Юрий Топунов

Юрий Топунов

Все стихи Юрия Топунова

Аллюзия

 

Два булавочных укола,

Два зрачка.

Мир не видывал такого

Простачка.

Ведь вначале было слово, –

Что за спор!

Вплоть до мига рокового,

До сих пор.

 

Сколько лет взводили храмы

На крови,

Сколько лет гнусили хамы

О любви;

По кресту текла, стекая

Столько лет,

Ало-красная святая,

Словно бред.

 

Но вначале было слово,

А потом –

Наконечника стального

В горле ком,

И терновый вкус на корне

Языка,

И горящая, как в горне

Зверь-тоска.

 

Ох, оставьте вашу речь, –

Не оправдать,

Будто было не сберечь,

Не удержать.

Вот прищурен из-под кепки

Добрый взгляд;

Как пойдёт рубить, то щепки

Полетят.

 

Два булавочных укола,

Два зрачка.

Мир не видывал такого

Простачка.

Ведь вначале было слово, –

Вслед топор!

Вплоть до мига рокового,

До сих пор...

 

В тумане

 

Кто ты, Дева из тумана –

вихри чёрные волос,

в платье, вытканном обманом,

словно кровью, что из раны

капает весной с берёз.

 

Кто ласкает твои пальцы,

припадая к ним слегка?

И несутся облака

в клочьях пены на боках,

и белеет небосвод,

как холст на пяльцах.

 

Кто ты, Дева из тумана –

родники печальных глаз?

С гибкостью звериной стана,

кожей, пахнущей шафраном,

проплываешь мимо нас.

 

Вновь мелькают чьи-то тени,

не касаясь и маня,

и густой туман кляня,

тихо падаем с коня

и надеемся

обнять твои колени.

 

Кто ты, Дева из тумана –

Вихри черные волос?

С кожею влекуще пьяной,

без малейшего изъяна,

белой, как кора берёз.

 

Подойдёшь ты тихой тенью,

наполняя нас тоской,

и недрогнувшей рукой, –

«Со Святыми упокой» –

как детей

прижмёшь к своим коленям.

 

 

* * *

 

Гвардеец-франт, блестящий офицер,

Кутила, мот, повеса и картёжник,

В гордыне ощетинившись, как ёжик,

Не раз ногой ступавший на барьер.

 

Что так обеспокоило тебя,

Что ты, оставив карты и забавы,

Нашел приют под кронами дубравы,

С глазами, полными туманного огня?

 

Какая мысль вдруг осенила ум,

И душу так нежданно осветила,

Что запылав, как вечное светило,

Воскликнул радостно священное ОУМ.

 

И тихо лёг между лесных стволов,

Вознесших в небо трепетную душу,

Объединивши море, небо, сушу

И человеков – в свой земной улов.

 

Гвардеец-франт, блестящий офицер,

Кутила, мот, повеса и картёжник,

В гордыне ощетинившись, как ёжик,

Не раз ногой ступавший за барьер.

 

* * *

 

Закат плыл фиолетовою дымкой

в агонии минут последних дня;

и ранами Христовыми садня,

летел журавль стокрылой невидимкой.

 

Взбивая пену мелких облаков,

перемешав и время, и пространство,

одетый в белокрылое убранство,

он плыл туманом безмятежных снов.

 

В немой молитве судоржно застыв,

деревья ветви голые взметнули

и предзакатным вечным сном заснули,

ничто не позабыв и не простив.

 

А он летел легко и высоко,

сам превращаясь в звёздное сиянье;

и это было полное слиянье

мечты и яви белых облаков.

 

И виделась Судьба нам триединой

в закате догорающего дня;

последний луч, сверкающий и длинный,

а на конце – давящая петля.

 


Поэтическая викторина

Колокольный звон

 

Печальный звон колоколов

в закате, лишь возникнув, тает,

туманом белым проплывает

поверх опущенных голов,

слегка дрожит и исчезает.

