Татьяна Ланьшина

Татьяна Ланьшина

Четвёртое измерение № 12 (540) от 21 апреля 2021 г.

Подборка: Цветные сны

Цветные сны

 

Я помню этот день и пудру света,

Как снег летевшую на мой громадный стол,

Где башня книг, накрытая газетой,

Грозила рухнуть на немытый пол.

 

Я берегла непрожитого лета

Бутылку – глупая – а думала – вина.

И молодость точь-в-точь была одета,

Как тронутая инеем весна.

 

Мне снилось, как сверкали на ладони

Песчинки, будто тысячи зеркал,

Как солнца луч на виноградном склоне

Хмелеющие ягоды искал –

И пил их ветреный дурман,

Как в низких травах

Покой недолговечен и горяч,

Как тучи в небе спорили картаво,

Когда одна из них в карман

Кидала одуванчиковый мяч,

 

Как падал и мелодией качался

На волны ветром брошенный листок,

Как к ночи окна-в-окна прижимался,

Домами ластился старинный городок,

 

Как утро умывало нас туманом,

Как день за нами псом бежал – след-в-след –

И над твоим лицом, как будто над тюльпаном,

Висел медовой акварелью цвет.

 

Я птахой беззащитною держала

То – каждое – мгновение в руке

И руку то и дело одувала,

Как будто она впрямь была в песке.

 

Белое

 

Снег падал на дома, ложился на дорогу,

Кружился в лунном свете и скрипел.

Так снежных хлопьев стало всюду много,

Что думалось, вот-вот уже предел.

 

Так много хлопьев в воздухе – уже дыханье

Затруднено. Казалось, глубоко во мне

Мороз и белоснежная тревога ожиданья

Начала и конца, и дело будто бы не только и в зиме.

 

Казалось, я овраг – и снег меня засыпал вровень

Со склонами. Ещё чуть-чуть – и выйдет за края мои.

Казалось, я – река. Нет, больше – море.

Нет, больше – океан для всей Земли.

 

Мой мир лежал в снегу и был рождённым снова

И разделилась жизнь – одна – на целых две.

И представлялось мне невероятным слово

В безветренной почти что тишине.

 

Все танцевало ли кругом или металось –

Не разобрать. Где ворох снега? Где изба?

И каждая снежинка отделялась

От общей снежной массы как судьба –

 

Неповторима, совершенна и лучиста,

В моем дыхании углы свои кругля.

И было мне так холодно и чисто,

Как будто бы меня держала не Земля.

 

Бетонная пионерка

 

Какая тишина – не шелохнётся лист осенний,

Морозом тронутый, он жёлт, с прожилкой бурой,

Висит на сером дереве один, последний,

С рельефно проступающей фактурой.

 

Безлюдна улица в фонарных редких звёздах.

Фальшивым золотом играет ржавь охранной будки.

В посёлке сильно задержалась осень, но ещё не поздно

Сорвать листок и смять его скелетик хрупкий.

 

Сорвёшь – и дрогнет мир, и ветер засвистит в карманах,

Начнётся снегопад, фонарь опустит веки,

И ветка от рывка ударит в раму

Дежурной государственной аптеки.

 

Пройдут влюблённые, друг друга взяв за плечи,

Подскочит грузовик на кочке, выронит полено –

И так из ничего составят звуки вечер,

И вырвется зима у осени из плена.

 

Негибким телом вся стремлюсь к листку – почти заметно –

На цыпочки бы встать – тянусь, как к ёлочной поделке,

Но пятки оторвать от постамента

Никак нельзя бетонной пионерке.

 

Ночными поездами

 

Плыви, земля, плывите, фонари,

Плыви, вся жизнь в холодной черноте апреля,

Застывшее от выстрела веселье –

Плыви к другим, по воздуху пари –

Не отвлекайся на меня. Вот я уже внутри

Вагона и лежу на нижней полке.

Моё купе отлично от плацкарты только

Тем, что в плацкарте полок целых три.

 

Зайди же, проводница, предложи

На выбор чай и кофе, шоколад в ассортименте,

И подстаканники чернёные из меди,

И вафли – «Вафли? А они свежи?» –

А впрочем, ничего не отвечай, лиши

Меня вранья. Я ни во что не верю –

Ни в жизнь в холодной черноте апреля,

Ни в свежесть вафель в мертвенной глуши.

 

Плывёт земля, и я над ней плыву –

Между вокзалов, полустанков, остановок,

Между чужих отчаянных поклёвок,

Наверное, к чужому торжеству.

Я удивляюсь рыбьему родству

И рыбьему спокойствию внутри.

Мне кажется, огни ночных квартир

Издалека похожи на плотву.

 

Ко мне плывут большие проводницы

В ассортименте пёстрой мишуры.

Они как нерки, полные густой икры, –

Красны – и им немного лет – слегка за тридцать,

И им так много лет – слегка за тридцать,

И рыбьи их глаза прозрачны и пусты,

И крючковаты удлинившиеся рты.

Как хорошо, что это мне лишь снится.

 

Все реже проплывают тени в туалет,

И мой сосед

Так тихо спит, как будто его нет.

 

Полукивок

 

Полукивок становится однажды снисхожденьем,

И на улыбку поднимается цена.

И ожиданье переходит в наважденье,

Оцепененье, а затем – в уничтоженье

Любого человечьего тепла. –

Из пепла

Встаёт между людьми Берлинская стена.

 

И все, что остаётся, – без раздумий

Любить –

Как пить –

И уходить

В себя.

И просто уходить, чтоб сумма

В конце концов не отличалась от нуля.

