Владислава Мицукова

Владислава Мицукова

Четвёртое измерение № 36 (564) от 21 декабря 2021 года

Подборка: На вершинах холмов

* * *

 

Она взмахнула длинными руками

с коротенькими линиями жизни

мир замер

миг

и снова задрожала

кардиограмма света на воде...

 

Кружечка

 

«...из тебя пили и будем пить»

Из меня – пить.

«тебя никто не обязан любить»

Никто не обязан

Любить.

«тебя обязаны чистить и мыть»

Меня обязаны мыть...

Значит

никто не имеет права

меня бить!

«Пили. И будем пить».

Вы обязаны меня чистить и мыть!

«а никто не обязан тебя любить»

 

* * *

 

Умываешься утром,

чтобы встретиться со своими стихами,

написанными вчера.

А они

не дожили до утра.

 

Невозможно их видеть, каждого, кто зачах

И сейчас, заново их зачав,

 

Каждый час

проверяешь…

 

* * *

 

У сфинкса асфиксия

не дышит и блюёт

И солнце пляшет в Стиксе

Да рыба не клюёт

 

Под лодкой

мокнут тени,

телесных плоскостей,

полны холодной лени

черней ночных вестей.

 

Сия минует чаша,

сияя вся до дна,

редеют тени,

чаще толкаясь в высь со дна

 

Туда, где слепнут козы,

поникли васильки,

где падают стрекозы, коровки мотыльки

Июльских звёзд.

 

И гаснет

Твой взгляд в глазах кота

Слегка слепой, но ясный

А тишина не та.

 

Морковь, картофель, волосы

помыть

кровать помять,

сорвать беззвучно голос и...

И яблоко сорвать

 

И Лорка с авторучкой

мерцает, а молчит

Лаура машет ручкой

корова не мычит

 

Вой в иудейский профиль

Бог говорит, горит...

А мне – не этот профиль

Я не учил иврит

 

Сонет о любви

 

Я забуду тебя в порту,

Как забуду писать стихи –

Очень скоро. Но вот по рту

Ходят звуки глухи; лихи

Поцелуй. Но не в бровь, а в глаз.

А потом – междутьма, зима...

Но сейчас лишь на море лаз

Нам оставил Амор, сама

Я аморфна. Но ты так твёрд.

Каждый слог – командора шаг.

У воды я в пальто, ты наг

Мои губы узки, как фьорд

Твои руки дрожат, как флаг...

Свет белее любых бумаг.

 

Травести

 

Пожилая актриса театра комедии, травести,

Пережив супруга и сына

С нежностью проживает мальчиков

Тощих и тонконогих:

мороженщиков и партизан...

А один учитель из зала

Пожилой человек Костыгин

Глядит на сцену

И видит не мальчика, а седую хрупкую девочку

В тайне

Желает кормить её апельсинами

И носить на руках...

Услышав об этом,

Она обронила цветы,

Расплакалась горько и быстро,

Как плачут актрисы.

Взяла себя в руки.

«Значит, все правда…»

Она никуда не годится

Ведь сколько не видь свои ноги по-детски худыми и быстрыми

На выходе:

скука.

Сломанная неправда

С тех пор каждый раз

Он просит ребят

Скользнуть за кулисы шепнуть ей на ушко, мол

«Вы – настоящий мальчишка!»

За пачку пломбира.

«Бабушка, вы настоящий мальчишка!

Сначала я даже не понял, что вы старушка.

Только потом,

когда смотрели и разговаривали»

 

* * *

 

11 школьных лет

обижали девчонку

А она

в 12 часов превратилась в женщину с сильным голосом

И теперь

объявляет остановки в автобусах

Остановка: улица юности

остановка улица мужества

остановка: школа глухонемых

Голос совести

Слышу один я.

Никто из друзей не катается на автобусах.

 

* * *

 

1.

Обиженная девочка в шкафу

и солнце лижет зеркало напрасно.

Внизу болеет снег,

готовят праздник.

И чистит ветер

чёрную стопу

лежащего в песочнице...

Поэта.

 

2.

Любуясь болью чуешь что живой

с самим собой пошутишь: что же вой?

когда собой затушишь сигарету

и детским «ой» потешишь землю...

Это?

Или вот эта фальшь, когда поёшь

Дают яйцо сырое: «на, поешь»,

но поедом съедаешь чью-то плешь

И к поездам внимательней...

 

И горше

становится язык родной во рту.

И ты до полусмерти в полустрахе.

И если сердце – красная тряпица,

как вытащить её из под рубахи?

 

3.

Заплаканная девочка впотьмах

луна не светит

Тает снег и дата

И ветер бьёт лежачего

солдата.

 

* * *

 

Фагот не спит,

Коровьев щиплет травку

А между ними – зеркало пустое

– Идём, идём, не обращай... «Постой, я…»

скорей, бегом, бегу: беги! «Простоя

мы не хотеть!»

Он сам на нас свалился

как плотный купол ласкового неба.

Проси теперь чего-нибудь простое,

чего не будет там стишка иль хлеба

А где луна на части развалилась,

ты развалился не дождавшись сна…

«Весна в Москве до ужаса пресна»-

– воскликнул некто, просыпаясь в клетке,

пытался снять костюм, пытая ветки

скрещённых рук

Смешной, мы – умирали

«Не время!» – он – «два года, погодите! Сейчас свершится шутка!»

– Шутка?

– Шутка!

Заговорю: и ничего не будет

(пожалуйста, пусть ничего не будет!)

Я говорю!»

Вдруг ничего не стало:

(и камни, утонувшие без звука

«Какие сны тебе приснились, Гамлет?