 

Мерцают свечек огоньки

и лики будто оживают,

глаза, что души нам пронзают,

горят во тьме, как угольки –

то вспыхнут враз, то затухают.

 

А небо светится едва

и тихо-тихо умирает.

В тоске кузнечик причитает,

но не понять его слова.

И выпь безудержно рыдает.

 

И мягкий ветер на бегу

взрывает шум листвы осины,

такой тревожный и красивый,

как колокольчик на лугу;

он прочит зимнюю пургу.

 

Печальный звон колоколов

звучит, как уходящих души.

Он, вроде, никому не нужен,

но так велик его улов.

Прощальный звон колоколов.

 

* * *

 

Лежит мой путь сквозь мрак

непознанной души

и искры от костра

в ней выжигают знаки;

их не могу прочесть

я в паутине лжи,

и вот бредут в бреду

мечты и зодиаки.

 

Лежит мой путь вперёд,

а может быть назад

и вверх, и в глубину,

и в смысл да и в бессмыслье,

и слёзы на глазах,

когда вишневый сад

теряет на ветру

сон лепестковых мыслей.

 

И я бреду, бреду

по выжженной стране

сквозь дым и суету,

сквозь однотонность будней.

Мой Бог, прошу скажи,

назначено что мне?

– Светить, мой друг, светить,

как не было бы трудно.

 

Я в этот мир пришёл

с вопросом на устах:

о Господи, скажи,

где можно приклониться?

Он мне глядит в глаза

и отступает страх:

– Нигде, ты на Земле

залётная жар-птица.

 

Молитва

 

Мне б хотелось уйти

Незаметно, как сон,

Чтоб никто не увидел

Моих похорон

И чтоб в доме моем

Отвечали всегда:

«Он недавно ушел,

неизвестно куда...»

 

Мне б хотелось уйти

Легким взмахом крыла

Или криком над снежной

Вершиной орла,

Раствориться в прозрачном

Дыхании гор,

Превратившись в сияющий

Синий простор.

 

Мне б хотелось уйти

Незаметно, как взмах,

Мне б хотелось уйти,

Исчезая, как крик,

Как святое дыханье

На детских устах,

Как на Вечности лике

Единственный миг.

 

Моя жизнь

 

Я родился здесь, вырос и жил,

Барабанил в отряде «зарю».

И под звуки оркестра ходил,

Воздавая хвалу Октябрю.

И учили меня чистоте,

Опуская бессильно глаза,

И писал я на чистом листе:

«Есть кто «против»? Нет, все уже «за».

 

И мне страна объятья раскрывала,

Грозя шутливо пальцем, что не так...

Но это было. Было лишь сначала

Пока я был молоденький дурак.

 

Но годы шелестели, как страницы,

Срывая позолоты мишуру.

И замирали в ужасе убийцы,

Когда срывались маски на миру.

И я в родной стране себя изгоем

Почувствовал среди родных пенат.

А мимо люди шли колонным строем

В надежде, что постоят город-сад.

 

И мне страна тяжёлыми ногами

Топтала душу, весело смеясь.

И говорила: «Это – между нами,

А для толпы – ты рыцарь мой и князь!»

 

И я побрёл на свет Звезды далекой,

Не замечая крови на губах,

Среди людского моря одинокий,

Неся свой крест и разрывая страх,

В глазах пылает зарево Востока,

Хоть посох еле держится в руке,

А сердце точит червячок порока,

Испитый в материнском молоке.

 

И мне страна змеёй обвила шею,

И взгляд от глаз её не отвести...

О Боже, научи – и я успею

Удар кривого зуба отвести.

 

 * * *

 

Мы часто ставим на года,

Ведь сединой нас Бог отметил;

И светит нам в глаза Звезда,

И паруса ласкает ветер.

 

Листаем старенький блокнот,

Но телефон звенит в пустыне;

Никто там трубку не возьмёт,

Напрасно кофе в чашках стынет.