 

И все, что требуется, – говорить «спасибо»!

За каждый прошлый миг, кивок и день,

И верить, что в душе – совсем не глыба,

А камушек. И собственную тень

На стену не отбрасывать,

А подпоясывать –

 

И уводить в иные города,

Где новые кивки и ожиданья, –

И, может быть, чуть больше, чем тогда,

И жёстче сохранять с другими расстоянье,

Не принимать бесплатные слова,

И улыбаться символически – едва.

 

Четыре вопроса

 

Как не верить тебе, когда здесь без тебя мрак,

Когда ночь без тебя – враг,

И день без тебя – наг,

Когда в каждом движенье твоём мне мерещится знак, –

Как тебя отпустить, подскажи, как?

 

Где укрыться от этих бездонных небес,

Если рожь по колено, и она для меня – лес,

Но совсем не спасает её высь,

Если взвесь

Твоих слов меня гонит – из,

За края, если каждая кочка – мыс?

 

Что тебе рассказать, если мы

Сотни дней друг для друга уже немы,

Если мне с позапрошлой ещё зимы

Все слова – пресны,

Все умы – косны.

 

Чем тебя оживить,

Чем тебя разбудить,

Если мы в лабиринте, и в твоих руках нить

Не моя, чем тебя удивить,

Если я без тебя не могу рта открыть,

Но и это уже не новость?

 

Три бесцветных

 

Я замечен,

Отмечен –

И мне теперь не пройти

По бессоннице города – ты на пути.

 

Ты на каждой скамейке,

У каждого сна.

Ты питаешь все реки,

Лелеешь леса.

 

Ты – весна,

Но от лета тебя не спасти.

Мне придётся тебя по тропинкам нести –

На себе, до себя, от себя, вне себя –

От пионов июня –

Потому что безумен –

Потому что – любя.

 

Но – как травы теряют к полудню росу –

Я тебя и до мая в себе не спасу.

 

Лечь на пашню – и телом удерживать рожь.

Если ты не застынешь, то просто в меня врастёшь.

Но и пуля, бывает, обходит тела, –

Так и рожь твоя в мою грудь не вросла.

Я в июле опомнился. Подо мною как сны –

Три бесцветных ростка, – вот и все от весны.

 

Такое чувство

 

Такая жалость,

Что можно друг друга сожрать заживо:

Укусить, и пока не зажило –

Крепко-накрепко целовать –

Чтоб не вздумало заживать.

 

Такая искренность,

Что можно в словах выискивать

Признак тайно заложенных мин,

Вечный корень преступной лжи, –

Ведь, скажи,

Невозможно друг друга высмеять –

Невозможно друг в друга выстрелить,

Если мало на то причин.

 

Такая радость,

Что можно навзрыд оскалясь

Послушной собакой выть –

Так, чтоб впредь никому не досталось

Ни обрадовать, ни удивить.

 

Такое чувство –

Безбожное, –

Что ладно без пульса, можно –

Без массы остаться – ни грамма,

Похожее на панораму

Всех нелюдских страстей –

Чувство как апогей

Уж слишком большого искусства,

Не влезшего ни в одну раму.

 

Больше чем

 

Бывают люди – больше, чем люди,

Больше, чем боги –

Целые галактики,

Невиданные миры.

Они несудимы, потому что сами не судят, –

Они расстилают дороги,

Они открывают Арктику,

Они – твои арбитры.

 

Они – твоё всё. Потому что без них ты бы случился иначе.

Они тебя вовсе не балуют и совсем не нянчат,

Они для тебя у небес звёздочку никогда не клянчат,

И порой кажется, что ты для них вообще ничего не значишь,

 

Но это в корне неверно.

Ибо безразличие никогда не вырастет до размера Вселенной.

С кем-то из них вы, наверное,

Были когда-то близки,

Кто-то держал тебя на расстоянии вытянутой руки,

С кем-то встречи бывали редки,

А слова – отстранённы.

Это они собрали в вазу твои куски,

Разучили с тобой все азбуки.

И даже если они стали в тебе так вески,

Что ушли в невесомость,

 

То они все равно навсегда внутри, –

Состоялись, слились, и куда ты теперь ни смотри,

И какими дерзостями ни пестри,

Ты все видишь отчасти и через них –

Отрешённых, всегда на слова скупых,

 

Но при этом исполненных рифм и прозрачных.

Их всегда очень мало – возможно, четыре, а то и три,

И поэтому не занудствуй и не мудри –

Больше гордости их береги,

Больше собственности.

 

Лето давних лет

 

На блеклой фотографии,

Которой столько лет,

Стою в цветастом платье,

Прищурившись на свет.

 

О чем-то рассуждаю,

В руках – твой старый зонт.

А парусник блуждает

Вдали за горизонт.

 

Я помню всю до ноты

Мелодию ветров,

Но дни, каким нет счета,

Размыли контур слов.

 

И нет давно ни платья,

Ни моря, ни зонта.

И как могу узнать я,

О чем былая, та, –

Размеренных тех мерок –

Я – выцветших цветов –

Тебе с такою верой

И точностью часов –

Тогда сказала.

Какой тогда была?

Я помню грусть вокзала,

И зной, и край стола

 

Вагонного.

Но канули в нули –

Как небыли бездомные –

Все «если бы» и «ли».

 

И даже если взвесить –

Повесить – пустоту, –

Мне в памяти не встретить

Себя былую – ту,

 

В отцветшем платье пёстром,

В том лете давних лет.

Хотя друг другу сестры –

Все я, которых нет.