Никто не спрашивал и некому ответить»

«А что же будет дальше? Что же дальше?»

«А дальше тишина»

И подо Ржевом:

«Без головы ты более не личность»

Кусаю тебя в пятку на Масличной –

ты – в небытье, я, знаешь, в бытие…)

Он судорогой свёл концы с концами

И ничего такого

Как минуту

назад

Вперёд трамвай бежит и время,

остановившись сердцем завелось.

Он закричал, но ласково усталость

Склонило тело к паре мёртвых тел

И эхо растворилось,

но осталось:

Я НЕ ХОТЕЛ

Я – НЕ ХОТЕЛ

Я НЕ ХОТЕЛ

я не хотел!

я не хотел! –

Осталось

в июньском сне.

«Ну ладно уж, забудьте»

Всё ты забыл:

«forget – forgot- forgotten-

forgive.»..

 

А я вот помню, мне не страшно

я тоже забыла, но помню башню.

Светло под куполом

и я лечу, лечу

Тебя от небытья лечу, лечу…

 

И иногда чего-то – да хочу.

Безудержно желается чего-то –

притворства иль хотя бы анекдота...

Под куполом отчаявшийся голос:

«Я пошутил: я больше не шучу».

 

По Островскому

 

Умирала актриса

среди

чёрных вод

моря Чёрного.

Чайки кружили.

«Пусть Лариса

вступает в последний вельбот!» –

операторы дружно решили.

«Нужно снять с неё

платье» –

сказал режиссёр –

Слезы крупные крупно снимая»

И волна солона,

Крепкий ветер остёр

А Лариса немая,

Немая.

Крест сжимая в руке,

Повторяла внутри:

«Как за городом с Господом жили…»

За ладонь без прожилок, блесну в кулаке

Тросом заживо к лодке пришили

И, нагая,

дрожала в щербатом нутре

И на «три»

все рекла, выгорала

«Там не слышно, там чайка орала!» –

посидев за стаканом мерла,

Сцену заново снять порешили

Глядь:

актриса уже умерла.

 

На вершинах холмов

 

На вершинах холмов холодает.

Светает.

Ты, святая, как в пене морской, в белизне одеял.

А над нами лампа витая

И коршун витает

Над холмами,

Что вечером

Первый мороз обуял.

И, они, поседевшие за ночь,

Смыкаются с небом.

Эталонами тронутой, сине-немой красоты

Любовался бы я,

Если б верил, что живы

под снегом

На вершинах,

изнежены осенью южной, цветы.

Ты лежишь,

Разметавшись,

Раскрывшись

в предутренней неге.

Лепестковые пальцы

на тёплую грудь

положа

И не страшно тебе онемение синего неба,

И не жутко, что коршуны стаей над крышей кружат...

Мне мешают уснуть

Тишина,

Электричества сбои,

Этих жарких перин над тобой леденеющий цвет

Будет чёрная ночь –

Я закрою тебя собою

Но ступает на землю

Слепяще-холодный рассвет

И отчаянный стон мой

Поймёт

и уймёт только море

И умаянный лоб умоет

холодной волною –

Только морю покоя и стыли и устали нет...

 

Поэзия

 

Поэзия – игра на раздевание

Для дураков искусных и искусственных.

Там женщины, мужчины –

Все играют

Благослови их немощи и мускулы

В огромной жаркой бане,

Боже, там они

Кричат, смеются, хвалятся, целуются

Там старость с неотрезанными пуговицами

И юность – голь с синюшными губами,

Там взрослые придерживают маленьких,

Чтоб, зазевавшись, те не поскользнулись, и...

Ты не пускай на них грозу внезапно

Пускай успеют завернуться в полотенца.

 

Детская поликлиника

 

Детские крики аккуратно сползают со стен,

Материнскими словесами расчёсан воздух

Голубые глаза врачей,

Их бездонные лица...

Грубые руки сестёр, их дутые кольца...

Небо темнеет,

Падая на грачей.

В получтении, полусне затекает очередь

В закуток, где белеет

Привив(трав)очный кабинет,

С остывающими слезами

Поодиночке

Дети заходят,

Медля, как кровь из вены...

Хлопают двери,

Тепло выдыхая в холод

Люди шагают

По снегу сквозь тёмные скверы,

Прижимая к груди

Свёртки в комбинезонах,

Прижимая к руке ватку и леденец...

Мне шестнадцать.

Я прихожу забирать документы из детства.

 

* * *

 

Так поёт китаянка в баре

Песню любви к луне и телу

Зарывание пальцев в сырую землю

Подставление шеи свету

Так вода набрасывается на птиц и ступени

Дрожь в животе и ветер –

Глотаешь воздух

Плещется шаг и руки

В голубом свете

Идёшь: я живой

И идёшь,

и дышишь и смотришь,

Просыпается: «я живой»,

светится во все стороны

Подкрадывается и ёкает.

Тишина вокруг.

Только воды текут,

и утка мигает.

 

Рассвет (Е.М.)

 

Небеса расступились.

Распускался алеющий день

Над безлюдной аллеей

и синей солёной водою.

Время встало,

Отбросив на землю

неважную тень.

Я тянулась на свет,

Только море сверкало слюдою

И огромные брызги бросало, лаская ступень

В полутёплых волнах белый ялик блестел...

За горою

Засыпали дома

И, усыпано мелкой звездою,

Небо снегом крошилось

На дых лубяных деревень...

Время тихо качнулось:

И выросла тень, потемнела

Точно тело моё.

Я за вьюгой иду, за судьбою.

След от лёгких ступней

Высыхает на тёплых ступенях.

И монетка-гимнастка

Чернеет под сердцем прибоя...