Валерия Исмиева

Валерия Исмиева

Четвёртое измерение № 9 (537) от 21 марта 2021 г.

Знаки

Переводы с немецкого

 

Райнер Мария Рильке

 

Музыка

 

Та, спящая… Чтоб в чистом пробужденье

такою быть, чтоб мы сошли за сонных

и ветхих в бденьях тех… о, устрашенье!

Ударь о землю: тусклый, заземлённый

звук приглушён о наше устремленье.

Ударь о звёзды – отклик, отворённый

к тебе; ещё ударь – незримых чисел

овеществленье; атомные силы

пространство полнят. Звук лучится. В близи

здесь ухо, что поток собой явило;

ещё и око есть, что свод скруглило,

и где-то в идеальном купол виснет.

В том где-то музыка недвижна, точно где-то

свет в уши лёг, как дальние звучанья…

Лишь нашим чувствам кажется всё это

отдельным… между тем и этим колебаньем –

неназванное изобилие. Отведав

не раз – мы обретём ли ценность

того, что спряталось в плоды? Чем оделит

нас аромат? Деяньями размыт

тот контур, что являет достоверность.

*

Ты, музыка – вода купели нашей,

ты – луч упавший, звук, что отражён,

ты – в пробужденье счастье испытавший,

покой твоим притоком завершён,

ты больше нас… ты – кто освобождён

ото всего к чему…

 

Гонг

 

Больше не для ушей…: звук,

как некое ухо глубок,

неслышащих слышит поток.

Возвраты космоса. План

внутренних сфер аркан.

До воплощения храм,

раствор насыщен и густ

тяжкой взвесью богов…: гонг!

 

Эрос

 

Маски! Маски! Эроса блистанье

Человеку не перенести,

Коль, как летнее солнцестоянье

Он прервал прелюдию весны.

 

Так внезапно в болтовне случайной

Станет всё иначе и всерьёз…

Что-то вскрикнет…  Точно храма тайна

Приоткрылась. По плечам мороз.

 

О, утрат внезапных обретенье!

Божества объятье – краткий миг.

Жизни поворот. Судьбы рожденье.

И души рыдающий родник.

 

Диалог

 

– Дай выбраться мне из этих

сплошных колебаний меж слов;

смолкла игра на флейте

внезапно, я не готов

к звучанья полной пропаже

в облике страстном твоём.

– Танцовщицы лишь покажут,

не объясняясь ни в чём.

 

– Ты тратишь себя, порхая,

на метаморфозу, намёк,

вновь отняла, играя

всё, что к себе я привлёк,

собственностью казалась,

сдавалась не сердце скрепя…

– Танцовщицы, преклоняясь,

в том не теряют себя.

 

– Нет, для таких волнений

душевных сил не собрать.

Чтоб возбудить на мгновенье

твой лёгкий облик опять

пусть флейты и скрипки играют!

Не слышат! Затих эфир.

– Танцовщицы умолкают

когда твой рушится мир.

 

Зеркальное отражение

Три радиальных стихотворения

 

1

 

Ах, отражения пугливый блик!

Сияй, пока в нигде он длится.

В нём женщины желают утолить

Себя, в зеркальный склеп укрыться.

 

Мы падаем в зеркал холодный блеск,

как в тайное природы истеченье

своей; они ж себя в том обретают чтенье.

Двоясь, на целое меняют срез.

 

Любовь моя, пройди пред тем стеклом

такой, как есть, чтоб между ты и ты 

вновь напряжение границу провело

невыразимому вне той черты.

 

Удвоен образ твой: как дар богат.

Ты скажешь «да» щеке и этим прядям;

и, переполненный таким приятьем,

твой затуманившись темнеет взгляд.

 

2

 

Из зеркальных стёкол раз за разом

добавляешь новые черты;

вкладывай в себя, как в вазу,

свой портрет, и назовётся «ты»

 

отражения расцвет.  Его сиянье

рассмотрев недолго и слегка,

покоряясь счастья ликованью,

телом вновь одаришь двойника.

 

3

 

В ней и в отражениях ответных,

точно украшенья дар,

отдыхает любящий, одетый

в щедрости ласкающий футляр,

 

радость испытуя в свой черёд

общей глуби. Образ ли внесёт?

Нет, из бездны недр его прольётся

мир, где был он мудр и одинок.

 

Из Рихарда Демеля

 

Любовь

 

Глубь и глубже: дарованье,

встречи дрожь, что за виновность!

Жизни в жизни набуханье,

буйный рост, смирна безмолвность.

 

Чары

 

Как будто сквозь камыш речная фея,

нырнув, ты выпрыгнула. И с косы песчаной

знак подала другим – ко мне, скорее,

сюда – твоими смоляными волосами,

твоими в даль зовущими глазами.

 

Был бледен вид, а взгляд манил

меня задорностью твоей,

но перламутр твоих речей,

но юных губ твоих ручей

насмешлив был, насмешлив был.

 

В глазах твоих остался тот

далёкий свет – как дно пруда,

в ночи безумная звезда;

ещё трепещет свет, живёт,

но лгал твой рот, но лгал твой рот.

 

В мечтах мы оба познаём –

и ты, и ты! – касанья рук

всё ниже, в глубь, горя̀ огнём

рот ищет рот, мы достаём

со дна созвездья, нас со дна…

 

Пожар

 

Совпало... лёг в закат Берлин,

светились кровли из свинца;

она ж смотрела, как огонь

срывался с острого щипца.

И пламя трепетало.

 

Та, в раме моего окна

чернела немо предо мной.

В соседней комнате, бледна

фортепианною игрой

другая раздувала пыл.