 

А синий дым плывёт, плывёт

И вьётся локон в пальцах тонких,

И тронула улыбка рот

Прекрасной женщины-ребенка.

 

И в тишине прошедших дней

Бессильно руки задрожали,

И думаем мы лишь о ней,

Причине радостной печали.

 

И мы всё ставим на года,

Стерев с лица потерь приметы,

Чтобы светила нам Звезда

И отражалась в водах Леты.

 

 

* * *

 

Не бойся, друг мой, умереть.

ведь всё равно, Она придёт

и грянет труб зелёных медь,

и мы отправимся в полёт.

 

В последний путь последний раз,

последний взгляд печальных глаз,

последний смех, последний крик,

последний вздох, последний миг.

И чьих-то слёз тепло и боль –

щемящая на ранах соль,

и лиц знакомых белизна,

и гор бесстрастные глаза.

Под нами Мир, над нами Свет,

и ни часов, ни дней, ни лет,

ни гроз, ни снега, ни дождей,

а главное – там нет людей...

 

Не бойся, друг мой, умереть –

ведь всё равно Она придёт,

и задрожит земная твердь,

свершая времени отсчёт.

И Мир пребудет без тебя,

не ощутивши твой уход,

и ночь придёт на смену дня,

а мы отправимся в полёт.

 

Ни о чём

 

Листья,

летящие в выси,

тихо

поют под Луной.

Звёздною

пылью повисли

чьи-то

неспешные мысли,

бродят

ночною тропой.

 

Руки

плетутся в движеньях,

пальцы

бегут по ладам.

В мягких

извивах кореньев

льётся

нездешнее пенье,

словно

скользит по годам.

 

Сколько

осколков мелодий

в Вечность,

звеня уплыло...

Краски,

забытые вроде,

снова

упорно выводит

чьё-то

шальное перо.

 

В небе

заметно смятенье,

тучи

плывут над землёй.

Ветви

раскинули тени,

будто

куда-то ступени

манят,

ведут за собой...

 

Окончен бал

 

Окончен бал, уже погасли свечи,

Прощальный взмах вспорхнул, как снегири;

И нежно я веду тебя за плечи

Через весь дом, целуя у двери.

 

– Спокойной ночи! – и закрылись двери,

И путь мой вьётся дальше, в Никуда,

Но я не чувствую ни боли, ни потери:

Чужой я между вами, господа...

 

И оторвав свой взгляд от тёмных окон,

Где плёл в тиши узор из льда мороз,

Ласкаю я рукой холодный локон

Моей Судьбы сверкающих волос.

 

Но и в лучах сочувственного взгляда,

Что дарит мне далёкая звезда,

Всегда звучит единственная Правда:

Чужой я между вами, господа!

 

Окончен бал, дымятся в люстрах свечи,

Прощальный взмах взметнулся и повис;

Ещё звучат и музыка, и речи,

Цепляясь за узорчатый карниз.

 

А мне опять шагать в пустыне дома,

Где шелестят портьеры, как всегда,

И фраза, что до боли мне знакома:

Чужой я между вами, господа...

 

Память

 

Когда вдруг повстречаются глаза,

рука к руке – о, нет – не прикоснётся,

лишь что-то лёгкое меж нами пронесётся

и по щеке покатится слеза.

 

В каком миру, когда встречались мы,

где были близки, дружны иль враждебны?

Делили у костра кусочек хлебный

иль просто пожалели грошик медный,

забыв: «Не зарекайся от сумы».

 

А может быть, в объятьях жаркой страсти

мы задыхались, наслаждаясь счастьем.

 

Когда вдруг повстречаются глаза,

начнут всплывать перед тобой виденья

в причудливых извивах, как коренья

и неотступные, как майская гроза.

 

Неуловимым запахом духов

иль опьяненьем древних благовоний

тебя пронзит в пылу лихой погони,

в душе Священный колокол зазвонит

и сразу стихнет дробный звон подков.

