игрой

И рукописью без помарок.

 

Был не по правилам красив,

Чужой сочувствовал удаче,

И умер, славы не вкусив,

Отдав искусству жизнь без сдачи,

И только дружеский архив

Хранит накал его горячий.

 

А третья нам была сестрой.

Дочь пошехонского священства,

Объединяя страсть и строй,

Она искала совершенства.

Муж-юноша погиб в тюрьме.

Дитя своё сама растила.

За робостью в её уме

Упрямая таилась сила.

 

Как будто на похоронах,

Шла по дороге безымянной,

И в то же время был размах,

Воспетый Осипом и Анной.

На кладбище Немецком – прах,

Душа – в юдоли богоданной.

 

А мне, четвёртому, – ломать

Девятый суждено десяток,

Осталось близких вспоминать,

Благословляя дней остаток.

 

Мой путь, извилист и тяжёл,

То сонно двигался, то грозно.

Я счастлив, что тебя нашел,

Мне горько, что нашёл я поздно.

 

Случается, что снится мне

Двор детских лет, грехопаденье,

Иль окруженье на войне,

Иль матери нравоученье,

А ты явилась – так во сне

Является стихотворенье.

 

1995

 

Квартира

 

Всего в квартире пять окон,

Одно выходит на балкон.

 

Юнец-ремесленник, грустя,

Терзает балалайку.

- Я не хочу, - кричит дитя,

Колючую фуфайку! -

Прими их, муза моя, прими,

Будь за хозяйку.

 

Всего в квартире пять окон,

Одно выходит на балкон.

 

Сосед за стенкой зол, как черт,

В тоске постель измята:

Живым вернулся Раппопорт

И все раппопортята!

 

Прими его, муза, прими,

Как брата.

 

Всего в квартире пять окон,

Одно выходит на балкон.

 

У Раппопортов прежний гам

И ругань в прежнем стиле,

И прежним молятся богам

Лукавство и бессилье.

Прими их, муза моя, прими,

Они ведь просили.

 

Всего в квартире пять окон,

Одно выходит на балкон.

 

В четвертом - смех и патефон.

Чьи тайны там таятся?

Оно выходит на балкон

И все его боятся.

Прими его, муза моя, прими,

Не надо бояться.

 

В последней комнате темно,

Там негде повернуться,

Там смотрит женщина в окно

И хочет улыбнуться.

 

Не мучайся, муза, не мучай других,

Попробуй улыбнуться.

 

1944

 

 

Кесария

 

Кесария, ты не забыла

Тех, столь разно одетых людей.

Как недавно всё это было:

Крестоносцы, а раньше Помпей.

 

Как недавно всё это было,

Если зорким глазом взглянуть.

Преходяща земная сила,

Вечен духа высокий путь.

 

Легион уходил с легионом,

Отступал с отрядом отряд,

Но под тем же стою небосклоном,

Что синел столетья назад.

 

Тот же ров перед мощной стеною

И театр слепит белизной,

Но мне кажется: солнце иное

Да и самый воздух иной.

 

Там, вдали, замирание зноя,

Вечность сводится к счёту минут,

Здесь волна гудит за волною:

— Вы уйдёте, другие придут.

 

Но в незримом, неведомом хоре

Неожиданный слышится гром:

— Замолчи, Средиземное море,

Никогда никуда не уйдём!

 

21.04.91

 

Кипарис

 

За листвой, зеленеющей в зное,

Дышит море, и бледен закат.

Я один, но со мной - эти двое:

Воробьи в кипарисовой хвое

Серым тельцем блаженно дрожат.

 

Хорошо моим братикам младшим

В хрупкой хижине, в легкой тени,

И акация ангелом падшим

Наклоняется к иглам увядшим,

И, смутясь, ей внимают они.

 

Не о них ли душа укололась?

Не таит ли в себе кипарис

Твой тревожный, тревожащий голос

И улыбку, в которой веселость

И восточная горечь слились?

 

Ведь и я одарен увяданьем,

И на том эти ветви ловлю,

Что они пред последним свиданьем

С грустной завистью и ожиданьем

Смотрят: вправду ль живу и люблю?

 

1969

 

Кладбище

 

1

 

Покров земли сырой, зелено-черный,

Объединил чиновников, купцов,

Певицу, вратаря футбольной сборной,

Глупцов и умных, щедрых и скупцов.

 

Мы чувствуем, - восходит свет соборный

Над местопребываньем мертвецов,

И остро удивляемся упорной

Настойчивости временных жильцов -

 

Своих усопших прикрепить к обрядам,

К священным знакам, званьям, должностям,

Их приобщить к сегодняшним страстям,

 

Как плиты приобщаются к оградам,

И совершается без лишних слез

Покойника неспешный перенос.

2

 

Покойника неспешный перенос

От церкви к яме, купленной за взятку.

Все рос, а до могилы не дорос:

Скончался, - не включили в разнарядку.

 

Хоть от начальства был родне разнос, -

Отпели по церковному порядку.

Зачем же он вносил партийный взнос,

Угодливую резал правду-матку?

 

Себя стыдом ни разу не казнил,

И смертью он себя не изменил,

Смерть стала, как и жизнь, рабой покорной.

 

А мясу все равно, где дотлевать:

Удобна деревянная кровать

И около кладбищенской уборной.

3

 

И около кладбищенской уборной,

О чем душа не знает ни одна,

Спит безымянно под травою сорной

Им брошенная первая жена.

 

Безлунной ночью, поймой приозерной,

Бежала из колхозного звена,

Спилась на фабрике - и в безнадзорной

Могиле успокоилась она.

 

С ним в городе она не повстречалась,

А с ним росла, любилась и венчалась,

Обоих гнул и обманул колхоз.

 

Не пеночка ли тоненько запела?

Меж двух могил есть и живое тело -

На майском солнце греющийся пес.

4

 

На майском солнце греющийся пес -

Неприкасаемый в державе мертвых.

Вдруг, повернувшись, трет он свой расчес

О землю, прячущую распростертых.

 

Он болен. Вкусно пахнущий отброс

Не дразнит ни чутья, ни лап мухортых,

А что касается увядших роз

Или других цветов полуистертых, -

 

Он их не слышит. Оба мы больны.

И я принадлежу к презренной касте,

И я, как пес, забыл мечты и страсти,

 

И для меня во времени равны

Дыханье блеклых роз и запах хлорный,

Герой-пилот, советник ли надворный.

5

 

Герой-пилот, советник ли надворный, -

И тот, и этот выросли в избе.

Удачей, участью почти фольклорной,

Они обязаны самим себе.

 

Кто был возвышен службой ратоборной,

Кто - при царе - довлел иной судьбе,

Но хоть бы раз строптивый, несговорный

Проснулся ль дух в том иль другом рабе?

 

Здесь, в недрах, не найти бессмертной силы,

Здесь только сгустки крови, кости, жилы,

Заране сделанные на износ,

 

Над ними только святцы, только словник,

В котором тлеют летчик иль чиновник,

Иль школьница под сенью двух берез.

6

 

О школьнице под сенью двух берез

Рассказывают знающие люди:

Девчонку изнасиловал матрос,

Потом отрезал губы ей и груди.

 

Судили - наказание понес:

Он в лагере среди мордвы и чуди...

Как тихо! Но, быть может, отзвук грёз

Не смолк в обезображенном сосуде?

 

Мечтала стюардессой, что ли, стать,

С пилотом-мужем раз в три дня взлетать...

О беглый поцелуй и гул моторный!

 

Увы, догадка чересчур проста:

Что скажет нам святая немота,

Что памятник нам скажет рукотворный?

7

 

Что памятник нам скажет рукотворный?

Что каменная скажет голова?

Он был поэт. Слагал он стих отборный,

Рожденный, будто в праздник Рождества.

 

Крестьянин и гуляка подзаборный,

Какие, Боже, он творил слова!

Они раскинулись, как луг просторный,

И пахнут, как рязанская трава.

 

Он сам как слово пожелал родиться,

Но спит в сырой земле самоубийца,

И все же дух его прими, Христос!

 

А что пропеть уехавшему сыну,

Крамольнику, жиду наполовину,

Да и какой задать ему вопрос?

8

 

Да и какой задать ему вопрос?

Задрав штаны, бежать за комсомолом?

В деревне скоро лето, сенокос,

Но солнце смотрит глазом невеселым.

 

Крестьянин ноги из села унес,

И пышным не вернуть его глаголом.

Пошло все то, что было, под откос,

На мельницу не едут за помолом.

 

Так жизни закружилось колесо,

Что на Руси не нужен стал умелец

И сделался игрушкой земледелец,

 

Как в басенке предвидел Шамиссо...

С поэтом рядом спит помещик местный.

Друг другу были ли они известны?

9

 

Друг другу были ли они известны, -

Кудрявый босоногий паренек

И земец, дворянин мелкопоместный?

Был на его усадебке конек,

 

Но съел усадебку пожар окрестный,

Да что пожар - мгновенный огонек!

И вот в столице он - конторщик честный,

Голодный выдают ему паек.

 

Однажды в Стойло он забрел Пегаса,

Но не признал в поэте земляка.

Он рано смертного дождался часа,

 

По-разному душила их тоска,

Был звонкому не нужен бессловесный,

Когда носили свой наряд телесный.

10

 

Когда носили свой наряд телесный,

Сживались души лишь посредством уз,

Теперь, найдя земной или небесный

Приют, костей и мяса сбросив груз,

 

Поняв,  что  каждый  день есть день  воскресный,

Что пораженье потерпел искус,

Они образовали свой чудесный,

Безбытный, целомудренный союз.

 

Для них многоименные могилы,

Где возле новоселов - старожилы,

Есть община, что тихо разрослась,

 

Где православный, иудей, католик -

В одном плоде суть совокупность долек.

Иль близость их позднее родилась?

11

 

Иль близость их позднее родилась?

Вот в рясе цвета грязного индиго,

За полцены о грешных помолясь,

Идет ко мне знакомец - поп-расстрига.

 

«Давай-ка выпьем, ханаанский князь!

Ах, Израйлич, водка - та же книга!»

Садится на траву, перекрестясь,

На холмике - чекушка и коврига.

 

За что из причта выгнали? Молчит,

Но льются слезы черные обид,

Мол, у других - богатые приходы.

 

Мы оба не нужны. И мы больны

Сознаньем малой и большой вины,

А в памяти - разрозненные годы.

12

 

И лишь когда, в разрозненные годы,

Я спутников терял во мгле путей,

И сердцем погружался в переводы

Мистических, старинных повестей,

 

И то, что пели в древности рапсоды,

Свежее было мнимых новостей, -

Я постигал отчаянье природы,

Внимавшей празднословию людей.

 

К ним обращался голос Откровенья,

А многие ль прислушались к Нему?

Но радостно поняв непрочность рвенья -

 

Любить, хвалить и украшать тюрьму,

И прутья плотской разорвав породы,

Их души вырвались в предел свободы.

13

 

Их души вырвались в предел свободы.

Поют и пляшут за стеной тела.

День выходной. Забыты все невзгоды.

Бежит проигрывателя игла.

 

Что им универсамы и заводы, -

Толпа по-деревенски весела.

Как Рим подмяли пришлые народы,

Подмяли город жители села.

 

Из их среды выходят прокуроры,

Официанты, дипломаты, воры,

Писатели, начальственная мразь.

 

И смотрят души на тела чужие,

На беглых в новосозданной России:

Меж ними на земле возникла связь.

14

 

Меж ними на земле возникла связь,

Но это смутно сознают живые,

И только после смерти возродясь,

Вдыхают воздух вольности впервые.

 

Но разве мы - лишь пепел, глина, грязь?

Иль наших женщин муки родовые -

Не Божья боль? Иль мы, соединясь

С ушедшими в пространства мировые,

 

Не можем зренье духа обрести

И жить должны в неволе, взаперти,

И в слепоте и духоте затворной

 

Не видеть, как сияет мир земной,

Как дышит воскрешающей весной

Покров земли сырой, зелено-черный?

15

 

Покров земли сырой, зелено-черный,

Покойника неспешный перенос

И около кладбищенской уборной

На майском солнце греющийся пес.

 

Герой-пилот, советник ли надворный,

Иль школьница под сенью двух берез, -

Что памятник нам скажет рукотворный?

Да и какой задать ему вопрос?

 

Друг другу были ли они известны,

Когда носили свой наряд телесный,

Иль близость их позднее родилась?

 

И лишь когда, в разрозненные годы,

Их души вырвались в предел свободы,

Меж ними на земле возникла связь.

 

1979

 

Кличка

 

Луна грозна, во мгле ночной мала,

Она выглядывает из тумана,

Как бы зловещее отверстие ствола

Из детективного романа.

Убийца — слышим — движется шажком,

А кличка Старость. Птичьим, волчьим стаям,

А также человечьим он знаком.

Мы умираем. Умираем.

 

1996

 

Князь

 

Потомок желтых чужеземцев

И Рюриковичей родня,

Он старые повадки земцев

Сберег до нынешнего дня.

 

Хром, как Тимур, стучит, как дятел,

Своим мужицким костылем.

Сам не заметил, как растратил

Наследство перед Октябрем.

 

Он ищет счастья в шуме сучьев,

В тепле парного молока.

Ему рукою машет Тютчев,

Кивает Дант издалека.

 

Он говорит: «Приди Мессия,

Скажи он мне: - Ты лучше всех! -

Я прогоню его: живые,

Мы все равны, а святость - грех».

 

Он мне звонит, когда в журнале

Читает новый перевод:

«Дружочек, сократить нельзя ли?

Не терпит истина длиннот!»

 

«Петр Павлович, приятным словом

Порадуйте меня!» - «А что,

Готов порадовать: я в новом, -

Вчера купили мне пальто.

 

Тепло, легко, - ну, легче пуха. -

Ты важен в нем, - сказал мне внук...»

И, в трубку засмеявшись глухо,

Беседу обрывает вдруг.

 

1961

 

Когда болезненной душой устану...

 

Когда болезненной душой устану

От поздней и мучительной любви,

Под старость лет пущусь по океану,

         Как Иегуда Галеви.

 

Заблудится ль корабль и рухнет в бездну,

К разбойникам я попаду ли в плен,

В толпе ли пилигримов я исчезну,

         В пыли, у глинобитных стен?

 

Я твердо знаю, что исчез я прежде,

Что не было меня уже тогда,

Когда я малодушно жил в надежде

         На близость Страшного суда,

 

А между тем служил я суесловью,

Владея немудреным ремеслом,

И слово не хотело стать любовью,

         Чтобы остаться, как псалом.

 

1975

 

Когда в слова я буквы складывал...

 

Когда в слова я буквы складывал

И смыслу помогал родиться,

Уже я смутно предугадывал,

Как мной судьба распорядится,

 

Как я не дорасту до форточки,

А тело мне сожмут поводья,

Как сохраню до смерти черточки

Пугливого простонародья.

 

Век сумасшедший мне сопутствовал,

Подняв свирепое дреколье,

И в детстве я уже предчувствовал

Свое мятежное безволье.