 

И бледная была моей,

Но замерла другая близ;

стемнело золото кудрей

любимых в алой раме искр,

летящих вниз.

 

Я влёкся ввысь, я должен был,

желал её к себе привлечь.

Большое облако ползло

ландшафту крыш навстечь;

и пламя задыхалось.

 

Нет, не осмелилась рука,

но душу прояснял клавир;

вверху над облаком, бледна,

чудесная смотрела в мир,

дрожа, звезда…

 

Venus Bestia*

(*Венера Звериная)

 

С приятелем зашли мы как-то раз

в бар; за два столика от нас

сел с дамой господин, и судя 

по кольцам – то молодожёны были;

их взгляды так рассеянно скользили

порой. Но мы с приятелем на людях

молчали оба и, улыбки пряча,

старались выглядеть незряче.

Муж взял меню, мизинец отведя –

на нём был острый бледный ноготь

подстрижен длинно, точно коготь;

на указательном же срезан, как культя.

А женщина откинувшись сидела;

в тени глазных провалов точно искры

на двух углях светились и блестели

во тьме дымящейся, и, тяжелея, висли

те взгляды, устремляясь всё туда,

за пальцы. Мне ж явились мысли

о зоопарке и зверинце; да –

тигрица в точь она!

Так за решёткой та на днях лежала,

и алчностью был полон взгляд,

шерсть жёлтая и мягкая дрожала,

ждала – когда же оделят

её куском мясным; и вот принёс

служитель мертвечину, запах тускл,

бескровен, а она сыта; искус

однако ж мясом! Хвать! глаза смеялись –

слюну точа, мгновенно зубы сжались,

легла над ним и страстно закогтила,

застыли зубы, свесился язык,

ей жрать мешал её же алчный рык,

хвост, как волна, бока дразня, ходил и

пещерной злобой вторила гримаса –

как пасть тигрицына тотчас

мне показался дамы глаз,

тут друг сказал: эй, в этой бабе раса!

Но поднял голову супруг –

и волк в том показался вдруг.

Твердь подбородка тронув, дрожь

скользнула к ногтю – точно нож

о золотой браслет черкнул –

с коротким дзынннь браслет сверкнул;

широких губ горело пламя

из-под усов, как тёрн цветами,

краснея; продолжал жевать

он, наклонив лицо опять.

Я ж увидал беззвучное бурленье своры,

наружу языки, ночь без огней,

хвосты как розги, звон саней –

охота, задыхаясь, мчит в просторы,

вся трепет чующих ноздрей,

и каждый из бурлящей в беге массы

ослеп, чтоб жаркий голод охладить

и в жажде пола мясо копошить –

тут друг сказал: а ведь и в парне раса!

И вот теперь, в безмолвном соглашенье,

те двое встретились глазами;

казалось, что друг друга засосали –

почти что жажда и почти что пресыщенье, –

так медленно. Меня ж вдруг осенило –

то в модном парке под дождём вчерашним было –

улиток пара как перед глазами:

на мокром мухоморе примостились

два чёрных слизняка, внутрь заползали

и в ядовитой белой плоти рылись

у красного гриба, и в густоту

впивались, точно бы в меду –

супруга вид мне память подхлестнул.

Пора – решив – я оттолкнул свой стул:

Пошли, мой друг! – я подошёл к нему.

Друг удивился: – Слушай, почему?

Приди ко мне, прошу, любовь! – шепчу.

Мы заплатили. Вышли сразу

в повозок лязг, в людскую толчею,

и слышал я всё время: раса, раса, раса…

 

Из Альфреда Лихтенстайна

 

Знаки

 

Всё ближе час.

Бомбист бросает дом.

Ярится месяц, мчась.

Море вверх дном.

 

Ребёнок дряхл.

Скоты в молитвах блеют.

Деревья ставят ноги в грунта факел.

Ум цепенеет.

 

Дороги струп исчез.

Зловонны солнц клыки.

И воздуха в обрез.

Сердце – в клочки.

 

Псу глотку сковывает страх.

Лёг небосвод на стороне раздора.

В мельканье звёзд всё ярче пестрота.

Возницы в поисках простора.

 

Из Хьюго Балля

 

Падший херувим

 

Он облетал стеклянные пилястры

И голос повышал до крика.

Сиянием иероглифа

Полёт его был в храме Зороастра.

 

И – будто в нас дыханье прекратилось:

Гигантской астрой голову склонил он,

Качал её порок тяжёлой силой,

Пока бездонность всё не поглотила.

 

Мы насмотрелись благ. Теперь мы жаждем

Погибели и желчных слёз, от каждой

Из всех скорбей потопа отхлебнуть.

 

Отравлены, горюем мы и страждем

В желанье прислониться, где однажды

Тот ангел канувший закончил путь.

 

Танец смерти 1916

 

Так гибнем мы, так гибнем мы,

Мы гибнем каждый день,

Дать гибнуть нам так мило.

Под утро сон и сны,

К полудню здесь, смотри.

Под вечер мы уже на дне могилы.

 

Дом нашей радости – в бою,

Из крови наше солнце.

Смерть – наш значок и лозунг.

Мы баб бросаем и ребят,

Ступайте мимо лучше.

Не полагайтесь, говорят

На наш несчастный случай.

 

Мы смерть несём, мы смерть несём,

Мы смерть несём все дни.

В смертельном танце наша рать,

Брат, ближе подойди!

Брат, где же твоя грудь!

Брат, должен я тебя проткнуть.

 

Мы не ворчим, мы не рычим,

Дни напролёт молчим.

Пока вращается сустав в колене и в подвздошье.

Тверда постель,

И хлеб засох,

Кровав и осквернён наш Бог.