Владимир Роберта

Владимир Роберта

Четвёртое измерение № 13 (541) от 1 мая 2021 г.

Подборка: Миг свеченья неизбежен

* * *

 

Я

и зеркало.

То есть –

я

и я.

У каждого тишина своя.

У каждого темнота своя.

Друг перед другом –

я

и я.

 

У меня сигарета

и у меня сигарета.

Спрячу её –

никого нету.

Ни меня,

ни меня.

Ни огня,

ни огня.

 

Огонёк сигареты –

зрачки, как трубы.

Огонёк сигареты –

добрые губы.

Ещё затянулся…

Ещё раз…

И снова –

лицо в темноте,

как в тишине слово.

 

Огонёк сигареты.

Дымок кривой.

Вглядываюсь пристально

в себя самого.

 

Слушай, я!

Что за кислая мина?

Давай говорить,

как мужчина с мужчиной.

 

По моим глазам

нелегко разгадывать –

давай-ка сам

душу выкладывай…

 

Огонёк сигареты.

Дымок кривой.

Я

и я.

И нет никого.

 

Огонёк сигареты.

Раз…

Два…

Три…

Вот – душа моя.

Смотри.

Смотри!

Видишь, какая?

Руками не тронь!

Поздно – схватил я.

А это – огонь.

 

Огонёк сигареты

звёздами в стороны.

Быстро склевали их

чёрные вороны.

 

Дёрнулся в судороге

дымок кривой.

Темь.

И тишь.

И нет никого.

 

Темь

и тишь

свалились глыбой.

 

Спички…

Спички…

Спички найти бы.

 

* * *

 

Нарисую лес и речку,

Парочку весёлых крыш,

Нарисую человечка –

От цветка не отличишь.

 

Я, взрослея, не взрослею.

До сих пор во снах порой

Вижу злобного Кощея

С подлой Бабою Ягой.

 

До сих пор я вижу звёзды

В свежевыпавшем снегу.

Почему-то стать серьёзным,

Как другие, не могу.

 

Нарисую лес и речку,

Парочку весёлых крыш,

Нарисую человечка –

От цветка не отличишь.

 

* * *

 

Ей стать бы кому-нибудь близкой,

Впитать в себя мысли и чувства…

Ей стать бы любовной запиской,

Стать песней весёлой... иль грустной.

 

Она была белой и чистой,

Не знавшая красок и строчек…

Огонь был красив и неистов,

Был весел, был нежен и сочен.

 

Светилась в глазах его радость,

Был ярок он, полон был силы.

Взглянула… и с первого взгляда

Она, запылав, полюбила.

 

Я видел, как он её обнял,

Как он целовал её плечи…

Они были счастливы оба…

Минуту… но в ней была вечность.

 

И было ей вовсе не страшно

Собою испытывать вечность…

Она была просто бумажкой,

Я ею растапливал печку.

 

Она была белой и чистой.

Впитать могла б мысли и чувства…

Не стать ей любовной запиской…

И песней весёлой... иль грустной.

 

Она была пылкой и верной,

Познавшая в пламени радость.

Завидую ей. Я сгорел бы…

Но вспыхнуть для этого надо.

 

* * *

 

Тёплый снег кружит, пьяня.

Может, скоро вьюга злая?..

Как ты можешь знать меня,

Если сам себя не знаю?

 

Подо льдом волненье рек –

Их движенье не заметишь.

Может, добрый я, как снег,

Может быть, колюч, как ветер.

 

Под пьянящей теплотой

Нежности твоей и снега

Каждый шаг спокоен мой,

Но мне хочется побегать.

 

* * *

 

Похорони меня

в глухомани

своей души.

Похорони меня.

Свежим снегом

могилу мою припуши.

Похорони меня.

Ярким солнечным светом

могилу покрой.

Похорони меня.

Все несчастья твои

унесу я с собой.

Похорони меня.

Пусть могильный мой холм

будет нищенски строг.

Похорони меня.

Положи только камень большой,

чтобы встать я не мог.

Похорони меня.

Усмехнувшись,

одну лишь слезу урони на краю.

Похорони меня.

И один нераскрытый цветок

положи на могилу мою.

Похорони меня.

Чтоб на снежной груди моей

был он от смерти храним, –

похорони меня, –

согревай его вечно

дыханием тёплым своим.

Похорони меня.

Похорони меня.

Похорони.

 

* * *

 

Пробрал меня ветер до самых костей.

Пришёл я домой и улёгся в постель.

Спокойно текла моей крови река...

И вдруг я почувствовал рядом врага.

Во тьме затаился невидимый враг –

Окутал меня одиночества мрак.

И мне говорит он: «О, мой господин,

Сейчас мы с тобою один на один.