 

Но жизнь моя была таинственна,

И жил я, странно понимая,

Что в мире существует истина

Зиждительная, неземная,

 

И если приходил в отчаянье

От всепобедного развала,

Я радость находил в раскаянье,

И силу слабость мне давала.

 

1976

 

 

Когда мне в городе родном...

 

Когда мне в городе родном,

В Успенской церкви, за углом,

Явилась ты в году двадцатом,

Почудилось, что ты пришла

Из украинского села

С ребенком, в голоде зачатом.

 

Когда царицей золотой

Ты воссияла красотой

На стеклах Шартрского собора,

Глядел я на твои черты

И думал: понимала ль ты,

Что сын твой распят будет скоро?

 

Когда Казанскою была,

По Озеру не уплыла,

Где сталкивался лед с волнами,

А над Невою фронтовой

Вы оба - ты и мальчик твой -

Блокадный хлеб делили с нами.

 

Когда Сикстинскою была,

Казалось нам, что два крыла

Есть у тебя, незримых людям,

И ты навстречу нам летишь,

И свой полет не прекратишь,

Пока мы есть, пока мы будем.

 

1987

 

Когда мы заново родились...

 

Когда мы заново родились,

Со срама прячась на кусты,

Не наготы мы устыдились,

А нашей мнимой красоты,

 

А нашего лжепониманья,

Что каждому сужден черед.

Но смерть есть только вид познанья,

Тот, кто родился, не умрет.

 

И вельзевуловы солдаты

Не побеждают никогда

Молящихся: мы виноваты,

Вкусивши счастия стыда.

 

1987

 

Колючее кружево

 

Там, где вьется колючее кружево

                  То сосной, то кустом,

Там, где прах декабриста Бестужева,

                  Осененный крестом,

 

Там, где хвоя, сверкая и мучая,

                  Простодушно-страшна,

Где трава ая-ганга пахучая,

                  Как лаванда, нежна,

 

Там, где больно глазам от сияния

                  Неземной синевы,

Где буддийских божеств изваяния

                  Для бурята мертвы,

 

Где дрожит Селенга многоводная

                  Дрожью северных рек,

Где погасли и Воля Народная,

                  И эсер, и эсдек, -

 

Мы великим надгробия высечем,

                  Мы прославим святых,

Но что скажем бесчисленным тысячам

                  Всяких - добрых и злых?

 

И какая шаманская мистика

                  Успокоит сердца

Там, где жутко от каждого листика,

                  От полета птенца.

 

1961

 

Комбинат глухонемых

 

Даль морская, соль живая

Знойных улиц городских.

Звон трамвая. Мастерская -

Комбинат глухонемых.

 

Тот склонился над сорочкой,

Та устала от шитья,

И бежит машинной строчкой

Линия небытия.

 

Ничего она не слышит,

Бессловесная артель,

Лишь в окно сквозь сетку дышит

Полдень мира, южный хмель.

 

Неужели мы пропали,

Я и ты, мой бедный стих,

Неужели мы попали

В комбинат глухонемых?

 

1960

 

Комиссар

 

Торжествовала власть, отбросив

И опрокинув Колчака.

И в Забайкалье стал Иосиф

Работать в органах Чека.

 

Он вызывал к себе семейских,

Допрашивал, и подлый страх

Внушал им холодок в еврейских,

Печально-бархатных глазах.

 

Входил он в души староверок

Предвестием господних кар,

Молодцеватый недомерок,

Длинноресничный комиссар.

 

Мольбы выслушивал устало,

Сжимая кулачок у рта.

Порой губкомовцев смущала

Его святая простота.

 

Каким-то попущеньем странным

Он выжил. И на склоне дней

В Сибирь приехал ветераном

На полстолетний юбилей.

 

В глазах - все той же грусти бархат,

И так же, обхватив сучок,

Туда, где свет в тайге распахнут,

Трясясь, глядит бурундучок.

 

1973

 

Конь

 

Наросло на перьях мясо,

Меньше скрытого тепла,

Изменилась у Пегаса

Геометрия крыла.

 

Но пышна, как прежде, грива,

И остер, как прежде, взгляд,

И четыре крупных взрыва

Под копытами дымят.

 

Он летит в пространстве жгучем,

В бездну сбросив седока,

И разорванным созвучьем

Повисают облака.

 

1977

 

Коровье дремлет стадо...

 

Коровье дремлет стадо

На травке луговой,

Один бычок безрогий

Мотает головой,

И от реки прохлада

Струится вдоль низин

Проселочной дорогой,

Где царствует бензин.

 

Как телка, неподвижен

Железный ржавый лом.

Гараж и мастерские

Рождают мнимый гром.

К животным он приближен,

Но не пугает их,

Хоть голоса людские

Грубее луговых.

 

Я вспомнил, что когда-то

Я тоже был бычком

И на траву, безрогий,

Ложился я ничком.

Громов и их раската

Понять хотел я суть,

Вникая в гул тревоги

И не страшась ничуть.

 

1984

 

 

Королева

 

Сосна стремительно убита

Разбушевавшейся грозой,

Но с рощей, как и прежде, слита

Своей безжизненной красой.

 

Смиреннейшая королева

Конвентом молний казнена.

Свалилась голова налево,

Направо — шеи белизна.

 

Затихнул ливень смертоносный,

Но капли падают порой,

То боязливо плачут сосны

Над юной мертвою сестрой.

 

1993

 

Короткая прогулка

 

Молодой человек в безрукавке,

На которой был выведен, вроде заставки,

Леопард с обнажившимся когтем,

Почему-то (и остро) задел меня локтем,

(Почему-то я знал наперед,

Что поступит он именно так),

Но и этот умрет.

Эфиопская девка — дитя Козлоногой,

С желтоглазой собакой (попробуй потрогай)

Мне навстречу идет, чтобы взглядом окинуть: “Разиня,

Раскумекал ли, что пред тобою богиня –

Самодержица-скука?”

Кто, однако, из этих двоих — настоящая сука?

Впрочем, обе умрут.

Вот и я затрудненным, замедленным шагом

Приближаюсь к заманчивым благам:

К двум деревьям, к скамейке, к пруду.

Сообщает листва, что я скоро уйду,

А она-то, листва,

После смерти воскреснет и будет другим говорить

Приблизительно те же слова.

Дождевая появится тучка

Или более замысловатая штучка,

Скажем, даже комета,

Или тень неопознанного голубого предмета,

Или тень — на земле — воробья,

Я скажу, понимая, что люди меня не услышат:

“Это я, это я”.

 

01.08.1983

 

Короткая строка

 

Так движутся ноги,

Как будто иду

По скользкому льду,

И голос тревоги

Сулит мне беду.

 

Душа не устала.

Всему вопреки

Не знаю тоски.

Но жизнь моя стала

Короче строки.

 

1997

 

Короткие рассказы

 

О том, как был с лица земного стерт

Мечом и пламенем свирепых орд

 

Восточный град, - сумел дойти до нас

Короткий выразительный рассказ:

 

«Они пришли, ограбили, сожгли,

Убили, уничтожили, ушли».

 

О тех, кто ныне мир поверг во мрак,

Мы с той же краткостью расскажем так:

 

«Они пришли как мор, как черный сглаз,

И не ушли, а растворились в нас».

 

1979

 

Кочевники

 

Разбранил небожителей гром-богохульник,

Облака поплыли голова к голове,

А внизу, одинокий, ни с кем не в родстве,

Загорелся багульник, забайкальский багульник

Синим с пурпуром пламенем вспыхнул в траве.

 

Говорят мне таежные свежие травы:

«Мы, кочевников племя, пойдем сквозь года

Неизвестно когда, неизвестно куда.

Ничего нам не надо, ни богатства, ни славы,

Это мудрость - уйти, не оставив следа.

 

Полиняет игольчатый мех на деревьях.

Кто расскажет насельникам дикой земли,

Что и мы здесь когда-то недолго росли?

Мы - кочевников племя. Кто же вспомнит в кочевьях,

Что багульника пепел рассыпан вдали?»

 

1967

 

Кочевой огонь

 

Четыре как будто столетья

В империи этой живем.

Нам веют ее междометья

Березкою и соловьем.

 

Носили сперва лапсердаки,

Держали на тракте корчму,

Кидались в атаки, в бараки,

Но все это нам ни к чему.

 

Мы тратили время без смысла

И там, где настаивал Нил,

Чтоб эллина речи и числа

Левит развивал и хранил,

 

И там, где испанскую розу

В молитву поэт облачал,

И там, где от храма Спинозу

Спесивый синклит отлучал.

 

Какая нам задана участь?

Где будет покой от погонь?

Иль мы - кочевая горючесть,

Бесплотный и вечный огонь?

 

Где заново мы сотворимся?

Куда мы направим шаги?

В светильниках чьих загоримся

И чьи утеплим очаги?

 

1973

 

Крик чаек

 

Семейство разъевшихся чаек

Шумит на морском берегу.

От выкриков тех попрошаек

Прийти я в себя не могу.

 

Мне вспомнилось: мы хоронили

Жену сослуживца. Когда

Ее закопали в могиле,

Был вечер, а мы и беда

 

Вступили в автобус последний,

И тут, как проказа, возник

Из воплей, проклятий, и сплетни,

И ругани смешанный крик.

 

То стая кладбищенских нищих,

Хмельных стариков и старух,

Кривых, одноногих, изгнивших,

Блудила и думала вслух...

 

Земля, человечья стоянка,

Открыла ты нам, какова

Изгаженной жизни изнанка,

Где Слово сменили слова.

 

Во тьме остановки конечной

Уже различаем, какой

Вращается двигатель вечный,

А движет им вечный покой.

 

1976

 

 

Кругозор

 

Зеленое, мокрое поле овса

С улыбкой — иль это смеется роса? —

Взирает на утренние небеса.

За полем, одетые в белый наряд,

Березы свершают старинный обряд:

Молитву они бессловесно творят.

А дальше, за рощей, впадает река

В другую реку, наклонившись слегка,

И старшей подруги вода ей сладка.

А дальше, где в гору идет колея,

Глушилок-страшилищ торчат острия,

А дальше, а дальше — Россия моя.

Россия мздоимцев, Россия хапуг,

Святых упований и варварских вьюг.

И мерзко хмельных и угодливых слуг.

И пусть по России прошелся терпуг,

Россия — росою обласканный луг

И памятный первый погромный испуг.

 

23.07.1984

 

Кружение

 

Ночь негаданно надвинулась,

Горсти вышвырнув монет,

Наземь небо опрокинулось

Тяжкой роскошью планет.

 

В этом мнимом разрушении

Галактических светил

Я увидел разрешение

Противостоящих сил.

 

День в потёмках не заблудится,

Приближается мета,

Всё, о чём мечтали, сбудется,

Но разумна ли мечта?

 

Не окажется ль блаженнее

Жизнь в размахе, на износ,

В неприкаянном кружении

Жалких пиршеств, тайных слез?

 

1997

 

Легко ли вникнуть в эту мысль живую?...

 

Легко ли вникнуть в эту мысль живую?

Ведь для того, чтобы ее понять,

Сперва я должен верить, должен знать:

Я существую.

А не то солгу,

Что я себе принадлежать могу.

 

27.8.1998.

 

Лезгинка

 

Пир, предусмотренный заранее,

Идет порядком неизменным.

В селенье выехав, компания

Весельем завершает пленум.

 

Пальто в автобусе оставили,

Расположились за столами.

Уже глаголами прославили

То, что прославлено делами.

 

Уже друг друга обессмертили

В заздравных тостах эти люди.

Уже и мяса нет на вертеле,

А новое несут на блюде.

 

Уже, звеня, как жало узкое,

Доходит музыка до кожи.

На круг выходит гостья русская,

Вина грузинского моложе.

 

Простясь на миг с манерой бальною,

С разгульной жизнью в поединке,

Она ракетою глобальною

Как бы взвивается в лезгинке.

 

Она танцует, как бы соткана

Из тех причин, что под вагоны

Толкали мальчика Красоткина

Судьбы испытывать законы.

 

Танцует с вызовом мальчишечьим,

Откидываясь, пригибаясь,

И сразу двум, за нею вышедшим,

Но их не видя, улыбаясь.

 

Как будто хочет этой пляскою

Неведомое нам поведать

И вместе с музыкой кавказскою

Начало бытия изведать.

 

И все нарочное, порочное

Исчезло или позабыто,

А настоящее и прочное

Для нас и для нее раскрыто.

 

И на движенья грациозные

Приезжей, тонкой и прелестной,

Глядят красавицы колхозные,

Притихший сад породы местной.

 

1962

 

Лесной уголок

 

Здесь холмик перерезан

Подрубленным стволом.

Ручей пропах железом,

Как человек - теплом.

 

Как полотенце, мокнет

Шоссе, прибита пыль,

Вот-вот в ветвях зацокнет

Соловушка-бобыль.

 

Не каждому приятен

Сей беспредельный лес,

Да и не всем понятен

Его удельный вес.

 

Здесь и трава, и всхолмье,

И дикий блеск воды, -

Не темное бездомье,

А свет всея звезды.

 

А если глубже вникнуть,

То в прели и в грязи

Здесь может свет возникнуть

Всея моей Руси.

 

1984

 

Липа

 

Вода из тучи грозовой,

Грозясь, никак не выльется.

Трепещет плотною листвой

Моя однофамилица.

 

Одной заботой занята, —

Чтоб туча отодвинулась,

Чтоб роковая темнота

На лес не опрокинулась,

 

На той тропе, где жухнет пень,

Местечко есть лукавое:

Не сохнет в самый жаркий день

Болотце медно-ржавое.

 

Его мне надо обойти,

А надо, так попробую,

Я должен до дому дойти

И не залечь с хворобою.

 

И липа — ближе, чем родня

Иль чем сестра названая, —

С какою жалостью в меня

Уткнулась, деревянная!

 

А я пойду и над водой

Падучей или вязкою

Вновь посмеюсь, как молодой,

Согрет медовой ласкою.

 

Пусть липовый густеет цвет,

Дыша стихом невянущим.

“В ней есть любовь”, — шепчу я вслед

За Фёдором Иванычем.

 

09.08.1979

 

Лира

 

От незрячего Омира

Перешла ко мне моя

Переимчивая лира -

Двуединая змея.

 

Никого не искушая

И не жаля никого,

Вспоминает, воскрешая,

Наше светлое родство.

 

И когда степняк иль горец

Жгли судьбу в чужом краю,

Робко трогал стихотворец

Лиру - добрую змею.

 

И она повествовала

Не про горе и беду,

А про то, как жизнь вставала,

Как готовили еду,

 

Как пастух огонь похитил,

Возмутив святой чертог,

Наши песни предвосхитил,

Нашей болью изнемог,

 

Чтобы не было поступка

Не для блага бытия,

Чтоб мудра был голубка,

Чтоб добра была змея.

 

1971

 

 

Листья бука, побитые градом...

 

Листья бука, побитые градом,

На меня не смотрите с укором,

Листья бука, побитые градом, -

Есть судьба и пожестче.

 

Я б хотел умереть с вами рядом,

Умереть вон за тем косогором,

Я б хотел умереть с вами рядом

В той кизиловой роще.