 

А конь твой побредёт без принужденья,

оставив радости, желанья и мученья.

 

Когда вдруг повстречаются глаза

среди толпы, бушующей над бездной

и станет всё предельно бесполезным,

сто будет против и один лишь – за...

 

И вот тогда из глубины веков

в душе искринка памяти проснётся,

перед глазами Вечность пронесётся,

рука руки нечаянно коснётся,

душа освободиться от оков.

 

И осенит вдруг в этот миг прозренье,

что ты вне власти Смерти и Рожденья.

 

Под шелест книг

 

Листы старинных книг тихонько шелестят.

А переплёт скрипит и пред туманным взором

там буквы ровно в ряд

шеренгами стоят,

слагаяся в слова движением нескорым.

 

И смысл неясных фраз является из тьмы,

как вспышки дивных звёзд на бархате небесном,

и буйный свет Луны,

и отзвуки весны,

и вечный шум сосны, и скука в ходе крестном.

 

Но свет иконных глаз с тоской глядит на мир

и рвётся пополам церковная завеса;

в сиянии порфир

поёт дьячок псалтырь

и ладана дымок окутывает чресла.

 

Но гаснут над землей священные огни,

и снова в небеса взмывает глас Пророка:

«Или, Или!

Лама савахвани?»*

И кровь вместо слезы вновь катится из ока.

 

---

*Боже, Боже! Почто ты меня покинул?

 

Полёт над Голгофой

 

Ветра порывы

                        из Мёртвого моря

тайну скрывают

                        в текущих песках,

песню рождая,

                        струят в небесах,

белого солнца

                        мелодии вторя.

 

А на Лысой Горе зацветает миндаль,

толпы праздных зевак

                        разноцветно-нахальны

и я знаю, что всё это очень банально,

но рассвет наступает,

                        а следом – печаль.

 

Смотрят на мир

                        нежно-грустные лики,

взгляд отвести

                        невозможно от них

и проникает

                        Божественный стих

сквозь суету

                        и молитвы и крики.

 

А на Лысой Горе полыхает закат,

зажигая огни

                        алтарей и витрины;

и мне хочется верить, что все мы невинны,

но звенят в тишине

                        лишь молитвы цикад.

 

Вьются узкие улочки

                        серой змеёю,

чешуёю булыжника

                        влажно блестят;

и до неба дотронуться

                        гордо хотят

купола золотые,

                        плывя над землёю.

 

А на Лысой Горе плачет ветер без сна,

вырезая узоры

                        из лунного света.

И луна, в чем-то бледно-жемчужном одета,

по дороге бредет

                        безнадёжно одна.

 

Причитание

 

О, Господи! Остави мне грехи,

чтоб я к Тебе мог чаще обращаться,

на лики глядя, тихо улыбаться,

но все ж любил и женщин, и стихи.

О, Господи! Остави мне грехи.

 

О, Господи! Испытывай меня,

чтоб выковать, как сталь, шальную душу;

и если все каноны я нарушу,

то дай мне шанс, хоть до исхода дня.

О, Господи! Испытывай меня.

 

О, Господи! Прости долги мои,

хоть и не много, но кому-то должен;

да и Тебе, как помню, правый Боже,

я задолжал. Прошу, их не таи!

О, Господи! Прости долги мои.

 

О, Господи! Не дай мне замолчать –

пером и кистью, даже просто жестом.

и пусть в Твоих руках я буду тестом,

не налагай мне на уста печать.

О, Господи! Не дай мне замолчать.

 

О, Боже! Не бросай наш грустный Мир.

Он, как дитя барахтается в луже,

и если даже он тебе не нужен,

оставь ему сияние порфир.

О, Боже! Не бросай наш грустный Мир...

 

 

Пути неисповедимые

 

Тропинки, дороги, шоссе, автобаны

Плетут по земле свои сети-капканы,

И мчат по ним люди, гонимы Судьбою,

В безмерной гордыне любуясь собою.

