Виктория Соловьёва

Виктория Соловьёва

Четвёртое измерение № 35 (527) от 11 декабря 2020 г.

Подборка: Два счастья

Закатное

 

Медовый жёлто-огненный оттенок

Дороги, ускользающей в низину,

Бежит от бронзовеющих полей,

А группка почерневших тополей,

Смотрящих в небо – подражая клину,

Пытается взлететь с опасным креном.

И горизонт, как первая лыжня –

То пропадает, то косицей вьётся…

А где-то в Амстердаме светит солнце

Большое – не закроет пятерня…

Как масло томно капает с блина –

Течёт закат слегка загустевая

В рябиновой начинке сентября.

И выпито вино, верней – вина,

Под колокол святого Грустевая.

Уходит солнце красное, спеша…

Я не держу, я – хлебная душа.

Сижу, рогалик лунный обнимая.

 

Измяла травину осоки...

 

Измяла травину осоки –

Шершавый язык-стебелёк.

Под солнцем у пыльной дороги

Поблёк голубой мотылёк.

 

Купальницы нежное платье

Сухие ветра теребят...

Той гордой, особенной статью

Берёзы встречают тебя.

 

На ветках качели устроим –

Как в детстве мы были легки!

Заспорим, и эхо в повторе

Встревожит одни лопухи.

 

Берёзки светлы и пригожи!

Вьют косы – их сто под платком!

Зачем-то считаешь, итожишь…

Считаешь,

Итожишь...

Итожишь...

И на спор идёшь босиком…

 

Пастушьи звёзды

 

Старик шептал молодому Матьи,

Что старой Венгрии звёзды пастушьи

Послушны – тихие, словно ярки!

О, лунный мальчик! Овец погонщик!

Идут мадьярки – сыграй простушкам

Про три тростинки над тёплым прудом.

Плывут, как сон, золотые рыбы

На звуки нежной твоей свирели,

И травы, долго сплетаясь с былью,

Беспечно вьют бечеву с полынью…

 

Стихали песни, синели дали...

Макали в нежно-лиловый крылья

Ночные птицы. А Матьи слушал

И в жарких углях костра мелькали

То замки с башнями, то озёра...

Темно. Лицо овевает жаром,

И сон зовёт за собой в долину,

Где в жёлтом цвете угор-горище

И мама машет рукой: иди же.

Он вскинет руки, взлетит, покружит

Ещё не веря в свой дух, всё выше...

 

Костёр. Старик, обожженный солнцем,

Мешает палкой потухший ветер.

Считает искры, что метят в звёзды.

Летит зола золотой ракиты.

Лишь юность может взлетать беспечно

И брать вершины подобно туру.

А здесь, в улыбке – мгновенья гаснут,

И неподъёмны душа и тело,

Как будто старец и есть то древо,

Что кров даёт пастушонку Матьи.

В свободном сердце ночует ветер –

Не спит небесный хранитель Турул.

 

Покров

 

Опять дождинки наряжают в рюши –

Кругами разбегаются по луже.

Устала жить – пора давно наверх –

Она сто раз молилась страшной стуже.

А нынче, вроде стала даже лучше!

Жабо из красных листьев, лисий мех,

Бензиновая капелька духов...

Встречай теперь, нарядная, покров!

Игольчатое полотно, для кружев

Покрова дня, закуплено давно.

Сегодня дождь, считай – последний вздох

Перед огромной леденящей стужей.

 

А двор от изменений постарел...

Всё прячет под ступени листьев тлен.

 

Ещё чуть-чуть, совсем седой старик –

И слёз уж нет, молчит, смотря в тайник.

 

Ты куда увела цыганёнка

 

Ты куда увела цыганёнка, луна?

В темноте не найти мне дороги.

Ноги вязнут – дорог карамельных нуга,

А у мальчика быстрые ноги.

 

Размываешь следы. Ну, зачем мне скажи,

Ты ведёшь цыганёнка на плаху?

Я же знаю, что там наточили ножи,

А на нём лишь простая рубаха.