 

1970

 

Лорд

 

В белом фраке, унизанный кольцами тёмными,

Лорд не очень-то жаловал близких коллег,

Никогда не общался с чужими бездомными,

Не терпел безымянных нерях и калек.

 

Так случилось: ходил он с годок искалеченным,

(Наскочил малолетка велосипедист),

Но потом целиком оказался излеченным,

А красив, до чего же красив и казист!

 

Как всегда, он махал пред двуногими хвостиком,

Притворяясь хромым ради их пирогов,

Впрочем, он даже в юности не был агностиком,

И охотней богинь почитал, чем богов.

 

Вот в садочек выходит хозяйка с тарелочкой,

Он виляет, хромает: гляди, пожалей!

Как-то свадьбу сыграл с рыжеватою целочкой,

И она понесла под навесом ветвей.

 

Мимоходом целует её снисходительно,

Счастье входит в глаза её так глубоко,

И ложится жена на него упоительно,

Рыжей лапкой погладит, укусит ушко —

 

И сползает. А Лорд с горделивою важностью

На траве растянулся, супруга — у ног,

И трава, после дождика, радует влажностью, —

Так приятна она в жаркий летний денёк.

 

16.5.1999. Переделкино

 

Лунный свет

 

Городские парнишки со щупами

Ищут спрятанный хлеб допоздна,

И блестит над степными халупами,

Как турецкая сабля, луна.

 

Озаряет семейства крестьянские:

Их отправят в Котовск через час,

А оттуда в места казахстанские:

Ликвидируют, значит, как класс.

 

Будет в красных теплушках бессонница,

Будут плакать, что правда крива...

То гордится под ветром, то клонится

Аж до самого моря трава.

 

Стерегут эту немощь упорную -

Приумолкший угрюмый народ.

Если девушка хочет в уборную,

Вслед за нею конвойный идет.

 

Дверцу надо держать приоткрытою:

Не сбежишь, если вся на виду...

Помню степь, лунным светом облитую,

И глухую людскую беду.

 

Я встречаю в Одессе знакомого.

Он теперь вне игры, не у дел.

Не избег он удела знакомого,

Восемнадцать своих отсидел.

 

Вспоминает ли, как раскулачивал?

Как со щупом искал он зерно?

Ветерок, что траву разворачивал?

Лунный свет, что не светит давно?

 

1963

 

Любовь

 

Нас делает гончар; подобны мы сосуду...

Кабир

 

Из глины создал женщину гончар.

Все части оказались соразмерны.

Глядела глина карим взглядом серны,

Но этот взгляд умельца огорчал:

 

Был дик и тускл его звериный трепет.

И ярость охватила гончара:

Ужели и сегодня, как вчера,

Он жалкий образ, а не душу лепит?

 

Казалось, подтверждали мастерство

Чело и шея, руки, ноги, груди,

Но сущности не видел он в сосуде,

А только глиняное существо.

 

И вдунул он в растерянности чудной

Свое отчаянье в ее уста,

Как бы страшась, чтоб эта пустота

Не стала пустотою обоюдной.

 

Тогда наполнил глину странный свет,

Но чем он был? Сиянием страданья?

Иль вспыхнувшим предвестьем увяданья,

Которому предшествует расцвет?

 

И гончара пронзило озаренье,

И он упал с пылающим лицом.

Не он, - она была его творцом,

И душу он обрел, - ее творенье.

 

1967

 

Майская ночь в лесу

 

Какая ночь в лесу настала,

Какой фонарь луна зажгла,

Иль это живопись Шагала -

Таинственная каббала?

 

А что творится с той полянкой,

Где контур сросшихся берез, -

Как будто пред самаритянкой

Склонился с просьбою Христос.

 

О как понять мне эти знаки,

И огласовки, и цифирь,

Когда в душистом полумраке

Ликует птичий богатырь.

 

Он маленький, почти бесцветный,

И не блестящ его полет,

Но гениально неприметный,

Он так поет, он так поет...

 

1988

 

Малиновка

 

Над грубым гуденьем вагонов

Сияющий храм вознесен,

Но вместо малиновых звонов -

Малиновки сдавленный звон.

 

О чем же грустишь ты, зорянка?

О том, что покорствуем зря?

О том, что пустая приманка -

Лесное тепло сентября?

 

О том, что хочу не другую,

А эту дорогу топтать,

И вместе с тобою тоскую

О дерзости громко роптать.

 

1984

 

Мгновенье

 

Пустившись вечером в дорогу,

Меж темных скал увидел неба

Я головокружительный кусок.

Как будто идолищу-богу,

Молились горному отрогу

И разжигали звезды алтари.

 

Младенческое было что-то

В сверкании вечерней бездны,

И мир мне показался так высок,

Что с плеч моих сошла забота,

Я стал пригоден для полета,

Как тот, что сообщил благую весть.

 

Нездешнего прикосновенье

Ожгло меня, и уходило

Оно безмолвно, как песок в песок,

Но я запомнил то мгновенье,

Как помнят боль и откровенье

И милую отцовскую ладонь.

 

1977

 

 

Между морем и степью

 

Стебли скудного поля меж морем и степью;

Кукуруза обломана; тучей сплошной

Небо низко склонилось к сухому отрепью

Жестких трав. Наконец-то трамвай - и двойной!

 

Мне в лицо дышат люди, вагон наполняя.

Вот он дрогнул и двинулся вместе с грозой.

Нет, не ветви касаются стекол трамвая,

Это смерть меня пробует доброй косой.

 

1982

 

Мертвым

 

В этой замкнутой, душной чугунности,

Где тоска с воровским улюлю,

Как же вас я в себе расщеплю,

Молодые друзья моей юности?

 

К Яру Бабьему этого вывели,

Тот задушен таежною мглой.

Понимаю, вы стали золой,

Но скажите: вы живы ли, живы ли?

 

Вы ответьте, - прошу я немногого:

Там, в юдоли своей неземной,

Вы звереете вместе со мной,

Низвергаясь в звериное логово?

 

Или гибелью вас осчастливили

И, оставив меня одного,

Не хотите вы знать ничего?

Как мне трудно! Вы живы ли, живы ли?

 

1960

 

Метаморфозы

 

Прошел спокойно день вчерашний...

Наступит некое число:

Там, где железо рылось в пашне,

Там воду загребет весло.

 

Забьется рыба в листьях дуба.

Коснутся гребни волн звезды.

Безвинного и душегуба

Сравняет равенство воды.

 

К недосягаемой вершине

Ладья причалит в тишине.

Тогда в единственном мужчине,

Тогда в единственной жене

 

Проснутся голоса Приказа.

Отступит море. Встанет брег.

Начало нового рассказа.

Дни первых тягот, первых нег.

 

Посмотрят оба удивленно

На воды, свод небес, и вот

Для Пирры и Девкалиона

Пережитое оживет.

 

Что было страшным, близким, кровным

Окажется всего бледней.

Очарованьем баснословным

Существенность недавних дней.

 

Предстанет в речи задушевной.

Как мало нужно для того,

Чтоб день растленный, тлен вседневный

Одушевило волшебство!

 

Где радостью засветит горе,

Где храмом вознесется пыль,

И как цвета меняет море,

Меняться будет наша быль.

 

Но вслушайся в их жаркий лепет:

Он правды полн, он правды полн!

Той правды вещий, яркий трепет,

Как трепет света в гребнях волн.

 

И минет время. Прибылая

Вода столетий упадет.

В своих руинах жизнь былая

На свежих отмелях взойдет.

 

Найдет в развалинах историк

Обрывки допотопных книг,

И станет беден, станет горек

Воспоминания язык.

 

Заветы мудрости тогдашней,

Предметы утвари домашней,

Обломки надмогильных фраз

О нас расскажут без прикрас.

 

С самим собою лицемерный,

Проклявший рай, забывший ад,

Наш век безверный, суеверный,

Наш век - вертеп и ветроград -

 

Своим позором ежедневным

Твой разум ранит тяжело.

И ты, смотрящий взором гневным

На окружающее зло,

 

Ты нашу боль всем сердцем примешь,

Ты нашу быль переживешь.

Ты мнимо правый меч поднимешь.

Отступит правда. Встанет ложь.

 

1943

 

Мимо рынка

 

Мимо рынка, мимо гладиолусов

И картофеля, где очередь шумна,

Мимо самосвалов и автобусов,

Тротуаром, загрязненным дочерна,

 

Мимо вельзевуловых приспешников,

Окружающих меня со всех сторон,

Мимо ненавистников-кромешников,

Оскорбляющих сограждан в телефон, --

 

Поднимусь к высокому подножию

И, опять познав блаженное родство,

Подойду я к жертвеннику Божию,

К солнцу воли и веселья моего.

 

1981

 

Мир

 

Mиp в отрочестве был не в облаках,

А на земле, как наш огонь и прах,

Невидимый, таился как бы рядом

С дворами, где мешались рай и срам,

Где шушера теснилась по углам,

А краденое прятали по складам.

 

И сладок нам казался переход,

Когда мы видели на хлябях вод —

Нет, не дыханье, — тень его дыханья!

Не часто в жизни думали о нём

И, умирая, знали: не найдём

Гудящего бок-о-бок мирозданья.

 

Тот мир не то чтоб так уж и хорош:

В нём та же боль жила, и та же ложь,

И тот же блуд, безумный и прелестный,

Но был он близок маленькой душе

Хотя бы тем, что нас пленял уже

Одной своей незримостью телесной.

 

1934

 

Мир в окне — это племя листвы...

 

Мир в окне — это племя листвы

И высоких столпов белоствольных,

И гуляющих, самодовольных,

Обходящих цепочкою рвы.

 

Мир во мне — это свойство души,

Это чувство, что близко засека,

Властный голос предсмертного века

В предвечерней, тревожной тиши.

 

10.8.1999

 

Младшенькая

 

В Польше, около границы,

День за днем, за годом год

Черепицы, черепицы

Вырабатывал завод.

 

Богатейшему еврею

Тот завод принадлежал,

Час настал, — с семьей своею

От границы убежал.

 

Пол-Европы мощь арийца

Захватила в краткий срок,

Черепица, черепица,

Черепица, черепок.

 

Пыль клубится на перроне,

“Много вас!” — кричит свисток,

Удаляется в вагоне

Всё семейство на восток.

 

Всё? Попасть толпа старалась

Хоть бы в тамбур, не в купе,

Младшенькая затерялась

В обезумевшей толпе.

 

Что же с младшенькой случится?

Пятый ей пошел годок.

Черепица, черепица,

Черепица, черепок.

 

Все труды свои утроит

Пограничный Аушвиц,

Печи смерти он построит

Из хозяйских черепиц.

 

Младшенькую сжег убийца.

Стал золой людской поток.

Черепица, черепица,

Черепица, черепок.

 

А семья — в Ерусалиме.

Есть и деньги, и завод,

Да и младшенькая с ними

В слезной памяти живет.

 

Петь, плясать и веселиться

Будем, как велел пророк.

Черепица, черепица,

Черепица, черепок.

 

Переделкино.

 

31.8.1998.

 

 

Мне кажется, что я еще живу...

 

Мне кажется, что я еще живу,

Что у меня есть дети и жена,

Которая не мать моих детей,

Что умереть еще мне предстоит,

Что я здоров, что я пишу стихи,

В которых мысли музыкой звучат

На старом, очень старом языке.

 

Здесь множества, но я всегда один,

Всегда один, молюсь я Одному,

Но тихо, тайно я молюсь Ему

И опасаясь, что меня сожгут.

 

Меня сожгли. Истлела плоть моя

Там, далеко, в Толедо. Почему ж

Я в нашей снежной северной земле

На Востряковском кладбище лежу

И я не прах, я вновь пишу стихи

На молодом, как солнце, языке?

 

1993

 

Многое можно понять, проникая в науки...

 

Многое можно понять, проникая в науки, —

Дальние звезды и давние знаки и звуки,

То, что возникнет в грядущем, и то, что мертво.

Непостижимо лишь то, что нам ближе всего.

 

1993

 

Могилёв

 

Мои две родные тётки

Были мечтательны, кротки.

Двоюродные братишки

Запоем читали книжки.

От них не осталось и крови

В захваченном Могилёве.

 

Миля, врачиха зубная,

Жила без мужа, страдая.

Рахиль, моя тётка вторая,

Девушка полуседая,

Деточек беспечальных

Учила в классах начальных.

От них не осталось и крови

В захваченном Могилёве.

 

На площадь, подобие Красной,

Смотрели окна прекрасной

Трёхкомнатной квартиры,

А на балконе кумиры

На полотне рисовались,

По праздникам красовались,

Но и от них в Могилёве

Не осталось и капли крови.

 

19.04.95. Переделкино

 

* * *

 

Может, в мою душу странный луч проник,

Иль её встревожил непонятный крик?

 

Что со мною стало, не могу понять:

То ли горе близко, то ли благодать?

 

Как я состоянье это назову?

Только то мне ясно, что ещё живу.

 

Моисей

 

Тропою концентрационной,

Где ночь бессонна, как тюрьма,

Трубой канализационной,

Среди помоев и дерьма,

 

По всем немецким, и советским,

И польским, и иным путям,

По всем печам, по всем мертвецким,

По всем страстям, по всем смертям, -

 

Я шел. И грозен и духовен

Впервые Бог открылся мне,

Пылая пламенем газовен

В неопалимой купине.

 

1967

 

Мой день

 

Как молитвы, рождаются дни,

И одни состоят из тумана,

В тальниках замирают они,

Как вечерняя заумь шамана.

 

У других голоса - как леса,

Переполненные соловьями,

И у них небеса - туеса,

Туеса с голубыми краями.

 

Вот у этих запевка тиха,

А у тех - высока, хрипловата,

В пестрый гребень муллы-петуха

Заключат они краски заката.

 

А бывают такие утра:

Будто слезы из самого сердца,

Льется солнце у них из нутра -

Изуверская кровь страстотерпца.

 

Как молитвы, рождаются дни,

И одни - как пасхальная скатерть

Посреди подгулявшей родни,

А в окошке - покровская паперть.

 

Ну а мне - на заре ветерок,

Бесприютная, смутная дрема,

Пьяный дворник взошел на порог

Судный день накануне погрома.

 

1960

 

Молдавский язык

 

Степь шумит, приближаясь к ночлегу,

Загоняя закат за курган,

И тяжелую тащит телегу

Ломовая латынь молдаван.

 

Слышишь медных глаголов дрожанье?

Это римские речи звучат.

Сотворили-то их каторжане,

А не гордый и грозный сенат.

 

Отгремел, отблистал Капитолий,

И не стало победных святынь,

Только ветер днестровских раздолий

Ломовую гоняет латынь.

 

Точно так же блатная музыка,

Со словесной порвав чистотой,

Сочиняется вольно и дико

В стане варваров за Воркутой.

 

За последнюю ложку баланды,

За окурок от чьих-то щедрот

Представителям каторжной банды

Политический что-то поет.

 

Он поет, этот новый Овидий,

Гениальный болтун-чародей,

О бессмысленном апартеиде

В резервацьи воров и блядей.

 

Что мы знаем, поющие в бездне,

О грядущем своем далеке?

Будут изданы речи и песни

На когда-то блатном языке.