 

И мили, и лиги, и километры

Несутся навстречу блуждающим ветрам,

Глотая безумное это движенье,

И в цепи слагаются чёрные звенья.

 

А люди не видят, а люди не помнят

О мудром молчании сумрачных комнат,

И шепот страниц пожелтевшей бумаги,

Как капли единственно истинной влаги,

 

Что тихо текут по незримым извивам

Серебряных русел, влекомых приливом,

И в кровь проникающих звездным мерцаньем,

И Жизнь утверждающих Тьмы отрицаньем.

 

Но много тропинок блуждает по Свету

И ищут свое заплутавшее лето,

И каждая манит и падает в ноги

Степным миражом настоящей дороги.

 

А люди не видят, а люди не знают,

Что в этих сетях они души теряют,

Блуждая в туманном обмане тропинок,

Бредя мимо истины Света росинок.

 

Тропинки, дороги, шоссе, автобаны

Плетут по земле свои сети-капканы,

И мчат по ним люди, гонимы Судьбою,

В безмерной гордыне любуясь собою.

 

Реквием

 

И завернувшись в чёрный плащ,

Сбивая ноги в бездорожье,

Сквозь суету и правду ложи,

Бредём во тьме российских чащ.

 

Гудят, гудят колокола

Под куполом небесной сини

И над распятою Россией,

Как поминальная хвала.

 

А вдоль проселочных дорог

Кустов терновника дрожанье,

Мольба прощенья, причитанье...

Он не виновен, видит Бог!

 

Он не виновен, – то Судьба

Быть возложенным на невинных

И звон колоколов старинных

Его прощенье и мольба...

 

Над всей землёй дрожит туман,

Запеленавши в саван души;

Он ест глаза, вползает в уши,

Скрывая горечь страстных ран.

 

Но гвозди ржавые в руке,

Как память, канувшая в Лету,

И тридцать первая монета

Блестит у ног в сыром песке.

 

Рисунок

 

Контраст белых стен и безоблачной сини.

Глаза отвести невозможно от линий.

И Солнце на стенах горит отраженьем,

сплетая въедино покой и движенье

и маревом воздух плывет в томной лени,

ломая и морща крутые ступени.

 

Но бьются на части оконные стекла,

слагаясь осколками в драмы Софокла,

в себе отражая и судьбы, и лики,

и дрожь вееров, и кинжалы, и пики.

И тихо скользят, протекая сквозь пальцы,

узор вышивающих нитью на пяльцах.

 

Глубокие тени ресниц на ланитах

скрывают в глазах, что еще не забыто,

и локон в руке змейкой тонкою вьется,

как будто волнуясь, струится и рвётся.

Плывёт тишина в ярком свете агоний

и нежится в мягкой прохладной ладони.

 

* * *

 

Страна, где жить невмоготу,

А умереть не по карману.

И вот несём мы маету

По дальним и не дальним странам.

 

Бредём, бредём, не чуя ног,

Сквозь дебри времени в пространстве,

Лакаем виски, ром и грог

И плачем об утраченном гусарстве.

 

И, сидя где-то в баре, в уголке,

О родине рассказываем шлюхе,

О домике в степи, на бугорке,

И матери. Живой пока. По слухам.

 

И разорвав на шее воротник,

Кричим, что жить так дальше невозможно;

И ладанки целуем тёплый лик,

Крестясь неистово, ругаясь осторожно.

 

Продрав глаза, уставясь в потолок

Чужой меблированной квартиры,

Мы вспоминаем, что сказал Пророк,

Иль Мессия, иль кто-то из сатиры...

 

Берём билет. И выйдя на перрон,

Вдохнув ноздрями сладкий дым отчизны,

Уже готовы снова сесть в вагон,

Не ощущая в сердце укоризны

 

Перед страной, где жить невмочь,

А умереть не по карману,

И все бредём в угаре пьяном

И день и ночь, и день и ночь...