 

Золотая, прошу я тебя, не греши,

И бельмом не смотри на ребёнка,

Что тебе до свободной, как ветер души?

Отпусти моего цыганёнка!

 

Хватит сердце усердно лучами лудить,

Я его разыщу, успокою.

Цыганёнок мой сладкий, целёхонький спит

И во сне поднимает подкову.

 

Слушал крики её, небольшой городок…

Истощалась луна – боль от боли,

Поправляла цыганке пуховый платок

И вела, как сестру, к колокольне.

 

А васильки, наверно, сеет Бог...

 

А васильки, наверно, сеет Бог...

Попробуй, тоже поле, перейти так –

лучи вплетая в стог, вплетая в слог,

не трогая прожорливых улиток.

 

Опять сезон дождей и спелых туч.

Аврора, словно чёрная царица,

ткёт воздух с прелью, медленно… Тягуч.

Скорей бы утро ранее, не спится.

 

В такие дни горчичный горизонт

зовёт, не обещая вовсе встречи.

И путаешь пространства, явь и сон,

плотнее укрываешь пледом плечи.

 

Как тени притаившейся тоски,

стоят свои. Их надо вечно помнить.

Шьёшь строчки. Вроде лучики узки,

вплетаешь их, и переходишь поле…

 

Утреннее

 

Так сладостно, не открывая глаз,

Почувствовать, что солнце золотится,

Снуют стрижи, разыгрывая блицы,

Устраивая звонкий парафраз.

 

Открыть глаза и вязнуть в тишине

В которой сны гуляют в коридорах.

Твои ресницы, словно в разговорах,

Подхватывают мысли в глубине…

 

Ещё не слышишь, что очнулся день

В полоске нежно-розового цвета,

Что потянулась и зевнула ветка –

Вспорхнул посеребрённый зинзивер

 

Ещё минуту выжду, не спешу...

Я поднимусь как бабочка над полем,

Не нарушая сладкого покоя.

Румянец неба в тесто замешу

И запахами сдобы сны наполню...

 

Дульсинея

 

У нашей Дуси дел всегда «по горло».

Спешит на поле – это наперёд!

Наловит в банку гусениц-дурёх!

И кормит их то листиком, то мёдом.

 

Ей в детстве рассказали: за колхозом

звезда упала – эдакий реликт –

ба-бах на мириады нимфалид.

Здесь, на земле, они учились ползать…

А Дуся тоже с детства инвалид.

 

Бывало, на завалинке вечерней

всё смотрит в небо – звёзды далеки…

Глаза болят, но пальцем не с руки

искать дыру средь звёзд – судьбы чернее.

 

Чтоб легче было – вычертит квадраты,

их просто называет – Раз, Два, Три…

На небе столько звёзд, как сил внутри,

хотя съедают силы супостаты.

 

Пора кормить своих пушистых бестий.

Бочком встаёт, сметая «звёздну пыль».

Потом расскажет – дедушка Имиль

нашёл, с горох, мельчайшее созвездье…

 

Назвал его красиво – Дульсинея!

А Дусенька теперь, чуть свет – ползёт,

показывая куколкам полёт

и крылышки, торчащие на клее...

 

Совсем не холодно

 

Совсем не холодно, побудь хоть облаком,

наполненная льдом горячих смут.

Уснула облаком, летишь над городом –

дощатым, старым, с крышами в дыму.

 

Твой «Зингер» не строчит, а тихо молится,

мотор жужжит – рассвет лучами сшит.

Вдруг из-под лапки вырвалась околица,

седьмая Воскресенская спешит.

 

Тебе ещё полмира сотворения.

Деревья обшивать – листок к листку,

на склонах поднимать цветы весенние,

и вышивкой пройтись по роснику.

 

Прозрачная, наивная, мережкою

В травинах – паутинка в три ряда,

А кажется, снежинка тут замешкалась,

Растаяла – прозрачна и чиста...

 

Ливень тихо бормочет

 

Ливень тихо бормочет,

словно в телике Вести.