 

Ах, Господь, я прочел твою книгу,

И недаром теперь мне дано

На рассвете доесть мамалыгу

И допить молодое вино.

 

1962

 

 

Молодая мать

 

Лежала Настенька на печке,

Начфин проезжий - на полу.

Посапывали две овечки

За рукомойником в углу.

 

В окне белела смутно вишня,

В кустах таился частокол.

И старой бабке стало слышно,

Как босиком начфин прошел.

 

Ее испуг, его досада

И тихий жаркий разговор.

- Не надо, дяденька, не надо!

- Нет, надо! - отвечал майор.

 

Не на Дону, уже за Бугом

Начфин ведет свои дела,

Но не отделалась испугом,

Мальчонку Настя родила.

 

Черты бессмысленного счастья,

Любви бессмысленной черты, -

Пленяет и пугает Настя

Сияньем юной красоты.

 

Каким-то робким просветленьем,

Понятным только ей одной,

Слегка лукавым удивленьем

Пред сладкой радостью земной.

 

Она совсем еще невинна

И целомудренна, как мать.

Еще не могут глазки сына

Ей никого напоминать.

 

Кого же? Вишню с белой пеной?

Овечек? Частокол в кустах?

Каков собою был военный:

Красив ли? Молод ли? В годах?

 

Все горечи еще далёки,

Еще таит седая рань

Станичниц грубые попреки,

И утешения, и брань.

 

Она сойдет с ребенком к Дону,

Когда в цветах забродит хмель,

Когда Сикстинскую мадонну

С нее напишет Рафаэль.

 

1955

 

Молодые несли мне потёртые папки...

 

Молодые несли мне потёртые папки,

С каждым я говорил, как раввин в лисьей шапке,

А теперь, отлучённый, нередко унылый,

Хорошо различающий голос могилы,

Я опять начинаю, опять начинаю

И, счастливый, что будет со мною — не знаю.

 

27.05.80

 

Молчащие

 

Ты прав, конечно. Чем печаль печальней,

Тем молчаливей. Потому-то лес

Нам кажется большой исповедальней,

Чуждающейся выспренних словес.

 

Есть у деревьев, лиственных и хвойных,

Бесчисленные способы страдать

И нет ни одного, чтоб передать

Свое отчаянье... Мы, в наших войнах

 

И днях затишья, умножаем чад

Речей, ругательств, жалоб и смятений,

Живя среди чувствительных растений,

Кричим и плачем... А они молчат.

 

1963

 

Монастырские стены

 

Висит ледяная глыба,

Обвалом грозит зима

Владимирского пошиба

И суздальского письма.

 

Что думает заключенный,

Какой он чувствует век

В тюрьме, где творят иконы

Рублев или пришлый грек?

 

Вздыхает князек опальный,

Состарен стражей двойной

За насыпью привокзальной,

За грязной, длинной стеной.

 

Фельдмаршал третьего рейха

Сидит на скудном пайке,

И чудной кисти еврейка

Глядит на него в тоске.

 

А более горький пленник,

На тех же ранен фронтах,

Ее больной соплеменник,

Ее живой современник,

Всей болью пишет впотьмах.

 

1970

 

Морская пена

 

Морская пена - суффиксы, предлоги

Того утраченного языка,

Что был распространен, когда века,

Теснясь в своей космической берлоге,

Еще готовились существовать,

А мы и не пытаемся понять,

Что значат эти суффиксы, предлоги,

Когда на берег падают пологий

И глохнут в гальке дольнего литья,

Но вслушайтесь: нас убеждает море,

Что даже человеческое горе

Есть праздник жизни, признак бытия.

 

1978

 

Морю

 

Тени заката сгустились в потемки.

Город родной превратился в обломки.

 

Все изменилось на нашей земле,

Резче морщины на Божьем челе,

 

Все изменилось на нашей планете,

Умерли сверстники, выросли дети,

 

Все изменилось и прахом пошло,

А не пошло, так быльем поросло!

 

Все изменило мечте и надежде,

Мы, только мы, все такие ж, как прежде:

 

Так же брожу у твоих берегов,

Так же моих ты не слышишь шагов.

 

1946

 

Музыка

 

Флейту я не слыхал городскую,

Но я верю в её бытие,

Ибо музыку знаю другую,

И загадочней свойства её.

 

Говорят… я не помню преданья,

Но учёного память хранит:

Он играл — это были рыданья

Бледных, запертых в колбах сильфид.

 

Нет, не звук — очертание звука.

Морем выступит, встанет стеной,

И чужая неявная мука

Этой музыки станет родной.

 

Вспомнишь: нерасторопный прохожий

Загляделся на вывеску — вдруг

С чем-то схожий и всё же несхожий

Нежный голос — блаженства испуг.

 

И целует, и нежит, и носит,

И поёт, — но пройдёт колдовство, —

Засмеёт и, как женщина, бросит…

Это длилось минуту всего.

 

И не знаешь, что ж это такое:

То ли шёпоты пыльных вершин,

То ли вашу мечту за живое

Неуклюже берёт Бородин.

 

1933

 

 

Музыка земли

 

Я не люблю ни опер, ни симфоний,

Ни прочих композиторских созданий.

Так первого столетья христиане,

Узнав, что светит свет потусторонний,

Что Бог нерукотворен и всемирен, -

Бежали грубых капищ и кумирен.

 

Нет, мне любезна музыка иная:

В горах свое движенье начиная,

Сперва заплачка плещется речная,

Потом запевка зыблется лесная,

И тихо дума шелестит степная,

В песках, в стозвонном зное исчезая.

 

Живем, ее не слыша и не зная,

Но вдруг, в одну волшебную минуту,

В душе подняв спасительную смуту,

Нам эта песнь откроется земная.

Бежим за нею следом, чтоб навеки

Исчезнуть, словно высохшие реки.

 

1947

 

На Истре

 

Не себя нынче звезды славят,

Засветясь в предпраздничный вечер, -

Это кроткие ангелы ставят

Перед Божьей Матерью свечи.

 

И когда на неделе вербной

Звездный свет до земли доходит,

Не гараж со стеной ущербной,

Не пустое село находит,

 

А исчезнувший сад монастырский -

Сколько яблок созреет сладких!

На продажу - калач богатырский,

Мед в корчагах и масло в кадках.

 

Возле фабрики тонкосуконной

Слобода построилась быстро,

И не молкнет гул семизвонный

Над бегущей весело Истрой.

 

На монахинь глядит Приснодева -

Кто в саду, кто стелет холстину -

И узревшему землю из хлева

Выбирает невесту сыну.

 

1986

 

На Тянь-Шане

 

Бьется бабочка в горле кумгана,

Спит на жердочке беркут седой,

И глядит на них Зигмунд Сметана,

Элегантный варшавский портной.

 

Издалека занес его случай,

А другие исчезли в золе,

Там, за проволокою колючей,

И теперь он один на земле.

 

В мастерскую, кружась над саманом,

Залетает листок невзначай.

Над горами - туман. За туманом -

Вы подумайте только - Китай!

 

В этот час появляются люди:

Коновод на кобылке Сафо,

И семейство верхом на верблюде,

И в вельветовой куртке райфо.

 

День в пыли исчезает, как всадник,

Овцы тихо вбегают в закут.

Зябко прячет листы виноградник,

И опресноки в юрте пекут.

 

Точно так их пекли в Галилее,

Под навесом, вечерней порой...

И стоит с сантиметром на шее

Элегантный варшавский портной.

 

Не соринка в глазу, не слезинка, -

Это жжет его мертвым огнем,

Это ставшая прахом Треблинка

Жгучий пепел оставила в нем.

 

1948

 

На пароходе

 

Черты лица её были, наверно, грубы,

Но такой отрешенностью, такой печалью сияли глаза,

Так целомудренно звали страстные губы...

Или мне почудились неведомые голоса.

 

Как брат и сестра мы стояли рядом,

А встретились в первый раз.

И восторг охватил меня под взглядом

Этих нечеловечески-печальных глаз.

 

Она положила слабые руки на борт парохода

И, хотя была молода и стройна,

Казалась безвольной, беспомощной, как природа,

Когда на земле — война.

 

И когда, после ненужного поцелуя,

После мгновенного сладостного стыда,

Ещё не веря, ещё негодуя,

Неуклюже протянула мне руку, сказав: навсегда, —

 

Я понял: если с первоначальной силой

Откроется мне, чтоб исчезнуть навеки, вселенной краса, —

Не жены, не детей, не матери милой, —

Я вспомню только её глаза.

 

Ибо нет на земле ничего совершенней забвенья,

И только в том, быть может, моя вина,

Что ради одного, но единственного мгновенья

Должна была произойти война.

 

20.08.1941. Кронштадт

 

На реактивном самолете

 

Сколько взяли мы разных Бастилий,

А настолько остались просты,

Что Творца своего поместили

Посреди неземной высоты.

 

И когда мы теперь умудренно

Пролагаем заоблачный след,

То-то радость: не видно патрона,

Никакого всевышнего нет!

 

Где же он, судия и хозяин?

Там ли, в капище зла и греха,

Где ликует и кается Каин,

Обнажая свои потроха?

 

Или в радостной келье святого,

Что гордится своей чистотой?

Или там, где немотствует слово,

Задыхаясь под жесткой пятой?

 

Или там, где рождаются люди,

Любят, чахнут и грезят в бреду -

В этом тусклом и будничном блуде,

В этом истинно райском саду!

 

1960

 

На рубеже

 

Гостиница возле мечети,

Когда-то приют школяра,

Но кельи теперь — номера,

В них воздух и день на рассвете

Заглядывают со двора,

А рядом готовится плов,

Глаза четырех куполов

Глядят на тебя, Бухара.

Твои закоулки священны,

Как страж, берегущий Закон,

Как заповеди Авиценны,

Вошедшие в здравый Канон,

Но близко, так близко уже

Дыханье беды в парандже

И топот соседних племен.

 

1996

 

На свежем корчевье

 

Равнодушье к печатным страницам

И вражда к рупорам.

Сколько дней маршируем по бабьим станицам!

Жадный смех по ночам и тоска по утрам.

 

День проходит за днем, как в тумане.

Немец в небе гудит.

Так до самой Тамани, до самой Тамани,

А земля, как назло, неустанно родит.

 

Я впервые почувствовал муку

Краснозвездных крестьян.

Близко-близко хлеба, протяни только руку,

Но колосья бесплотны как сон, как дурман.

 

Веет зной в запыленные лики,

Костенеет язык.

Не томится один лишь пастух полудикий,

В шароварах цветных узкоглазый калмык.

 

Дремлет в роще, на свежем корчевье.

Мысли? Мысли мертвы.

Что чужбина ему? Ведь земля - для кочевья,

Всюду родина, было б немного травы.

 

1942

 

 

На току

 

На току - молотильщик у горной реки,

Остывает от зноя долина.

«Молотите, быки, молотите, быки!» -

Ударяя, свистит хворостина.

 

И молотят снопы два усталых быка,

Равнодушно шагая по кругу,

Пролетают года и проходят века,

Свой напев доверяя друг другу.

 

«Молотите, быки, молотите, быки!» -

Так мой праотец пел возле Нила.

Время старые царства втоптало в пески,

Только этот напев сохранило.

 

Изменилась одежда и говор толпы, -

Не меняется время-могильщик,

И все те же быки те же топчут снопы,

И поет на току молотильщик.

 

1977

 

На чужой квартире

 

Не видел сам, но мне сказали,

Что, уведя за косогор,

Цыганку старую связали

И рядом развели костер.

 

Туман одел передовую

И ту песчаную дугу,

Где оборотни жгли живую

На том, не нашем берегу.

 

А я, покуда мой начальник

Направился в политотдел,

Пошел к тебе сквозь низкий тальник,

Который за ночь поредел.

 

В избе, в больничном отделенье,

Черно смотрели образа,

И ты в счастливом удивленье

Раскрыла длинные, оленьи,

С печальным пламенем глаза.

 

Мы шли по тихому Заволжью,

И с наступленьем темноты

Костер казался грубой ложью,

А правдой - только я и ты.

 

Но разве не одной вязанкой

Мы, люди, стали с давних пор?

Не ты ли той была цыганкой?

Не я ль взошел на тот костер?

 

Не на меня ль ложится в мире

За все, чем болен он, - вина?

Мы оба на чужой квартире,

В окне - луна, в окне - война.

 

1969

 

Над москательной клена...

 

Над москательной клена

И кирпичами школы -

Воинская попона,

Облачные престолы.

 

Мне же не надо власти,

Что мне меч и кольчуга?

Есть в моем сердце счастье

Ласковая подруга.

 

С нею осень моложе,

В окнах менее мутно.

Доброе утро, Боже!

Ангелы, доброе утро!

 

1979

 

Над речкой взбухли ватные химеры...

 

Над речкой взбухли ватные химеры,

К плетню прижался новый «Запорожец»,

В деревне лишь одни пенсионеры

Да несколько приезжих детских рожиц.

 

Березы, как солдатские невесты,

В сторонке собрались, в ячменном поле,

И громко повторяют анапесты

Некрасова ли, Анненского, что ли.

 

И радостно мне знать, что неизменны,

Какие б ни безумствовали грозы,

И анапестов звон, и хлеб ячменный,

И во поле стоящие березы.

 

1985

 

Надеваю плащ болонью

 

Надеваю плащ болонью,

Выхожу. Слегка дождит.

Осень пробует гармонью,

Самолетами гудит.

 

За сосновой чередою

Светит мне такая даль,

Будто грязною водою

Кто-то вдруг плеснул в хрусталь.

 

Превратившись в тень ограды,

В листья, птиц и всякий сор,

Здесь ведут со мной монады

Бессловесный разговор.

 

С ними нежно сочетавшись,

Связи грубые рубя,

Я, самим собой оставшись,

Удаляюсь от себя.

 

1978

 

Надпись на восточной книге

 

Зачем непрочные страницы множить

И в упоенье, в темноте надменной

Выделывать сомнительный товар?

Приходит Время, как халиф Омар,

Чтоб ненароком книги уничтожить,

За исключением одной — священной.

 

19.07.1983

 

Напротив школа. Игры. Крик и визг...

 

Напротив школа. Игры. Крик и визг.

Декабрь. Земля с белеющей присыпкой.

Я сплю или проснулся? Я — Франциск,

И ангел прилетел ко мне со скрипкой.

 

Явился волк. Я говорю: “С детьми

Побалуйся, но только есть не надо”.

Вытаскиваю булочку: “Возьми”, —

И волк уходит. Тоже Божье чадо.

 

Но я и впрямь проснулся. Сквознячок.

Закрыл окно. Квартира замирает.

Я вижу ясно струны и смычок,

И ангел все-таки играет.

 

1997

 

 

Начало лета

 

Дочь забудет, изменит жена, друг предаст, -

Все проходит, проходит...

Но ошибся безжалостный Екклесиаст,

Ничего не проходит.

 

Вновь рождается дочь, чтоб забыть об отце,

Вновь жена изменяет,

Снова друг предает, - и начало в конце

Ничего не меняет.

 

Но останется в сердце моем и твоем

То, что здесь происходит,

Ибо призрачна смерть и мы вечно живем,

Ничего не проходит.