 

Творение

 

И свершил Бог к седьмому

дню дела Свои...

«Бытие». Глава 2

 

Был замысел и было воплощенье,

в горячке бился мозг, стучал в виски,

кровь в жилах доходила до кипенья

и глина плавилась под пламенем руки.

 

И в темноте неясные виденья

плясали, словно тени от костра,

но в этот миг ворвалось озаренье –

между Душой и Разумом искра.

 

А в мириадах отражений

лился свет

и появилося движенье

дней и лет.

 

Был замысел и было воплощенье, –

материализация идей,

вселенной пульса ровное биенье

уравновесило пылание страстей

 

и пламя ткало мира покрывало,

срывая с плеч накидку темноты,

и всё, чего смертельно не хватало,

вдруг появилось в ликах Красоты.

 

Но множились, мерцая,

отраженья,

вплетаясь в лики Майи

и круженье.

 

Был замысел и было воплощенье,

и вспышки света раскололи тьму,

тысячелетья длилося мгновенье,

но лишь мгновеньем виделось Ему.

 

И было рук уверенных движенье,

слиянье воли Мира и Души:

был замысел и было Сотворенье,

зачатое в безвременной тиши.

 

И в день Седьмой настал

покой,

по сердцу полоснув

тоской...

 

 * * *

 

Целуя оклад потемневшей иконы

И грея в руках рукоятку клинка,

Мы гнев свой возводим в Святые Законы

И хмуро по небу плывут облака.

 

В забвенье уходят седые скрижали

И новых пророков звучат голоса,

Они призывают к отмщенью и стали

И пламенем адским горят их глаза.

 

В раздумье лампадка чадит у иконы,

По лику катится Святая Слеза;

И клонятся долу кудрявые кроны,

И рвётся из тучи шальная гроза.

 

Но тонут копыта в разбитых дорогах

И красные маки цветут на висках,

И клячи убогие в нищенских дрогах

Останки хоронят, как годы в веках.

 

Целуя оклад потемневшей иконы

И свечку ловя глубиною зрачка,

Мы напрочь забыли Святые Законы

И горло сжимает стальная рука.

 

Элегия

 

Идёшь и ждёшь...

А Вести нет и нет.

и взгляд скользит за муравьиным бегом.

И льётся дождь

на свете много лет,

являя связь между Землёй и Небом.

 

Вон ласточки мелькают над рекой,

спешат прожить прекрасные мгновенья;

и, опершись на чёрные коренья,

цветы приносят в душу нам покой.

 

В руке свеча...

Вдали звезда мерцает

то приближаясь, то меняя цвет.

И крик сыча,

взвиваясь, затихает,

тая в себе надежду на ответ.

 

А в тишине, гуляющей без платья,

цикада ткёт из Времени печаль

и падает на землю тихо шаль

туманного пушистого заклятья.

 

Идёшь и ждёшь...

А Вести нет и нет.

И взгляд скользит за муравьиным бегом.

И льётся дождь

на свете много лет,

являя связь между Землей и Небом.

 

 

 

…о Пророке

 

И крест свой бережно нести

нам завещание оставил,

сказав последнее «прости»,

хотел Он в небо вознестись,

но возвратился. Против правил.

 

Кричал Он: «Не убий, а то

найду и под землёй достану!»

Змееплетущимся хлыстом

вода шипела под мостом

и ветер рвал его сутану.

 

Ревел звероподобный век

в крови по горло, даже выше.

И плакал Богочеловек,

прервав на миг свободный бег,

сквозь рёв тот музыку услышав.

 

И позабыв страданье тел,

стряхнув с сандалий клубы пыли,

он тихо-тихо прохрипел:

«Не поступай, как не хотел,

чтобы с тобою поступили...»

 

И крест свой бережно нести

нам завещание оставил.

Сказав последнее «прости»,

хотел Он в небо вознестись,

но возвратился. Против правил.