Громыхнёт – перекрестит

окна – вяло, разочек...

Батя снова приложит

губы к сальной бутылке,

и читает, напившись,

чистоглазого Рильке.

 

Даже в профиль – похоже.

 

Это осень взыграла –

слёзы сохнут повсюду…

Вилка молнией к блюду –

ловит лодочку сала.

А в глазах-недомогах,

не тоска, а тоскище.

Этой осенью нищей

что-то выпало много

и дождей, и проклятий –

вот и тянет на строчки.

Боль расставит все точки...

 

Жизнь из точек, да, батя?

 

Важное

 

Всё важное проскальзывает мимо –

кап каплей с запотевшего ведра.

И память – что раздавленная слива...

Идём с тобой со школьного двора,

а дальше – ничего, лилово-лило.

И, кажется, что было-то вчера...

 

Тут вспомнилось – взрывается ракета,

её мы запускали всем двором.

«Кулибин» из соседнего подъезда,

не знал тогда эффекта домино.

Все живы, только мамы словно спеты –

с балконов свисли вишенки голов.

 

Зачем я это часто вспоминаю?

Какой тут знак, какой душе намёк…

Сквозь вечность пробираюсь, временами:

«Кулибин, жив ещё? Привет, пророк!

Что, снова колесо изобретаешь,

какой такой, скажи мне, в этом прок?»

 

Зимой рифмую осень понарошку,

на слух, из опоздало-точных слов.

И до сих пор прикармливаю кошек,

за ту, что не спасла от пацанов.

Бегут по золотым моим дорожкам,

по памяти в загашники дворов.

 

А я считаю: кошка, снова кошка...

Ведь в кошках мир особенно лилов.

 

Два счастья

 

Всё смотрит в небеса, а может выше...

Что облако – седая голова.

Дед крылья починяет древней крыше,

а птицы ждут – держите дерева…

 

А тут гнездовье на высокой груше

соорудил. Зовёт с собой, туда.

Цветной платок поправила: «Петруша,

а ты подумал? Скоро холода…»

 

Сидим, бочком друг к другу прижимаясь –

давно срослись, как небо и земля.

– А может, Петь, начнём гнездиться в мае?

Ворону растревожили зазря…

 

Пойдём домой… Мышиное исчадье

грызёт, поди, у книги корешок.

И мы идём – два счастья, два несчастья

под крышу, где нас аист бережёт...

 

Ранняя весна

 

Разговор нелепый – ни о чём…

О погоде, о своей житухе.

Как укрыть моркву от чёрной мухи,

где рассада лучше и почём.

 

У соседа нынче не клюёт,

но грибы нашёл, такое диво!

Рассказала про свою крапиву,

что супец отменный из неё.

 

Что война грибами пахнет. И...

земляникой спелой, дикоросом.

Скоро будет время сенокосов,

а потом заявятся дожди…

 

Прошептала: выживем, не трусь.

И неловко стало за свой голос,

словно по спине скатился полоз.

Ну, ты что? Мамулечка, мамусь...

 

Нынче очень ранняя весна!

Погоди, ведь не о том хотела...

Помнишь, птица над окном свистела?

Кажется, тогда я понесла…

 

Говорят, что дочка будет, мам...

 

Вечер

 

Котейка, коврик собирая в складки,

гонял по кругу солнечного зайца.

А осень целовала всех в макушку

и распускала кружева на прядки,

на паутинки, не жалея пальцев.

Оса крутилась возле сладкой лужи.

 

Казалось, разливает время мёды...

И крылья грациозно рассекали

густую, настоявшуюся лень.

Под солнцем наливался куст паслёна,

подвяливались кислые ткемали

и изменялись, будто чьё-то мненье.

 

Над чашкою, где запах амаретто,

соединился с горьким вкусом кофе,

витали струйкой мысли о потерях.

Стояло бабье золотое лето!

И вечер припозднился в светлой кофте,

ещё не веря в холод, всё не веря.

 

А ты поверил…