 

Потому что осмысленно липа цветет,

Звонко думает птица,

Это было и будет всегда и уйдет,

Чтобы к нам возвратиться.

 

1983

 

Не доносил, не клеветал...

 

Не доносил, не клеветал,

Не грабил среди бела дня,

Мечтал, пожалуй, процветал,

       Прости меня.

 

 

Не предавал, не продавал,

Мне волк лубянский не родня,

Таился, не голосовал,

       Прости меня.

 

 

Мой друг погиб, задушен брат,

Я жил, колени преклоня,

Я виноват, я виноват,

       Прости меня.

 

2.10.1992.

 

Неопалимовская быль

 

Как с Плющихи свернешь, - в переулке,

Словно в старой шкатулке,

 

Три монахини шьют покрывала

В коммуналке подвала.

 

На себе-то одежа плохая,

На трубе-то другая.

 

Так трудились они для артели

И церковное пели.

 

Ладно-хорошо.

С бельэтажа снесешь им, вздыхая,

Колбасы, пачку чая,

В самовар огонечку прибавят,

Чашки-блюдца расставят,

Дуют-пьют, дуют-пьют, все из блюдца,

И чудесно смеются:

«С полтора понедельника, малость,

Доживать нам осталось.

Скоро Пасха-то. - Правильно, Глаша,

Скоро ихня да наша».

Ладно-хорошо.

 

Мальчик жил у нас, был пионером,

А отец - инженером.

 

Мягкий, робкий, пригожий при этом,

Хоть немного с приветом:

 

Знать, недуг испытал он тяжелый

В раннем детстве, до школы.

 

Он в метро до Дзержинской добрался

И попасть постарался,

 

Доложил: «Я хочу, чтоб вы знали:

Три монашки в подвале

 

Распевают, молитвы читают

И о Боге болтают».

 

А начальник: «Фамилия? Клячин?

Хитрый враг будет схвачен!

 

Подрастешь - вот и примем в чекисты,

Да получше учись ты».

 

Трех, за то что терпели и пели,

Взяли ночью, в апреле.

 

Три души, отдохнув, улетели

К солнцу вербной недели...

 

Для меня, вероятно, у Бога

Дней осталось немного.

 

Вот и выберу я самый тихий,

Добреду до Плющихи.

 

Я сверну в переулок знакомый.

Нет соседей. Нет дома.

 

Но стоят предо мною живые

Евдокия, Мария,

 

Третья, та, что постарше, - Глафира,

Да вкусят они мира.

 

Ладно-хорошо.

 

1988

 

Никогда

 

Кто вдохнул в меня душу,

Тот со мной до сих пор.

Никогда не нарушу

Давний тот договор.

 

Только выпрямлю спину,

Долгий сделаю вдох, —

Никогда не покину

Одного ради трёх.

 

11.04.93. Переделкино

 

Ничтожество

 

Братоубийца первый был

Эдемской глины внуком. Неужели,

Кусочек яблока отведав, Ева

Кровь Каина бездумно отравила

Двуногою жестокостью? У зверя

Отсутствует жестокость: пропитанья

Он ищет и того съедает, кто

Слабей, к нему не чувствуя вражды.

 

Напоминаю: Каин, как велит

Пятидесятницы обычай,

Часть урожая Богу преподнёс,

Но Бог, всеведаюший Бог,

Злодея дар не принял. Каин

Почувствовал в отвергнутом дареньи

Свою бездарность – и ожесточился:

Он был ничтожен, и жестокость эта

Есть следствие ничтожества его.

 

А тот, кто любит Бога, не ничтожен,

Не просит он, когда приносит.

 

Кусочек яблока отведав, Ева

Потомка праха райского бездумно

Жестокостью наполнила. Мы злы,

Мы хуже, мы глупее зверя.

 

Прости и помоги нам, Боже.

 

1996

 

Нищие в двадцать втором

 

Капоры белиц накрахмалены,

Лица у черниц опечалены,

Побрели богомолки.

Помолиться - так нет иконочки,

Удавиться - так нет веревочки,

Только елей иголки.

 

Отгремели битвы гражданские,

Богатеют избы крестьянские,

Вдоволь всяческой пищи.

Только церковка заколочена,

Будто Русь - не Господня вотчина,

А нечистых жилище.

 

Зеленеют елей иголочки,

Побираются богомолочки,

Где дадут, где прогонят,

И стареют белицы смолоду,

Умирают черницы с голоду, -

Сестры в поле хоронят.

 

1987

 

Новая жизнь

 

Новую жизнь я начну с понедельника,

Сброшу поклажу ненужных забот,

Тайная вечеря зимнего ельника

К делу и жертве меня призовет.

 

Все, что душа так испуганно прятала, -

Тихо откроет, по-детски проста,

Первосвященника и прокуратора

Не убоюсь - ни суда, ни креста.

 

Землю постигну я несовершенную

И, искупляющей силой влеком,

Следом за нею на гибель блаженную

В белом хитоне пойду босиком.

 

1977

 

 

Новый Иерусалим

 

Не сидят на Истре и не плачут,

Здесь — не Вавилонская река.

Кто же знал, что все переиначит

Не чужая, а своя рука?

 

В зипуне кощунства и доноса,

Из безумья, хмеля, нищей лжи

Появился Навуходоносор,

И пошли убийства, грабежи.

 

Здание стоит, а дом разрушен:

Полой стала каменная плоть,

Ибо тот и умер, кто бездушен,

Если смертью смерть не побороть.

 

Мы пред стариной благоговеем,

И когда районный городок

Порешил потешить нас музеем, —

Видеть не хотим его порок.

 

От вина и от лихвы пьянеют

Областеначальники его,

Даже в вечном сне они тучнеют,

Ибо то и тучно, что мертво.

 

В доме Нового Иерусалима

Нынче нет молитв и чистых слуг,

Все же шум от крыльев херувима

Иногда в себя вбирает слух.

 

Кто мне голос крыльев переводит?

Правильно ли понял перевод?

“Тот, кто жаждет, пусть сюда приходит,

Воду жизни даром пусть берет!”

 

3.5.1986.

Красновидово.

 

Ночи в лесу

 

В этом лесу запрещается рубка.

Днем тишина по-крестьянски важна.

Здесь невозможна была б душегубка.

Кажется, - здесь неизвестна война.

 

Но по ночам разгораются страсти.

Сбросив личину смиренного дня,

Сосны стоят, как военные части,

Ели враждуют, не зная меня.

 

Я же хочу в этот лес-заповедник,

Где глубока заснеженная падь,

Не как идущий в народ проповедник,

А как земляк-сотоварищ вступать.

 

Словно знаток всех имен я и отчеств,

Словно живут средь соседей лесных

Гордые ночи моих одиночеств,

Робкие ночи пророчеств моих.

 

1967

 

Ночная тьма

 

Притормозив, спросил с небрежной

Усмешкой: “Есть ли закурить?”

А я шагал и думал, грешный:

“Здесь, на земле, мне долго ль жить?”

 

Он в фирменной дубленке вышел.

Был голос пьян, а сам — тверез.

Я понял раньше, чем услышал,

Что будет разговор всерьез.

 

Он вышел посреди дороги

Вдоль дач, переходящих в лес,

Такой же, как и я, двуногий

И с тем же признаком словес.

 

Зима ночную тьму простерла

На елей и заборов смесь,

А он схватил меня за горло:

“Вы долго жить решили здесь?”

 

Как видно, государь геенны

Гонца прислал на “Жигулях”,

Чтоб он раскрыл мой сокровенный,

Чтоб растолкал мой спящий страх.

 

Я — за угол, в калитку. Прячусь

В ночном снегу. За мной вдогон,

Утратив на минуту зрячесть,

Кидается автофургон.

 

Чего гонец бесовский хочет?

Поработить? Побить? Иль сбить?

То я шепчу иль ночь бормочет:

“Здесь, на земле, мне долго ль жить?”

 

7.3.1981

 

Ночь в Бухаре

 

На дворе Заготшерсти - дремота.

В глинобитном  пустом  гараже

Смуглый сторож сладчайшее что-то

Говорит существу в парандже.

 

Как сманил он из дома соседку,

Почему она мелко дрожит,

Сквозь густую и грубую сетку

Не глядит на него и молчит?

 

Всеми звездами полночь нависла,

Между древних сочась куполов.

Он поет - в этой песне три смысла

В неизменном движении слов.

 

«Одного лишь хочу я на свете -

Озариться небесным лицом,

Удаляясь под своды мечети,

Насладиться беседой с Творцом».

 

Загудела внезапно трехтонка.

Что, свернула? Страшись, паранджа!

Смысл второй открывается тонко,

И она ему внемлет, дрожа:

 

«Ты одна лишь нужна мне на свете,

Ты мой светоч, божественный лик.

Эти брови - как своды мечети,

Сотворила любовь твой язык!»

 

И становится сразу теплее,

Будто слушают вместе со мной

Медресе, купола, мавзолеи

Те слова, что звенят за стеной.

 

Вновь машина гудит грузовая.

Исчезает, как дух, паранджа.

Смуглый сторож, притворно зевая,

С лампой встал у ворот гаража.

 

Не пойму, да и думать не надо,

Почему убежала она...

Дышит звездного неба громада,

Блещет ночь, и душна и грозна.

 

Я брожу, слышу лепет порою

То листвы, то воды, то людей.

Может быть, я сегодня открою

Третий смысл, не досказанный ей.

 

1952

 

Ночь наступит не скоро...

 

Ночь наступит не скоро.

Солнце все еще льется

На траву у забора

И ведро у колодца.

А в душе так пустынно,

Так ей чужды и дики

Острый запах жасмина,

Теплый запах клубники.

Но как только взметнется

Без печали и боли,

Ей светло улыбнется

Судия на престоле.

Скажет: “Знаю, в неволе

Ты, душа, настрадалась

И заглохла без боли,

Без печали осталась”.

 

06.05.1981

 

Ночью

 

Высотные скворечники

Поражены безмолвьем;

Плеяды-семисвечники

Зажглись над их становьем;

И кажется: чуть-чуть привстань,

И ты коснешься света

Луны, пленительной, как лань

На бархате завета.

 

О ясность одиночества,

Когда и сам яснеешь,

Когда молиться хочется,

Но говорить не смеешь!

Ты царь, но в рубище одет,

И ты лишился власти,

И нет венца, и царства нет,

А только счастье, счастье!

 

1977

 

О дождя стариковские слёзы...

 

О дождя стариковские слёзы,

О как хочется верить слезам,

И трёхпалую руку берёзы

Поднимает земля к небесам,

 

Чтобы заново с ними наладить

Им и ей столь потребную связь,

Чтоб на небе морщины разгладить

И самой рассмеяться, светясь.

 

Но калек небеса не жалеют,

Ни трёхпалых берёз, ни людей,

Лишь по-старчески плакать умеют

В час, когда нам не нужно дождей.

 

1980

 

 

О поэзии

 

Два тысячелетия прошло

С той поры, когда Христа распяли,

Но, познав содеянное зло,

Нам ли жить без боли и печали?

 

Есть и ныне острые умы,

Связанные, скажем, с Интернетом,

Но вперёд продвинулись ли мы

От слепца Гомера в мире этом?

 

На земле, сияя, день встаёт,

Где ползли когда-то динозавры,

Как тогда, вселенная поёт,

Как тогда, ей не потребны лавры.

 

О смерти

 

Жизнегубительница, ты костлява,

Движешься только вперёд, а не вспять,

Но лишена ты счастливого права –

Вновь созидать.

 

Мёртвый тебе драгоценней живого,

Губишь и птиц, и зверей, и людей,

Силу твою превосходит лишь слово

Мощью своей.

 

О, как балдеет чужестранец...

 

О, как балдеет чужестранец

В ночном саду среди пустыни,

Когда впервые видит танец

Заискивающей рабыни.

О, как звенят ее движенья,

То вихревидны, то округлы,

Как блещут жизнью украшенья

И глаз стопламенные угли.

А там, за этим садом звездным,

Ползут пески, ползут кругами,

И слышно в их дыханье грозном:

— Вы тоже станете песками.

 

21.08.1983

 

* * *

 

Облаков кружева

Разлеглись над балконом,

А под ними трава

Стала царством зелёным.

 

Здесь деревьев семья

Слышит голос угрозы:

Умирают стоймя

Две родные берёзы.

 

Как завидна их стать!

Это песни достойно:

Гордо так умирать,

Так безмолвно, спокойно.

 

Обман

 

Шаман был женщиной. Он скашивал

          Сверкающий зрачок,

Грозил кому-то жесткой дланью,

Урчал, угадывал, упрашивал,

          Ложился на песок

И важно приступал к камланью.

 

Предпочитая всем событиям

          Наполненность собой,

Достиг он славы громогласной,

Чаруя варваров наитием,

          И звонкой ворожбой,

И даже сущностью двуснастной.

 

Неистовствам отделки тщательной

          Внимал в толпе густой,

Ненужный всем стоящим рядом,

Пастух, ничем не примечательный,

          Но странно молодой,

Со стариковским жгучим взглядом.

 

1971

 

Огонь

 

В солнце я искал огонь, я искал огонь в кремне,

В древних свитках так искал, что глаза почти ослепли.

На исходе жизнь моя, и теперь открылось мне:

Высшей мудрости огонь отыщу я только в пепле.

 

1993

 

Огонь вины

 

Электричество вины

Сыплет искры покаянья,

Эти искры нам нужны,

Как бездомным — подаянья.

Кто узнает наперед,

Что из искры возгорится,

Что грядущее вберет,

Что родится, чтоб забыться.

Значит, мы себе верны:

В грязь по горло погруженный,

Мир не умер, освещенный

Электричеством вины.

 

1996

 

 

Огонь связующий и жаркий...

 

Огонь связующий и жаркий,

Молнии двужалый меч,

Скинию потрясший гром -

Превращаются в помарки,

В тускло тлеющую речь

Под беспомощным пером.

 

В телефоне спрятан сыщик,

И подслушивает он:

Может вслух я согрешу.

Я же только переписчик

Завещавшего закон:

Он слагает, я пишу.

 

1981

 

Одесская синагога

 

Обшарпанные стены,

Угрюмый, грязный вход.

На верхотуре где-то

Над скинией завета

Мяучит кот.

 

Раввин каштаноглазый -

Как хитрое дитя.

Он в сюртуке потертом

И может спорить с чертом

Полушутя.

 

Сегодня праздник Торы,

Но мало прихожан.

Их лица - как скрижали

Корысти и печали...

И здесь обман?

 

И здесь бояться надо

Унылых стукачей?

Шум, разговор банальный,

Трепещет поминальный

Огонь свечей.

 

Но вот несут святыню -

И дрогнули сердца.

В том бархате линялом -

Все, ставшее началом,

И нет конца!

 

Целуют отрешенно,

И плача, и смеясь,

Не золотые слитки,

А заповедей свитки,

Суть, смысл и связь.

 

Ты видишь их, о Боже,

Свершающих круги?

Я только лишь прохожий,

Но помоги мне, Боже,

О, помоги!

 

1969

 

Одесский переулок

 

Акация, нежно желтея,

Касается старого дворика,

А там, в глубине, - галерея,

И прожитых лет одиссея

Еще не имеет историка.