Доверься – тебя никогда не предам.

Входи в одиночества сумрачный храм.

Чтоб спрятаться сердцу, есть мгла и гранит,

А душу – тоска ледяная схранит.

Пусть ветер завистливый бьётся в окно,

Никто не увидит нас – в храме темно.

Выкладывай всё, ничего не храни,

Никто не услышит нас – мы тут одни».

Вошёл в его храм я. И будто ослеп.

Сказал ему: «Это не храм – это склеп.

Боюсь я тебя и твоей темноты».

А он мне: «Не бойся, ведь я – это ты».

Так больно сдавил моё сердце гранит,

Горячую душу тоска леденит.

И я заметался, как пойманный зверь,

Ищу темнотою укрытую дверь.

И враг мой сказал: «До чего ж ты горяч.

Тебе тяжело – ты немного поплачь».

Взглянув в темноту, я ответил врагу:

«Я плакать от боли своей не могу.

Могу, забывая про гордость и стыд,

От счастья заплакать, по-детски, навзрыд».

И враг отступил. Всё же, мрачность храня:

«Бываешь ли счастлив?» – спросил он меня.

 

Очнулся я. Комната света полна.

И яркое солнце стоит у окна.

«Давно тебя жду», – мне оно говорит.

И я, как ребёнок, заплакал навзрыд.

 

* * *

 

Мысль моя неудержимо,

Всё скорей, скорей, скорей,

Кружит тенями снежинок

Под ногами фонарей.

 

Миг свеченья неизбежен –

Накалилась добела...

И душистым снегом свежим

Тихо землю обняла.

 

* * *

 

Земля была вся в снегу.

Белая-белая.

И такое же небо.

И между землёй и небом

не было границы.

Но была разница.

Только в том,

что земля –

это земля,

а небо –

это небо.

 

Мы стояли в самом центре земли.

Она сказала:

«Давай уйдём в небо.

Пойдём-пойдём

далеко-далеко,

пока не придём в небо».

 

Я подумал,

что это было бы действительно хорошо –

сходить в небо;

но ведь это так далеко;

можно и не дойти;

даже точно, что не дойдёшь.

Я сказал:

«Не балуйся.

Не надо».

 

А она пошла.

Легко-легко.

Она такая маленькая, лёгкая.

 

Я пошёл за ней.

Тяжело.

Глубоко утопая в снегу.

Я такой большой, тяжёлый.

 

Она оглянулась и сказала:

«Оставайся на земле.

Ты не дойдёшь.

Ты не веришь,

и потому такой тяжёлый.

Ты не дойдёшь».

И ушла.

 

Я хотел бежать за ней,

но не смог,

потому что провалился в снег по пояс.

 

Я долго-долго смотрел ей вслед.

Она была уже далеко-далеко.

Так далеко,

что мне показалось –

она уже идёт по небу.

 

А потом от неё прибежал вечер

и

ничего не сказал.

 

Я похолодел –

неужели потерял её навсегда?

 

Но скоро от неё пришла ночь

и сказала:

«Смотри».

И я увидел, что вокруг меня белая земля,

а над землёй –

чёрное небо.

А над самым горизонтом –

звезда.

Я узнал её.

И, быстро выбравшись из снега,

пошёл в небо.

Легко-легко.

Не проваливаясь.

Потому что я был лёгким,

как ребёнок.

 

* * *

 

Ветер поднялся порывистый рано,

Мается, полный неистовых сил...

Вот уже небо – тяжёлое, рваное –

Обессилевший день уронил.

 

Носится снег. При дороге растерянно

Путником, сбившимся в бурю с пути,

Мечется тонкое голое дерево;

Хочет уйти... и не может уйти.

 

Борются с вьюгой озябшие плечи,

Руки находят последний изгиб...

Тяжкою ношей придавленный вечер,

Так и не выпрямившись, погиб.

 

Падают ветер и снег от усталости.

Дерево стонет… Как боль превозмочь?..

Нет, не надо, не надо жалости –

Дерево выстоит в эту ночь.

 

Выстоит в эту и в те – другие...

Ветер устало улёгся во тьму...

Дерево спит. Видит сны голубые...

Тише... Дайте погрезить ему...

 

* * *

 

Взобравшись по лесной тропинке

И подперев сосну плечом,

Приятно наблюдать снежинки...

И думать... думать... ни о чём...

 

Потом спуститься в город яркий

И накануне Рождества

Бродить по улицам и в парке,

И чуять радость естества...

 

Злой царь… Волхвы… Звезда повисла…

Всё в сказке дивно неспроста…

А в чьём рожденье больше смысла –

Снежинки?.. Дерева?.. Христа?..