 

Нам детство дается навеки,

Как мир, и завет, и поверие.

Я снова у дома, где греки,

Кляня почитателей Мекки,

В своей собирались гетерии.

 

Отсюда на родину плыли

И там возглавляли восстание,

А здесь нам иное сулили

Иные, пьянящие были,

Иных берегов очертания.

 

А здесь наши души сплетались,

А здесь оставались акации,

Платаны легко разрастались,

Восторженно листья братались,

Как часто братаются нации.

 

О кто, этих лет одиссея,

За нитью твоею последует?

Лишь море живет, не старея,

И время с триерой Тезея,

Все так же волнуясь, беседует.

 

1969

 

Один и одна

 

Солнцеглаза была Зулейха

И всей мощью беспомощной сердца,

Как мечтание, как жениха,

Полюбила раба-иноверца,

А богата была и знатна

И всевластного старца жена.

 

Был взаправду Иосиф красив,

Нежен, строен, плечист и послушен,

Он при робости был прозорлив

И при мудрости был простодушен.

Госпоже был он верным слугой,

Но владел им Господь всеблагой.

 

Вряд ли видел сей раб Зулейху,

Ибо видеть ее опасался.

Может быть, он склонялся к греху,

Но при этом греху ужасался.

Грех в кумирнях смердел, он блестел

Костью, бронзой изваянных тел.

 

Стал почти что владыкой земли

Прежний раб. Вот, вельмож возглавляя,

Он скакал. Там лежала в пыли

И в отрепьях старуха слепая.

На нее посмотрел он с коня,

Чернь курчавых волос наклоня.

 

Верховые глядят, трепеща:

Это что — колдовство? или диво?

Где старуха? Конечно, нища,

Но зато молода и красива,

А глаза как два солнца горят

И лохмотья — как царский наряд.

 

То была Зулейха: в нищете,

В слепоте столько лет бытовала!

Он узнал ее: в каждой черте

Был огонь и любовь ликовала!

Всадник спешился, к сердцу прижал

Ту, которую сердцем желал.

 

Это стала планета иной,

Это капища власть прекратилась,

Это свет обновился земной,

Это в небо земля превратилась,

Ибо счастье с одной одного —

Торжество мирозданья всего.

 

1993

 

Одна моя знакомая

 

Мужа уводят, сына уводят

В царство глухое,

И на звериный рык переводят

Горе людское.

 

Обыски ночью - и ни слезинки,

Ни лихоманки

Возле окошка, возле кабинки,

Возле Лубянки.

 

Ей бы, разумной, - вольные речи,

Но издалече

Только могила с ней говорила,

Только могила.

 

Ей бы игрушки, ей бы подарки,

Всякие тряпки, -

Этой хохлушке, этой татарке,

Этой кацапке,

 

Но ей сказали: «Только могила,

Только могила!»

Все это было, все это было,

Да и не сплыло.

 

1960

 

Одно мгновенье

 

Тот, кто увидел и услышал Бога,

Кто нам поведал: “Он таков”, —

Был отпрыском грешившего премного

Изготовителя божков.

 

Средь глиняных он вырос изваяний —

Аврам, еще не Авраам,

Но он познал Познанье всех Познаний

И глиняный разрушил хлам.

 

Узнал: “Вас будут презирать, и в гетто

Загонят вас, загонят в печь,

Но к вам, когда состарится планета,

Придет Мессия, молвит речь :

 

„Пришел. Спасу. Но избегу жалеть я

Лжеца, убийцу, подлеца””.

 

С тех пор прошли для нас тысячелетья —

Одно мгновенье для Творца.

 

1983

 

Озеро

 

Стекло воды озерной

Напоминает мне

Стекло трубы подзорной,

Сокрытой в глубине.

 

Ее приставил к глазу

Вожак подземных сил,

И по его приказу

Военный стан застыл.

 

Где темень словно камень,

А камень старше мглы,

Базальтовая рамень,

Порфирные стволы, -

 

Увидел полководец,

Когда смотрел в трубу,

Избенку, огородец,

Песчаную тропу.

 

Она вела куда-то, -

Быть может, в те края,

Где вертоград заката,

Где башня соловья.

 

Земля была как чудо,

И он смотрел туда,

Где без тебя мне худо,

Где мне с тобой беда.

 

1974

 

 

Он, я и ты

 

Уже ему казалось: он всесилен.

Из словарей заветных доставал

Слова и твердой кистью рисовал,

Взяв краски из сверкающих красилен.

 

Уже торжествовал он, видя: раб

Есть раб и здравый разум возвеличен.

А Ты? А Ты сначала так был слаб,

Так неразумен и косноязычен.

 

Вдруг вспыхнул Ты, как в детстве летний дождь,

Слезою соловьиною скатился

И медленно мне дал такую мощь,

Что я в Твое подобье превратился.

 

1980

 

Освещенные окна

 

Поздней ночью проснусь - ужаснусь:

Тьму в окне быстрый ветер косматит,

Все, чего я душой ни коснусь,

Однотонно меня виноватит.

 

То ли речи дождя мне слышны

В шуме желтых осенних лохмотьев?

Два окна, как две жгучих вины,

Зажигаются в доме напротив.

 

Выше - юности глупой вина,

Ниже - та, что пришла с лихолетьем,

И горят в черноте два окна

На шестом этаже и на третьем.

 

1984

 

Осенний сад

 

Проснусь, улыбнусь наяву:

Оказывается, живу!

В окне ветерок так прилежно

Качает листву.

 

Неспешно в осеннем саду

Неровным асфальтом иду,

Упавшие с дерева звезды

Желтеют в пруду.

 

Настойчива дней череда.

Придут в этот сад холода,

А звезды взметнутся на небо,

Блестя, как всегда.

 

1983

 

Осень у моря

 

Пляж опустел. Волны в солнечных вспышках.

Яркий песок. Сонный толстый рыбак.

Чайки болтливые в белых манишках.

Черное сборище тощих собак.

 

У рыбака слишком женские груди.

Где теперь скумбрия, где камбала?

Старые люди, одесские люди

На лежаке забивают козла.

 

Как мне близка их безумная участь,

И ничего я не знаю свежей,

Чем вопросительной речи певучесть,

Чем иронический смысл падежей.

 

Юноша, с бедностью южною споря,

Наспех из дома ушел своего,

И ничего не нашел вместо моря,

И не узнал ничего, ничего.

 

Как я пришел? Чьей прошел я тропою?

Где разбросал разумения соль?

Жизнь моя, что же мне делать с тобою?

Что с тобой делать, плебейская боль?

 

Вот я вернулся, так поздно вернулся,

Так холодна в эту пору волна,

Вышел на берег, едва окунулся,

И оглянулся: густа и душна

 

Туча над морем...

1982

 

Основа

 

Какое счастье, если за основу

Судьбы возьмёшь концлагерь или гетто!

 

Закат. Замолк черкизовский базар.

Ты на скамье сидишь, а за спиною

Хрущёвский кооперативный дом,

Где ты с женою бедно обитаешь

В двухкомнатной квартирке. Под скамьёй

Устроилась собака. Мальчуган,

Лет, может быть, двенадцати, весьма

Серьёзный и опрятный, нежно

Щекочет прутиком собаку. Смотрит

С огромным уваженьем, с любопытством

Его ровесница на это действо.

Мила, но некрасива, голонога.

Собака вылезает на песок.

Она коричнева, а ноги жёлты.

 

Тут возникает новое лицо,

И тоже лет двенадцати. Прелестна

Какой-то ранней прелестью восточной,

И это знает. Не сказав ни слова

Приятелям и завладев собакой,

Ей что-то шепчет. Гладит. Голоногой

Соперница опасна. Раздаётся

С раскрытого окна на этаже

Четвёртом полупьяный, но беззлобный

Привет: «Жиды, пора вам в Израиль».

 

По матери и по отцу ты русский,

Но здесь живёт и отчим твой Гантмахер,

Он председатель кооператива.

Отец расстрелян, мать в мордовской ссылке

С Гантмахером сошлась, таким же ссыльным.

И ты потом с женой своей сошёлся,

Когда её привёз в Москву из Лодзи

Спаситель-партизан, а ты досрочно

Из лагеря вернулся в институт

На третий курс, – она была на первом.

 

Две пенсии, на жизнь почти хватает,

Библиотека рядом, счастье рядом,

Поскольку за основу ты берёшь

Концлагерь или гетто.

 

1995

 

Островок

 

Длинная песчаная гряда,

Синяя байкальская вода,

 

Костерок в таежной тишине,

Каторжанский омуль на рожне.

 

А напротив - зелен островок,

Не широк, зато золотобок.

 

Сколько лиственниц на нем растет!

Или это, свой прервав полет,

 

Птицы собрались на островке,

Да застряли в золотом песке.

 

Улететь не могут никуда,

Стерегут их небо и вода.

 

1974

 

Открытка

 

Я получил открытку, на которой

Художник темный написал случайно

Чудесный дом, и мне за каждой шторой

Какая-то мерцала тайна.

 

Извозчики, каких уж нет на свете,

Кареты выстроили - цуг за цугом,

А сами собрались в одной карете,

Видать, смеялись друг над другом.

 

И мне представилась тогда за домом

Вся улица, все улицы, весь город.

Он показался мне таким знакомым, -

Не в нем ли знал я жар и холод?

 

О царь всевидящий - незрячий случай!

Понятно мне: в том городе и ныне

Я проживаю, но другой, но лучший,

Но слепо верящий в святыни.

 

В том городе моя душа прекрасна,

Не менее души прекрасно тело,

Они живут между собой согласно,

И между ними нет раздела.

 

И если здесь несбыточны и хрупки

Беспомощного разума созданья, -

Они там превращаются в поступки,

Мои сокрытые мечтанья.

 

Там знают лишь один удел завидный -

Пьянящей жертвенности пить напиток.

Там ни к чему умельца дар постыдный,

И мне туда не шлют открыток.

 

1937

 

 

Отошедшие

 

Нужна ли музыка едва родившимся?

Не ведаю, но верю, что она

Умершим, между небом заблудившимся

И грешною землёй, всегда нужна.

 

Таинственным звучаньем поражённые,

Непрочное покинув бытиё,

Казалось бы, в молчанье погружённые,

Нездешним слухом слушают её.

 

Да, слушают недавно отошедшие,

Чтобы, отправившись в последний путь,

Забыть своё ничтожное прошедшее

И к вечному и нежному прильнуть.

 

Отпуск во время войны

 

Вкруг столбов намотала сугробы поземка,

Смутно, дробно, сквозь сумрак мерцает село.

Ты подумай, куда занесло тебя, Семка,

Ах, куда занесло!

 

«Дуглас» вырвал тебя из кронштадтской блокады,

Сутки мерзнет на розвальнях твой чемодан,

Ты шагаешь за ним, впереди - вислозадый,

Дряхлый мерин Будан.

 

То ли юрты стоят, то ли избы-хибары?

То ли варится вихря и гари навар?

Там вдали - твои братья по вере хазары

Иль становья булгар?

 

Что же тянет тебя в сумрак снежного тыла?

Понимаешь ли сам, где родной твой очаг?

В польской пуще застыла зола, и застыло

Время в русских печах.

 

Ах, как много в степи ветра, холода, злобы!

Это сыплется древний иль нынешний снег?

Вкруг столбов намотала поземка сугробы,

И далек твой ночлег.

 

1973

 

Отражение

 

Вовек не ведавшая груза,

Чуть холодна, но не строга,

Как властно и спокойно Руза

Разъединяет берега.

 

Стоят колодезные срубы,

С ней не забывшие родства,

Над ней - столетних фабрик трубы,

Тысячелетние слова.

 

Ее обманчивая милость

Есть в ощущении моем,

Что ничего не изменилось

В краю негромком и родном,

 

Что я, сегодня отраженный,

В ней вижу гордое вчера,

Что я стою над ней, рожденный

Для битвы, жертвы и добра.

 

1984

 

Отстроенный город

 

На память мне пришло невольно

Блокады черное кольцо,

Едва в огнях открылось Кельна

Перемещенное лицо.

 

Скажи, когда оно сместилось?

Очеловечилось когда?

И все ли заживо простилось

До срока Страшного суда?

 

Отстроился разбитый город,

И, стыд стараясь утаить,

Он просит нас возмездья голод

Едой забвенья утолить.

 

Но я подумал при отъезде

С каким-то чувством молодым,

Что только жизнь и есть возмездье,

А смерть есть ужас перед ним.

 

1967

 

Очевидец

 

Ты понял, что распад сердец

Страшней, чем расщепленный атом,

Что невозможно наконец

Коснеть в блаженстве глуповатом,

Что много пройдено дорог,

Что нам нельзя остановиться,

Когда растет уже пророк

Из будничного очевидца.

 

1960

 

Памятник старины

 

Надвратная церковь грязна, хоть бела,

На стенах собора - приметы ремонта,

А вспомни, как травка здесь кротко цвела,

Звенели в три яруса колокола

И день откликался на зов Ферапонта.

 

А вспомни, как двигались на монастырь

Свирепость ордынца и жадность литвина,

Но слушала вся подмосковная ширь,

Как пастырь настраивал чутко псалтырь,

И ей подпевали река и долина.

 

Все вынесли стены - и язву, и мор,

И ор петушиный двенадцати ратей,

Но свой оказался острее топор, -

Стал пуст монастырь и замолкнул собор,

Не шепчет молитв и не хочет проклятий.

 

Зачем ремонтируют? Будет музей?

Займут помещенье под фабрику кукол?

Сюда не идет на поклон мукосей,

И свой оказался чужого грозней, -

Хмель вытравил душу иль дьявол попутал?

 

Когда поднимается утром туман

Иль красит закат полосу горизонта,

Ревет над рекой репродуктор-горлан

И отклика нет у заречных крестьян

На зов Ферапонта, на зов Ферапонта.

 

1984

 

Памятное место

 

Маляр, баварец белокурый,

В окне открытом красит рамы,

И веет от его фигуры

Отсутствием душевной драмы.

 

В просторном помещенье печи

Остыли прочно и сурово.

Грядущих зол они предтечи

Иль знаки мертвого былого?

 

Слежу я за спокойной кистью

И воздух осени вдыхаю,

И кружатся в смятенье листья

Над бывшим лагерем Дахау.

 

1967

 

 

Память

 

В памяти, даже в ее глубочайших провалах,

В  детскую  пору иль в поздних годинах  войны,

В белых, зеленых, сиреневых, - буйных и вялых, -

Вспышках волны,

 

В книгах и в шумной курилке публичной читальни,

В темных кварталах, волшебно сбегающих в порт,

Где пароходы недавно оставили дальний

Вест или норд,

 

В  школе,  где  слышались резкие  звуки  вокзала,

В доме, где прежних соседей никто не зовет, -

Ясно виднеется все, что судьбой моей стало,

Все, что живет.

 

Здесь отступили ворота от уличной кромки,

Где расстреляли в двадцатом рабочих парней,

Там уводили на бойню, в тот полдень негромкий,

Толпы теней.

 

Можно забыть очертания букв полустертых,

Можно и море забыть и, забыв, разлюбить,

Можно забыть и живущих, но мертвых, но мертвых

Можно ль забыть?

 

1972

 

Парижская нота

 

Называла Жоржиком Ахматова

Юного столичного хлыща,

Этого порочного, губатого,

Чья строка вторична и нища.

 

Тяжки эмигрантские условия,

Часто решка, изредка орел.

Отпрыск благородного сословия

Благородство высшее обрел.

 

Он сумел вдали от русской снежности,

С полупьяной смертью визави,

Вызволить из долгой безнадежности

Музыку страданья и любви.

 

1988

 

Пепел

 

Постарались и солнце, и осень,

На деревьях листву подожгли.

Дети племени кленов и сосен,

Отпылав, на земле полегли.

 

Очертаньем, окраскою кожи,

Плотью, соком, красою резной

Друг на друга листы не похожи,

Но лежат они кучей сплошной.

 

В этом, красном, - обличье индийца,

Этот, желтый, - ну, право, монгол.

Этот миром не мог насладиться,

Зеленея, сгорел, отошел.

 

Не хотим удивляться бессилью,

Словно так им и надо лежать,

Пеплом осени, лагерной пылью

Под ногами прохожих шуршать.

 

Отчего же осенним затишьем

Мы стоим над опавшей листвой

И особенным воздухом дышим

И не знаем вины за собой?

 

Тополей и засохших орешин,

Видно, тоже судьба не проста.

Ну, а я-то не лист, не безгрешен,

Но, быть может, я лучше листа?

 

Знал я горе, стремление к благу,

Муки совести, жгучий позор...

Неужели вот так же я лягу -

Пепел осени, лагерный сор?

 

1956

 

Первое забвенье

 

Благословенны битва

И неправые труды,

Затоптанные жнитва

И кровавые следы,

 

В побитых рощах птицы

И пахучая смола,

Смятенные страницы

И летучая зола,

 

И эскадрон, случайно

Обескровленный вчера,

И стук в окошко тайный

И условленный с утра.

 

И те, под влагой страстной,

Окаянные глаза,

Язычницы прекрасной

Покаянная слеза,

 

И тополя волненье

В расцветающем саду,

И первое забвенье

В исцеляющем бреду.

 

1943

 

Первый мороз

 

Когда деревья леденит мороз

И круг плывет, пылая над поляной,

Когда живое существо берез

Скрипит в своей темнице деревянной,

Когда на белом, пористом снегу

Еще белее солнца отблеск ранний, -

Мне кажется, что наконец могу

Стереть не мною созданные грани,

Что я не вправе без толку тускнеть

И сердце хитрой слабостью калечить,

Что преступленье - одеревенеть,

Когда возможно все очеловечить.

 

1961

 

Перед маем

 

Был царствия войны тяжелый год.

В тот год весна к нам дважды приходила,

А в третий раз она пришла в обход,

 

Затем, что всюду стражу находила

Безжалостной зимы. Был долог путь,

И, поднимаясь медленно, светила

 

Дрожали в сером небе, точно ртуть.

Тельца и Близнецов мерцали знаки,

Но в свете дня была густая муть,

 

Как бы в глазах взбесившейся собаки.

Три раза реки прятались во льду.

Три раза полдни прятались во мраке.

 

1941

 

Переселенец

 

Тихо напевает арычок

О звезде над Тихим океаном

И о том, что белый кабачок

При дороге вырос под каштаном.

 

Пестики, покрытые пыльцой,

Средь листвы колеблемый фонарик...

Кружку пива пьет товарищ Цой,

Загорелый, высохший малярик.

 

В тайники тоскующей души

Проникают запахи соблазна.

Шашлыки, пельмени, беляши, -

Вкусно, жирно, дешево и грязно.

 

Все похоже на родной уют,

На стене - следы густой олифы,

Предлагая сорок разных блюд,

Сверху вниз бегут иероглифы.

 

Дальше - рынок. Продают собак.

А на среднеазиатском лессе

Набухает рис. Пахуч табак.

Хороши пшеничные колосья.

 

Что в полях желтеет вдалеке?

Кореянка. И над нею звонок

Комариный плач. В тугом мешке

Неподвижен за спиной ребенок.

 

Старый Цой, о чем же ты грустишь?

Может, погрузился ты в нирвану?

Иль в твою насильственную тишь

Ворвалась тоска по океану?

 

Здесь чужая, знойная земля,

В воздухе - безумье и тревога,

И бежит, и кружится, пыля,

Грейдерная бойкая дорога.

 

1950

 

 

Песок

 

Травка, что нежнее шелка,

Кланяется ветерку,

И старательная пчелка

Устремляется к цветку.

 

В среднеазиатском мире

Вижу: в белом далеке

Хлопок взвешивают гири,

Побелев, как в молоке.

 

Здесь в былые мчались годы

Басмачи, большевики.

Будет день — погубят всходы

Новые боевики.

 

Топот близится отряда,

Движется наискосок

Этот ненавистник сада —

Истребительный песок.

 

1984

 

Письмо в сторону Понта

 

Только невежд рассмешить Скалета фамилия может,

        Знающим слышится в ней венценосной Венеции речь

Или Толедо. Когда иду я кладбищем еврейским,

        Повесть скитальческих лет в фамилиях тех мертвецов

Мне открывается: вот — смотрю — Малой Азии отпрыск,

        Явно голландец другой, а третий — Германии сын.

Далее дети Литвы, белорусских, польских местечек,

        Русь и Кавказ говорят окончаньями “швили” и “ов”.

Был твой отец меховщик, и вывески на Ришельевской

        Золото выпуклых букв горело, когда поутру

Мимо я в школу ходил... Очень рано мать овдовела,

        Трудно ей стало одной меховую торговлю вести.

Замуж вторично она удачно, казалось бы, вышла:

        Муж — ювелир, и вдовец, и видный мужчина, силач.

В городе знали: хитёр Паромщик, еврей свиномордый,

        На Дерибасовской он в доме Вагнера лавкой владел.

В красное мясо лица были вправлены два бриллианта —

        Точечки глаз, но знаток понимал поддельный их блеск.

С дочерью юной вдовец и с мальчиком-сыном вдовица

        Объединились в семью и квартиру нашли без труда

В доме у нас, на втором этаже. Вливалась к ним в окна,

        Что против наших окон, весеннего нэпа заря.

Мы подружились с тобой: ты был крепышом, забиякой,

        Я — созерцателем дня, жадным глотателем книг.

Ты восторгался моим беспомощным стихоплетеньем,

        Я — сочетаньем в тебе и умницы, и драчуна.

Нравилась мне и Адель, сестра твоя, нежный подросток

        С зрелостью ранней груди, с пленительной лживостью глаз.

Позже призналась она, что с умыслом, полунагая,

        Будто Бог знает, о чём в мечтание погружена,

Передо мною в окне стояла и тайно следила,

        Как я зубрю иль черчу. О, я плохо зубрил и чертил,

Странным волненьем томим — необычным, мучительным, чудным.

        Было четырнадцать мне, шёл ей шестнадцатый год.

Только тебе открывал заключённое в ямбы томленье,

        Памятлив был ты и ей читал эти ямбы, смеясь.

 

1935

 

По Эдгару По

 

Возле рижской магистрали, где в снегу стволы лежали,

В глубине лесной печали шел я мерзлою тропой.

Обогнул седой чапыжник. Кто там прянул на булыжник?

Это старый чернокнижник, черный ворон, ворон злой.

 

Страшных лет метаморфоза, посиневший от мороза,

Трехсотлетний член колхоза, - черный ворон мне кричит:

- Золотник святого дара сделал вещью для базара,

Бойся, грешник, будет кара, - черный ворон мне кричит.

 

Говорю я: - Трехсотлетний, это все навет и сплетни,

Есть ли в мире безответней и бессребренней меня?

Не лабазник, не приказчик, золотник я спрятал вящик, -

Пусть блеснет он, как образчик правды нынешнего дня.

 

Но упорен черно-синий: - Осквернитель ты святыни,

Жди отмщения эриний, - ворон старый мне кричит.

- Мастерил свои товары, чтоб купили янычары,

Бойся кары, грозной кары, - ворон старый мне кричит.

 

За деревней малолюдной, свой подъем окончив трудный,

Я вступаю в край подспудный, но душе открытый лес.

Кто там, кто там над болотом? Ворон, ты ль за поворотом?

Ты   ль   деревьям-звездочетам   поклонился - и   исчез?

 

1987

 

По весенним полям

 

Теплый свет, зимний хлам, снег с водой пополам,

Солнце-прачка склонилось над балкой-корытом.

Мы поедем с тобой по весенним полям,

По весенним полям, по весенним полям,

По дорогам размытым.

 

Наш конек седогривый по кличке Мизгирь

Так хорош, будто мчался на нем богатырь.

Дорогая, не холодно ль в старой телеге?

Узнаешь эту легкую русскую ширь,

Где прошли печенеги?

 

Удивительно чист - в проводах - небосклон.

Тягачи приближаются с разных сторон.

Грузовые машины в грязи заскучали.

Мы поедем с тобой в запредельный район,

Целиною печали.

 

Ты не думай о газовом смраде печей,

Об острожной тревоге таежных ночей, -

Хватит, хватит нам глухонемого раздумья!

Мы поедем в глубинку горячих речей,

В заповедник безумья.

 

Нашей совести жгучей целительный срам

Станет славой людской на судилище строгом.

Мы поедем с тобой по весенним полям,

По весенним полям, по весенним полям,

По размытым дорогам.

 

1960

 

По дороге

 

Вдоль забора к оврагу бежит ручеек,

А над ним, средь ветвей, мне в ответ

Соловей говорит по-турецки: йок-йок,

Это лучше, чем русское «нет»,

 

Потому что неточен восточный глагол,

И его до конца не поймем,

Потому что роскошен его произвол,

И надежда упрятана в нем.

 

Я не вижу, - каков он собой, соловей,

Что поет на вечерней заре.

Не шарманщик ли в серенькой феске своей

Появился на нашем дворе?

 

Пахло морем, и степью, и сеном подвод,

Миновало полвека с тех пор,

Но меня мой шарманщик и ныне зовет

Убежать к ручейку за забор.

 

И когда я теперь в подмосковном бору

Соловья услыхал ввечеру,

Я подумал, что я не умру, а замру

По дороге к родному двору.

 

1972

 

Подражение Кабиру

 

Я попал уловителю в сеть,

Но ячейки порвал я плечом.

Я хочу ничего не хотеть,

Я хочу не просить ни о чем.

 

Ты один, Ты один у того,

У кого никого, никого,

Но всего, но всего господин

У кого Ты один. Ты один.

 

1970

 

Подражение Корану

 

Не упаду на горы и поля

Ни солнцем теплым, ни дождем весенним:

Ты сотрясешься, твердая земля,

Тебе обетованным сотрясеньем.

 

Ты мертвецов извергнешь из могил,

Разверзнутся блистательные недра.

Твой скорбный прах сокровища таил,

И ты раздашь их правильно и щедро.

 

Узнает мир о друге и враге,

О помыслах узнает и поступках

Закоченевших в тундре и тайге,

Задушенных в печах и душегубках.

 

Один воскликнет нагло и хитро:

- Да, сотворил я зло, но весом в атом! -

Другой же скажет с видом виноватым:

- Я весом в атом сотворил добро.

 

1955

 

 

Подражение Мильтону

 

Я - начало рассказа

И проказа племен.

Адским пламенем газа

Я в печи обожжен.

 

Я - господняя бирка

У земли на руке,

Арестантская стирка

В запредельной реке.

 

Я - безумного сердца

Чистота и тщета.

Я - восторг страстотерпца,

Я - молитва шута.

 

1967

 

Подъем

 

В горах, как благодарный фимиам,

Светло курились облачные дымы.

Деревья поднимались к небесам,

Как недоверчивые пилигримы.

 

Они бранили горную грозу,

Метель, и град, и камнепад жестокий

И вспоминали, как росли внизу,

Где так привычно следовали сроки.

 

Они забыли злобу топора

И цепкую пилу лесоповала,

И то, что было ужасом вчера,

В их существе сегодня ликовало.

 

Но, охраняя каждый свой побег,

Брели наверх все строже, все упрямей,

Чтобы обнять первоначальный снег

Своими исхудалыми ветвями.

 

1972

 

Пожелтевшие блокноты

 

Что буравишь ты, червь-книготочец,

Пожелтевших блокнотов листы?

Неудачливых строчек-пророчиц

Неужель опасаешься ты?

 

Робкий в жизни, в писаниях смелый,

Черноморских кварталов жилец,

Их давно сочинил неумелый,

Но исполненный веры юнец.

 

Дышат строчки незрелой тревогой,

Страшных лет в них темнеют черты.

Уходи, книготочец, не трогай

Пожелтевших блокнотов листы.

 

1989

 

Поздний вечер

 

Свет становится частью

Мира, данного мне.

Зверь с разинутой пастью —

Это тень на стене.

 

Лампа скоро погаснет,

Посижу в темноте.

 

Мысль я понял простую,

Как ненужный сапог:

Жизнь я прожил впустую,

А иначе не мог.

 

Ничего не достиг я,

Ну а что я постиг?

 

 

Я предчувствую: бредням

Наступает конец,

Я в мгновенье последнем

Не засну, как глупец,

 

Я уйду с постиженьем

Окружающих лиц.

 

1983

 

Полдень

 

В городе жаркая Троица.

Вижу я: возле ларька,

Там, где давно что-то строится,

В мусорном ящике роется

Женщина лет сорока,

 

Не по сезону одетая

В длинное, в пятнах, пальто,

Пыльным полуднем нагретая,

Вынула банку с газетою,

Но пригляделась: не то.

 

Я неотжившими, старыми

Ей подаю пятьдесят.

Полдень горит над кварталами,

Брошен глазами усталыми

Без благодарности взгляд.

 

13.2.1998

 

Поле сраженья

 

Убитые возле реки

Лежат: их закапывать рано.

А солнце войне вопреки

Рождается в чреве тумана.

 

Придет и для мертвых черед,

Земли их поглотит утроба.

А солнце, как Лазарь из гроба,

На поле сраженья встает.

 

1983

 

Порт

 

Вблизи владений Посейдона

В степи таинственно простерт

Вдоль влаги иссиня-зеленой

Огромный современный порт.

 

Но, лик подняв в курчавой пене

Над призрачностью якорей,

Не видит кранов и строений

Всевечный властелин морей.

 

Пред ним все так же неизменно

Беззвучен, пуст простор степной,

Лишь непослушная сирена

Хохочет, прячась за волной.

 

1979

 

 

Портрет

 

Семейный праздник, закипая,

Шумит, сливается с движением весны,

Лишь ты недвижно смотришь со стены,

Непоправимо молодая.

 

Но, если б ты была жива,

Ужели бы закон свершился непреложный

И, как у прочих, были бы ничтожны

Твои заботы и слова?

 

Сияет мне как откровенье

Твоей задумчивой улыбки тихий свет,

И если воскресенья мертвых нет,

То наша память - воскресенье.

 

1971

 

Портреты

 

Мне нравится художник

Порывистый, худой.

Огнем незримым движим,

Он был когда-то рыжим,

Теперь бледно-седой.

 

Он пишет лишь портреты,

И пишет каждый день.

Сменяются недели,

Сменяются модели,

Бессменны свет и тень.

 

Оделись души цветом,

А плоть - в другой стране,

В Нью-Йорке, в Тель-Авиве

Она стареет вживе

На каждом полотне.

 

Я задаю вопросы

Портретам в мастерской:

- Прошла твоя ангина?

- А вас гнетет чужбина?

- Есть воля и покой?

 

1981

 

После дождя

 

Что-то прелестное есть в человеке,

Даже когда он бесчестен и глуп.

Пусть закрывают умершему веки, —

Мир не душа покидает, а труп.

 

Грешные люди, себя не печальте,

Вы не забудете даже в аду

Желтые листья на мокром асфальте

После дождя в предосеннем саду.

 

1983

 

После инфаркта

 

Заснула роща сном истомным,

Лишь рокот слышен отдалённый, —

То трудится трудом никчёмным

Дом отдыха белоколонный.

 

Деревья на зиму надели

Из снега сделанные шкуры,

А на снегу, где зябнут ели,

Чернеют резко две фигуры,

 

Инфарктник с палочкой таёжной,

С женою новой, полнокровной,

Походкой тихой, осторожной,

Гуляет рощей подмосковной.

 

Он за женой скользит, сползает

В овраг, где мягок снег, как вата,

Затем очки он протирает

Застенчиво-молодцевато.

 

Семнадцать лет в тайге он прожил,

И вывез палочку оттуда.

Себя душил, себя корёжил,

И снова жизнь, и снова чудо.

 

— Послушай, Люда, что такое?

Да что такое, в самом деле?

В застывшем снеговом покое,

Где стынут сосны, зябнут ели,

 

Где розовое от мороза

Им небо головы кружило,

Где сумасшедшая берёза

Вдруг почками стрелять решила,

 

Где валенок следы несмело

Легли на толщу снеговую, —

Под настом теплота запела

Без удержу, напропалую!

 

Они стоят на снежном спуске,

Внимая песне речки дерзкой,

То плавно плещущей по-русски,

То бурной, как мятеж венгерский...

 

1957

 

После непогоды

 

Тихо. Но прошло недавно лихо:

Пень торчит, как мертвая нога,

Серая береза, как лосиха,

Навзничь повалилась на снега.

 

Скоро лес расчистят и расчислят

И в порядок приведут опять...

Кто-то говорил: «Деревья мыслят».

Но ведь мыслить - значит сострадать,

 

Это значит - так проникнуть в слово,

Чтоб деянье в нем открылось вдруг,

Это значит - помнить боль былого,

Чтоб понять сегодняшний недуг,

 

Это значит - не витиевато

Выдумки нанизывать на нить,

А взглянуть на горе виновато

И свой взгляд в поступок превратить.

 

1972

 

Последний путь

 

Мы хоронили дряхлого певца;

Забытого и прочно, и давно.

А были дни — и он смущал сердца

Смятением, что в сердце рождено.

 

С трудом собрали два десятка лиц,

Чтоб сжечь пристойно одинокий прах,

И двигался автобус вдоль больниц

Сквозь гомон птиц в строительных лесах,

 

И в стекла иногда вливалась высь

Всей влагой вечереющей зари...

Чтоб сделать много, вовремя родись,

Чтоб быть счастливым, вовремя умри.

 

30.6.1967.

 

Последняя ночь Авраама

 

1

 

Табунились табуны,

И стада ягнились,

И сияющие сны

Каждой ночью снились.

2

 

К небу воздух восходил

Свежим фимиамом,

И явился Михаил

Перед Авраамом:

3

 

«Ныне Бог меня послал

За твоей душою».

Но старик еще желал

Жизнью жить земною.

4

 

Был он крепок, был не скуп,

Всех встречал с радушьем

И любил мамврийский дуб

Над шатром пастушьим.

5

 

Он сказал: «Я отдохну

Под господним кровом,

Но сперва на мир взгляну,

Сотворенный Словом».

6

 

Михаил простер крыла,

Стала ночь светиться,

На степной простор сошла

Чудо-колесница.

7

 

Взвились вестник и старик

Вровень с небесами.

Беспредельный мир возник

Перед их глазами.

8

 

И увидел Авраам

Сверху, с колесницы,

Ложь, разбой, и блуд, и срам,

Плахи и темницы.

9

 

Вскрикнул: «Боже! Здесь позор!

Мир живет в безверьи!

На людей низвергни мор,

Пусть сожрут их звери!»

10

 

Но раздался Божий глас:

«Знай, в иных началах

Я миры творил не раз,

Тут же разрушал их.

11

 

То, что Словом создавал,

Было бессловесным.

Дух себя не узнавал

В облике телесном.

12

 

А вот этот мир хорош,

Ибо в этом зданье

Правде уступает ложь,

Радости - страданье.

13

 

Ибо здесь любовь сладка, -

Не страшась броженья,

Пьют из чашечки цветка

Мед воображенья.

14

 

Этот грешный мир - дворец,

Город говорящих,

Ибо только Я - Творец,

Нет других творящих».

 

1981

 

 

Потомства двигая зачатки...

 

Потомства двигая зачатки,

Лягушек прыгают двойчатки,

Снег мочит редкую траву,

Поют крылатые актеры,

А к ним взлетают метеоры -

Так бабочек я назову.

 

Милы мне бабочки и птицы!

Я тот, кто вышел из больницы,

Кто слышит, как весна идет,

Но помнит знаки жизни хрупкой --

Связь неестественную с трубкой,

Свой продырявленный живот.

 

Я вам обоим благодарен:

Тебе, что ярко мне подарен,

Мой день, поющий все звончей,

Тебе, что света не видала,

Что триста дней со мной страдала

И триста мучилась ночей.

 

1986

 

Похороны

 

Умерла Татьяна Васильевна,

Наша маленькая, близорукая,

Обескровлена, обессилена

Восемнадцатилетнею мукою.

 

С ней прощаются нежно и просто,

Без молитвы и суеты,

Шаповалов из Княж-Погоста,

Яков Горовиц из Ухты.

 

Для чего копаться в истории,

Как возникли навет и поклеп?

Но когда опускался гроб

В государственном крематории, -

 

Побелевшая от обид,

Горем каторжным изнуренная,

Покоренная, примиренная,

Зарыдала тундра навзрыд.

 

Это раны раскрылись живые,

Это крови хлестала струя,

Это плакало сердце России -

Пятьдесят восьмая статья.

 

И пока нам, грешным, не терпится

Изменить иль обдумать судьбу,

Наша маленькая страстотерпица

Входит в пламя - уже в гробу.

 

Но к чему о скорби всеобщей

Говорить с усмешкою злой?

Но к чему говорить об усопшей,

Что святая стала золой?

 

Помянуть бы ее, как водится

От языческих лет славянства...

Но друзья постепенно расходятся,

Их Москвы поглощает пространство.

 

Лишь безмолвно стоят у моста,

Посреди городской духоты,

Шаповалов из Княж-Погоста,

Яков Горовиц из Ухты.

 

1958

 

Правда

 

Рядится правда, нам сверкая

То остромысленным пером,

То побасёнкой попугая,

То старой притчи серебром.

 

То выкажет свою натуру

Из-под дурацких колпаков,

А то по молодости, сдуру,

Сболтнет нам сорок сороков.

 

Но лучше всякого глагола

Хитроискусной суеты

Усталый облик правды голой,

Не сознающей наготы.

 

1984

 

Предвидеть не хочу...

 

Предвидеть не хочу,

Прошедшего не правлю,

Но жду, когда лучу

Я кровь свою подставлю.

 

Тех, кто начнет опять,

Я перестал бояться,

Но трудно засыпать

И скучно просыпаться.

 

1978

 

Предки мастеров

 

Я блюститель полнокровья,

Но не хищных, а овец.

И поэтому сословья

Третьего певец.

 

Мы из лавки, банка, цеха,

Знаем толк в камнях, в стекле,

В шерсти, в жести, в громе смеха

Грубого Рабле.

 

Твердо в здравый смысл поверив,

Мы надежный строим кров,

Мы потомки подмастерьев,

Предки мастеров.

 

2.5.1992.

Переделкино.

 

Преступник

 

Что стало с ним? Быть может, свыкся

С своей судьбой и мрачно пьёт?

Иль светлым трепетом проникся

И в ужасе возмездья ждёт?

 

Иль на него, чья жизнь сокрыта,

Как Даниил среди зверей,

Глазами умными семита

Взирает протоиерей.

 

Пригородные деревья

 

Деревья движутся вслепую

Из мрака на зеленый свет,

И я внимательно рисую

Их групповой портрет.

 

Опасливых провинциалов,

Тревожит их, как трудный сон,

Новозастроенных кварталов

Огни, стекло, бетон.

 

Как человеческие руки,

Их ветви в темноте густой

Свидетельствуют о разлуке

С восторгом и мечтой.

 

Сперва казалось им побочным

Их отреченье от надежд,

Их приобщенье к правомочным

Недвижностям невежд.

 

Зачем на них смотрю я с болью

И сострадаю все живей

Ожесточенному безволью

Опущенных ветвей?

 

1968

 

 

Примечание к формуле Эйнштейна

 

Мою кобылку звали Сотка,

А привела ее война.

Светло-саврасая красотка,

Она к тому ж была умна.

 

Ни разу ночью не заржала

В станицах, где засел чужой,

А надо было, так бежала,

Как будто брезгуя землей.

 

Прищурив глаз, орех свой грецкий,

Она подмигивала мне, -

Мол, понимает по-немецки

В зеленотравной западне.

 

Верхом на ней, светло-саврасой,

Я двигался во тьме степей,

Но был не всадником, а массой,

Она - энергией моей.

 

1986

 

Принц

 

Я отверг свою молодость, книги, богов изваянья,

Приношение жертв, именитый родительский дом,

Чтоб того отыскать, кто единый источник дыханья,

Я отправился в странствия долгим и тяжким путем.

 

Я блуждал по большим городам, по глухому безлюдью,

Мне встречались рабы и владыки, жнецы и жрецы,

И блудницы, и матери, деток кормившие грудью,

И больные проказой, безумные и мудрецы.

 

Я сравнялся с песком, с палым зернышком, с мертвым шакалом,

Ибо стать я стремился никем, и ничем, и ничьим,

Словно пьяный погонщик волов на дворе постоялом,

Стал слепым среди зрячих, среди говорящих — немым.

 

Я домой, изможденный, седой и счастливый, вернулся.

Прах родителей, с плачем сожжен, скрылся в Ганге, на дне,

Но, как юноша, слугам испуганным я улыбнулся:

— Тот, кого я искал, — не напрасно искал, он во мне.

 

1994

 

Присягаю песенке пастушьей...

 

Присягаю песенке пастушьей

Около зеленого холма,

Потому что говорит мне: «Слушай

Отзвуки Давидова псалма».

 

Присягаю выспреннему слогу,

Потому что по земле иду

В том саду, где Бог молился Богу,

И цветы сияют в том саду.

 

Присягаю ночи заполярной,

Движущейся, может быть, ко мне,

Потому что вижу свет нетварный

В каждом пробуждающемся дне.

 

1984

 

Прогулка

 

Старик, мне незнакомый сверстник,

Остановился предо мной:

– Я словно прошлого наперсник

С умершей говорю женой.

 

Ваш возраст? – Будет девяносто,

Коль я три года проживу.

– А мне-то три осталось до ста,

Со мною век вступал в Москву.

 

Но быть ли жизни благодарным,

Когда я мёртвого мертвей?

В забытом камушке янтарном

Так запечатан муравей.

 

Пока! – Ушёл. Я стал завистлив:

Какой он крепкий и прямой!

И тут же вспомнил, поразмыслив:

К обеду мне пора домой.

 

Происшествие

 

От надоедливой поделки

Глаза случайно оторвав,

Я встретился с глазами белки,

От зноя смуглой, как зуав.

 

Зачем же бронзовое тельце

Затрепетало, устрашась?

Ужель она во мне, в умельце,

Врага увидела сейчас?

 

Вот прыгнула, легко и ловко

Воздушный воздвигая мост.

Исчезла узкая головка

И щегольской, но бедный хвост.

 

Я ждал ее - и я дождался,

Мы с нею свиделись опять.

В ней некий трепет утверждался,

Мешал ей жить, мешал дышать.

 

Как бы хотел отнять способность

Взвиваться со ствола на ствол,

И эту горькую подробность

В зрачках застывших я прочел.

 

Два дня со мной играла в прятки,

А утром, мимо проходя,

Сосед ее увидел в кадке,

Наполненной водой дождя.

 

Так умереть, так неумело

Таить и обнажить следы...

И только шкурка покраснела

От ржавой дождевой воды.

 

1966

 

Пти-Крю

 

Когда я сам с собою говорю,

А говорю я о своей печали,

Как хочется, чтоб на часок Пти-Крю,

Колдунью-собачонку мне прислали.

 

Чтоб разогнал ее целебный лай

Тоску и страхи, а у них под спудом

Я обнаружил бы волшебный край,

В моей душе открывшийся мне чудом.

 

Как странник, долго шедший по местам

Глухим и диким, но приют нашедший,

Я землю обрабатывал бы там,

Пустыню превратил бы в сад расцветший.

 

Переселенец, жил бы в шалаше,

В тиши, в трудах, в усталости желанной,

И в собственной скончался бы душе

Для вечной жизни, ей обетованной.

 

1985

 

Птица

 

Посвист осенний во мгле - Кудеяр-атаман

Кличет своих сотоварищей хищных, когтистых,

Движется лес, приближается к дому туман,

Пряча в себе очертанья деревьев безлистых.

 

Птица в окно ударяет, стучится в стекло,

Форточку я отворяю, и птица влетает,

Ей хорошо на ладонях моих, ей тепло,

Умные черные глазки от счастья блистают.

 

Ей хорошо в домовитом, нагретом углу,

Крыльям бессильным нужна этих бревен ограда.

Страшно вернуться назад, в ястребиную мглу,

Воля страшна, потому что ей воли не надо.

 

1984

 

 

Птицы поют

 

Душа не есть нутро,

А рев и рык - не слово,

А слово есть добро,

И слова нет у злого.

 

Но если предаем

Себя любви и муке,

Становятся добром

Неведомые звуки.

 

Так, в роще, где с утра

Сумерничают ели,

Запели вдруг вчера

Две птицы. Как запели!

 

Им не даны слова,

Но так они певучи -

Два слабых существа, -

Что истиной созвучий,

 

Сквозь утренний туман,

Всю душу мне пронзили

И первый мой обман,

И первых строк бессилье,

 

И то, чем стала ты, -

Мой свет, судьба и горе,

И жажда правоты

С самим собой в раздоре.

 

1969

 

Пустота

 

Мы знаем, что судьба просеет

Живущее сквозь решето,

Но жалок тот, кто сожалеет,

Что превращается в ничто.

Не стал ничтожным ни единый,

Хотя пустеют все места:

Затем и делают кувшины,

Чтобы была в них пустота.

 

1966

 

Путь к храму</